Дело о всех мерзавцах

— Мы готовы встать на вашу защиту, — замурлыкал второй, пухлый. — Дело, судя по вашим эмоциям, обещает быть громким. Но, как уже сказал мой коллега, нам нужна конкретика. Десять рублей авансом и ещё двадцать по завершении. Пятьдесят, если дело дойдёт до Сената. Мы, разумеется, сделаем всё возможное, чтобы оправдать ваше доверие.

Десять рублей!

У него не было даже двух! Он и три-то копейки едва нашёл бы, если обыскать все карманы.

Виктор Иванович побледнел, потом покраснел. Кровь прилила к лицу, и он почувствовал, как уши горят, как на лбу выступает пот. Мерзавцев, оказывается, куда больше, чем он думал. Они повсюду. Они и здесь, за этим столом. Они сидят в дорогих сюртуках, едят булки, пьют чай из фарфоровых чашек, и смотрят на него, как на пустое место. И они даже не скрывают своего презрения — потому что знают: он нищий. Он никто. Он даже десять рублей не может заплатить.

Он уже открыл рот, чтобы разразиться тирадой — он чувствовал, как слова копятся внутри, готовые выплеснуться, как лава. Но тут случилось неожиданное.

— А я согласен защищать вас бесплатно! — громко выкрикнул четвёртый, молодой человек в круглых очках.

Голос его был звонким, молодым, почти мальчишеским, и он прозвучал так неожиданно, что все повернули головы в его сторону.

Он встал из-за стола — худой, нескладный, с торчащими из-за ушей волосами, с ромашкой в петлице, которая выглядела смешно рядом с дорогими галстуками коллег. Очки его были круглыми, в металлической оправе, и когда он встал, они съехали набок, и он поправил их привычным жестом — тыльной стороной ладони.

— Мы обратимся в суд с иском! — продолжал он, повышая голос. — Да, формулировка неконкретна, но это поправимо! Мы можем начать с одного обвинения, а потом расширять дело по мере поступления доказательств! Главное — начать!

Виктор Иванович опешил.

Он перевёл взгляд на говорившего. Юноша, почти мальчик, с наивным видом, в дешёвом, но опрятном костюме — сукно было недорогим, но чистым, воротничок свежим, ботинки начищенными. В петлице торчала ромашка — обыкновенная полевая ромашка, которую он, должно быть, сорвал по дороге на работу. И глаза его — они горели. Не как у маслянистого — холодным, расчётливым огнём. А как у человека, который верит. Который действительно верит в то, что говорит.

— Меня? Бесплатно? — переспросил Корякин, чувствуя, как внутри что-то дрогнуло. Как будто в темноте зажглась свеча. Маленькая, слабая, но настоящая.

— Да, — решительно кивнул юноша, снова поправляя очки. — Я берусь за ваше дело безвозмездно. Мы всех их выведем на чистую воду. Всех до единого. Я обещаю вам.

— Но позвольте, коллега, — начал маслянистый, и голос его потерял сладость. — Это нарушает все правила нашей практики. Мы не можем просто так браться за дело без гонорара. Это, простите, непрофессионально.

— Я так решил! — отрезал юный адвокат. И в голосе его послышалась такая твёрдость, что маслянистый замолчал, только дёрнул бровью.

Он снял очки и протёр их тыльной стороной ладони — этим жестом он, видимо, привык делать паузу, когда хотел собраться с мыслями. И в эту минуту он вдруг вспомнил отца.

— Мой отец, — сказал он тихо, так, чтобы слышал только Корякин, — был мелким подрядчиком. Он проиграл суд богатому купцу. Защитника у отца не было: адвокаты требовали денег, которых у нас не было. Он умер через год после того процесса. Сердце не выдержало.

Он помолчал, и в глазах его блеснула влага.

— Я тогда поклялся, что если у меня будет возможность, я никогда не откажу бедному человеку в защите. Даже если это будет стоить мне карьеры. Даже если надо мной будут смеяться. Вы не ищете денег, Виктор Иванович. Вы ищете правду. И я с вами.

Он протянул руку.

Корякин смотрел на неё — молодую, чистую, с коротко стриженными ногтями. И не знал, что делать. Он привык, что мир смотрит на него сверху вниз. Он привык, что люди отворачиваются, обманывают, обещают и забывают. Он привык, что правда — это то, что продаётся за деньги, которых у него нет.

А этот мальчишка... он был другим. Настоящим. Наивным. Но настоящим.

Виктор Иванович протянул свою руку — старую, потёртую, с обломанными ногтями, с мозолями от сапожной иглы и газетной бумаги. И пожал её.

— Спасибо, — сказал он. Голос его дрогнул. — Спасибо, молодой человек. Я... я не знаю, что сказать.

— Ничего не говорите, — улыбнулся юный адвокат. — Просто будьте завтра в суде. Я принесу иск. Мы начнём. Остальное — моя забота.

Он сунул руку в карман, вытащил визитку и протянул Корякину. На визитке было написано: «Аркадий Петрович Светлов, адвокат».

Корякин повертел визитку в руках. Бумага была дешёвой, буквы выцвели, но имя было настоящим. И адрес был настоящим. И глаза, которые смотрели на него, были настоящими.

— Завтра, — повторил он. — Я приду.

Он вышел на улицу и зажмурился. Солнце, наконец, пробилось сквозь тучи, и свет был ярким, почти ослепительным. Жизнь, которая ещё час назад казалась ему тёмным колодцем, озарилась каким-то странным, непонятным светом. Он не знал, что это было — надежда или безумие. Но он чувствовал, как внутри, в той самой темноте, где гнездилась годами обида, что-то сдвинулось. Как будто огромный камень, который он носил на груди, вдруг стал легче.

Он сделал несколько шагов по мостовой, потом остановился и посмотрел на свои руки. Они дрожали. Но дрожали не от страха. А от чего-то другого. От того, чего он не чувствовал уже много лет.

Он не знал, что всего через неделю в городе случится переполох. Что вывеску на здании суда напишут с ошибкой, что эта ошибка запустит целую цепь событий, и что он, Виктор Иванович Корякин, станет главным истцом по делу, которое назовут «Процессом века».

Он не знал ничего.

Но впервые за много лет он чувствовал, что идёт в правильном направлении.

---

ГЛАВА 2. Трактир «Весёлый ямщик»

Трактир «Весёлый ямщик» на Никольской улице гудел с утра, как растревоженный улей. Здание было низким, бревенчатым, с покосившейся вывеской, на которой когда-то был изображён ямщик с кнутом, но краски облупились, и теперь можно было разглядеть только его руку, занесённую над лошадью, да колесо, наполовину съеденное временем. Дверь была тяжёлой, обитой железом, и когда её открывали, она издавала протяжный, скрипучий стон, похожий на жалобу старого человека.

Внутри пахло кислой капустой, дешёвым табаком, сырыми сапогами и жареным луком — запах был густым, осязаемым, как туман. Он смешивался с паром от щей, которые варились в огромном котле на кухне, и с запахом перегара, который исходил от постоянных посетителей. Пол был дощатым, тёмным, с глубокими щелями, куда проливался чай и пиво, и оттуда шёл кисловатый, дрожжевой дух. Под потолком висела керосиновая лампа с закопчённым стеклом, которая давала жёлтый, маслянистый свет, заставляя лица выглядеть болезненно-бледными.

Здесь собирались извозчики, мелкие торговцы, приказчики, мастеровые и просто люди, которым некуда было спешить. Они сидели за длинными столами, пили чай из гранёных стаканов в подстаканниках, ели калачи с солью, спорили, смеялись, кашляли, плевались. Официанта не было — трактирщик сам разносил заказы, вытирая руки о передник, и перекрикивался с гостями, не повышая голоса, но так, что его слышали в каждом углу.

За дальним столиком, у самого окна, сидел молодой извозчик Никифор. Ему было двадцать три года, лицо его, обветренное и скуластое, выражало вечную усталость, но глаза смотрели живо и цепко. Он был одет в серый армяк, подпоясанный кушаком, и картуз, который он держал в руках, мял пальцами, нервничая. Рядом с ним сидела его невеста Акулина — худенькая, с ясными голубыми глазами, с руками, которые никогда не знали покоя. Они сидели на лавке, плечом к плечу, и не касались друг друга — в трактире не принято было показывать нежность, но он смотрел на неё так, что всем было понятно.

Акулина была одета в ситцевое платье с белым воротничком, чистое, но выцветшее от частых стирок, и платок на голове, завязанный узелком. Она пила чай маленькими глотками, и стакан в её руках дрожал от напряжения.

Никифор сидел напротив, положив руки на колени, и слушал разговоры вокруг. Он не пил — он вообще редко пил, потому что знал цену каждой копейке.

— Ну, что нового? — спросил он у трактирщика, подзывая его жестом. Трактирщик, толстый и красномордый, с окладистой бородой, вытер руки о передник и подошёл к их столику, не торопясь.

— А ты не слышал? — сказал он, наклонившись и понизив голос до таинственного шёпота. — У нас теперь не суд, а сут. Вывеску испортили.

Акулина подняла глаза, в них мелькнуло любопытство.

— Сут? — переспросила она. — Это как?

— А вот так, — трактирщик развёл руками. — Рабочий Герасим букву «д» не дописал. Теперь висит «Городской сут». И никто переделывать не велит — генерал-губернатор приехал, некогда. Так и осталось. Говорят, звучит даже лучше. По-иностранному. «Сут» — это, может, по-французски что-то значит.

— По-французски? — усмехнулся Никифор. — Ну и дураки наши начальники. Даже букву правильно написать не могут. А если по-французски, то, может, и к лучшему. Звучит солидно.

— Не в букве дело, — вдруг сказал кто-то из угла.

Голос был старческим, хриплым, с дребезжанием, как у сломанного колокольчика. Все обернулись. Там, в самом тёмном углу, за отдельным столиком, сидел старик в рваном тулупе. Он был маленьким, ссохшимся, с редкой седой бородой и водянистыми глазами, которые смотрели на мир из-под густых кустистых бровей. Его редко кто замечал — он сидел всегда в одном углу, пил воду из кружки, и никто не знал, кто он и откуда. Но сегодня он решил заговорить.

— Не в букве дело, — повторил он, и голос его окреп. — А в том, что теперь у нас есть человек, который против всех пошёл.

— Кто? — спросил Никифор, подавшись вперёд.

— Корякин. Виктор Иванович. Слышали?

— Слышали, — кивнул трактирщик. — Говорят, он в адвокатскую контору ворвался и закричал: «Все мерзавцы!». Я сам слышал от Марфы Ильиничны, у которой он комнату снимает. Она рассказывала — он, говорит, ночами не спит, ходит, думает. Кричит иногда во сне: «Справедливости!». Она боится, что он с ума сойдёт.

— И что с того? — пожал плечами Никифор. — Мало ли кто кричит. Я тоже могу закричать.

— А ты крикни, — усмехнулся старик, и усмешка его была беззубой, почти беззвучной, как шорох. — И посмотрим, что будет. А он крикнул — и его услышали. Адвокат, говорят, согласился его защищать. Бесплатно. Представляете? Бесплатно! Молодой, с круглыми очками. Глаза горят, как у святого. Или как у безумца — кому как.

— Быть того не может, — сказала Акулина, качая головой. — Бесплатно никто не работает. Это сказки.

— А он работает, — старик качнул головой. — Я сам видел его. Худой, длинный, в дешёвом сюртуке. Ромашка в петлице. Настоящая, полевая. Он прямо из конторы вышел, когда Корякин там был. И засмеялся. Я слышал его смех. Так смеются только люди, которые верят.

Никифор задумался. Он опустил глаза, уставился в стол, на котором были разводы от чая и крошки от калачей. Он вспомнил свой случай — тот, что произошёл два года назад. Он тогда был молодым и горячим, пошёл жаловаться на хозяина, который не платил жалованья. Хозяин обсчитал его на сорок рублей — все его трудовые, кровные. Он пришёл в управу, стоял перед чиновником, доказывал, показывал расписки, а тот смотрел на него, как на пустое место, и сказал: «Мал ты ещё, голубчик, судиться. Иди работай. И не выдумывай».

Его высмеяли. Выгнали. Сказали, что если он ещё раз придёт, его в полицию отправят. С тех пор он не ходил никуда. Молчал. Терпел. Копил обиду.

— А что, — сказал он вдруг, поднимая глаза, — пусть попробует. Авось выйдет что. Мы все от этого только выиграем. Хоть кто-то заговорит.

— Типун тебе на язык, — замахал руками трактирщик, отступая на шаг, как будто слова Никифора были заразными. — Не ровен час, и до нас доберутся. Найдут мерзавцев, и мы все под суд пойдём.

— А ты чего боишься? — спросил Никифор, глядя на него в упор. — Если ты не мерзавец — тебе бояться нечего.

Трактирщик побагровел, открыл рот, чтобы ответить, но старик перебил его. Голос его был тихим, но в нём звенела сталь:

— А если ты мерзавец, то тебе есть чего бояться. Так, хозяин?

Трактирщик побагровел ещё больше, сжал кулаки, шагнул было в сторону старика, но остановился, что-то пробормотал, отвернулся и ушёл за стойку. Он громко звякнул посудой, загремел стаканами, но никто не смотрел на него.

Никифор посмотрел на Акулину. Она смотрела на него — в глазах её была тревога. Она боялась за него. Боялась, что он, как тогда, всколыхнётся, пойдёт, и его снова раздавят.

— Этот Корякин, — сказала она тихо, беря его за руку под столом, — он, говорят, из простых. Совсем бедный. Сапог дырявый. Марфа Ильинична говорила — у него даже на обед не всегда хватает. Но он всё равно идёт. Не сдаётся.

— Сапог дырявый, — повторил Никифор, и в голосе его послышалось что-то новое — не усталость, а зарождающаяся надежда. — У меня тоже когда-то был дырявый. Я в нём у хозяина жалованья просил. Он посмотрел на мой сапог и сказал: «В таких сапогах в суд не ходят. Иди чини». А я не починил. Я думал — и так сойдёт. Не сошло.

Акулина сжала его руку.

— Никифор, не лезь в это дело, — прошептала она. — Оно опасное. Дай богатым людям разбираться между собой. А мы — мы маленькие люди. Нас не видно. И это хорошо. Нас не тронут.

Никифор хотел возразить, но не стал. Он только вздохнул и сказал:

— Может, ты и права. Может, и правда — не наше это дело.

Но про себя он подумал: «Если Корякин — маленький человек, а его увидели — значит, и нас могут увидеть. Если он смог — значит, и мы сможем. Просто надо верить. И не бояться».

Он поставил локти на стол, опустил голову, закрыл глаза. Акулина положила руку ему на плечо. Они сидели молча, слушая гул трактира.

А в углу старик в рваном тулупе улыбнулся беззубым ртом, поднял кружку с водой, как будто произносил тост, и прошептал тихо, почти беззвучно, но так, что Никифор услышал:

— Перевернётся, милый. Перевернётся. Всё уже перевернулось. Мы просто не знаем об этом.

Никифор открыл глаза, посмотрел на старика. Тот кивнул ему, едва заметно, и отвернулся к окну.

Солнце пробилось сквозь закопчённое стекло, и луч упал на стол, разбиваясь о стакан с чаем на золотые искры.

Никифор вдруг почувствовал, что внутри него что-то сдвинулось. Как будто огромная тяжесть, которую он носил годами, стала чуть легче. Он не знал, что это было — надежда или безумие. Но он знал, что уже никогда не будет прежним.

Он взял свою кружку, отпил остывший чай и сказал:

— Пошли, Акулина. Надо работать. Лошади ждут.

Он встал, подал ей руку. Она взяла её, и они вышли из трактира, не оглядываясь.

А старик остался в углу и смотрел им вслед. И улыбался.

---

ГЛАВА 3. Вывеска, перевернувшая всё

Через неделю в городе случился переполох. Ожидался приезд генерал-губернатора. Начальство суетилось, бегало, издавало противоречивые приказы.

Кто-то из городской управы, желая выслужиться, отдал срочное распоряжение: обновить обветшавшую вывеску на здании суда. Исполнить поручили рабочему Герасиму — мужику старательному, но грамоте не обученному. Ему выдали образец, написанный писарскими каракулями, и велели: «Срисуй как можешь, да побыстрее».

Герасим честно, высунув язык от усердия, водил кистью, выводя буквы так, как запомнил. К вечеру табличка была готова. Золотом по чёрному на ней значилось:

ГОРОДСКОЙ СУТ.

Ошибку заметили не сразу. А когда заметили — переделывать было поздно. Генерал-губернатор уже въезжал в город.

Так и осталось. Никто не посмел указать на промах, боясь гнева начальства. Да и звучало оно внушительно, как-то по-иностранному. «Сут» — загадочно, солидно. Даже лучше, чем просто «суд».

Виктор Иванович увидел вывеску утром, когда шёл в контору за новостями. Он остановился, задрал голову и прочитал:

— Городской сут.

И рассмеялся — впервые за много дней. Смех был нервным, истеричным, но настоящим.

— Ну и город, — сказал он прохожему. — Даже суд у нас не суд, а сут.

Прохожий не понял, пожал плечами и пошёл дальше.

А Виктор Иванович стоял и смотрел на вывеску, чувствуя, что абсурд происходящего придаёт ему сил.

— Если уж сам бог — или, вернее, рабочий Герасим — благословляет наше дело, — пробормотал он, — то нам сам чёрт не брат.

И он вошёл в здание с лёгким сердцем.

---

ИЗ «ГУБЕРНСКИХ ВЕДОМОСТЕЙ»

28 июня. На здании городского суда установлена новая вывеска. По недосмотру рабочего Герасима Сидорова вместо «Городской суд» выведено «Городской сут». Исправление отложено до распоряжения начальства.