КУЛИНАРНАЯ КНИГА Марины Гребмаш

— Ну что, гвардия, — хрипло бросила Любовь Михайловна, женщина с уставшими глазами учительницы. — Сегодня пришла фура. Триста килограммов картошки на чистку вручную. Робот сломался, начальство рвет волосы. Кто выживет — получит премию. Или отгул. Посмертно.

Атмосфера была наэлектризована. Мы спустились в холодный подвал цеха. На полу стояли пластиковые ящики, доверху наполненные грязью и мороженой землей. Мне досталась не самая адская участь — дочистка овощей после робота. Руки начали работать сами по себе, подчиняясь мышечному ритму. Нож скреб по глазкам картофеля, пальцы немели от ледяной воды, стекавшей по резиновым манжетам перчаток прямо в рукава кофты.

К обеду цех напоминал поле боя. Пол был скользким от очисток, воздух дрожал от напряжения. Боль в пояснице стала фоновым шумом, таким же привычным, как гул вентиляции. Начальница подошла ко мне, когда я пыталась вымыть из-под ногтей черную кайму грязи.

— Слышь, мать, — сказала она тихо. — Выходи покури. Ты белая вся. Погрейся на улице.

— Некогда, Михална, лук ждет, — просипела я и Руслан с Дамиром.

— Держитесь, ребята — я серьезно говорю. Заявки растут с каждым месяцем, потому что число точек увеличивается. Если раньше мы за смену перерабатывали одну тонну овощей, то сейчас - полторы тонны, как минимум!

Её грубоватая забота пробила броню. Я опустила нож. Вышла на улицу, прислонилась спиной к ледяной стене крыльца и закурила. Морозный воздух обжег легкие. Где-то далеко люди покупали елки и варили глинтвейн. А здесь - время остановилось, превратившись в бесконечный цикл: ящик-картошка-очистки-ведро.

Когда я вернулась, Татьяна, моя подруга по несчастью, уже домывала мою гору лука.

— Отдохнула? — спросила она без обычной язвительности. — Давай, включайся. Осталось два часа до финишной прямой. Вечером будем пить чай с коньяком прямо из горла. Традиция.

И мы выжили. Закончили в девятом часу вечера, вместо семи. Уставшие до состояния полного бесчувствия, мы сидели на перевернутых ведрах посреди разгромленного цеха. Пахло победой — мокрой землей и дешевым табаком.

- Знаешь, — сказала вдруг Таня, глядя куда-то в стену. — Сынок вчера звонил. Возвращаться будет. Скучаю, говорит. Хороший заработок и работы хоть отбавляй.

- У нас, знаешь ли тоже хватает. Что еще говорит?

- Ругался опять, потому что по голосу понял, что я выпившая была. Могу себе позволить! Что-то частенько стала употреблять, говорит. Предупредил, что если буду частить с алкоголем тогда он не вернется. Пол сотни лет, а я все должна отчитываться, как маленькая.

Мы промолчали. Каждый думал о своем доме. О тепле, которого нет. Домой я брела на остановку. В это время автобусы ходили плохо и мы с Татьяной стояли и курили, согреваясь от уголька сигареты. Ноги гудели так, будто их открутили и приставили чужие.

Стоя под горячим душем, я смотрела, как вода смывает с кожи въевшийся запах овощного гниения и хлорки. В зеркале отражалась женщина без возраста. Серая кожа, тени под глазами глубже Марианской впадины, волосы собраны в жалкий пучок. Но внутри впервые за долгое время было пусто. Не больно, не страшно — именно пусто. Словно выжгли всё дотла, чтобы построить что-то новое.

Я высушила волосы, намазала руки кремом для животных (единственное, что спасало от трещин) и упала в кровать. Завтра был новый день. И новая заявка на центнер свеклы. Жизнь продолжалась, перемалывая нас шестеренками своего огромного механизма, но почему-то именно в этой бессмысленной возне с грязными корнеплодами я впервые за полтора месяца почувствовала себя живой. Настоящей. Без масок.

За окном продолжал падать первый настоящий декабрьский снег, заметая следы уходящего года и грязь с моих сапог.

Глава 18. Детализация мира

Выходные пролетели ярко и насыщенно, оставив после себя приятную усталость. В субботу вечером меня ждала особенная радость — массаж для моей постоянной клиентки. Той самой, любимой, чьи визиты всегда превращаются в теплую встречу двух давних подруг, понимающих друг друга без слов. А воскресенье стало днем домашнего урагана: кастрюли пели на плите свои звонкие песни, квартира наполнилась ароматами свежей выпечки и уютом до блеска вымытых полов.

Но настоящий эпос начался еще в четверг. Этот день вошел в историю нашего общепита под кодовым названием «Апокалипсис-300». Уже к обеду в родном корнеплодном цехе я отчетливо ощутила знакомое дыхание судьбы, готовое размотать меня по стенам тоньше папиросной бумаги. Такова уж коварная традиция любого моего второго рабочего дня, приходящегося на четверг — самый лютый, азартный и беспощадный рубеж в нашей пищевой Вселенной «Восток & Точка». Иногда мне казалось, что расписание нарочно сговаривается против меня, выбирая именно эти четверги для решающего сражения.

Ко всему прочему, по четвергам проходило ПХД (парко-хозяйственный день), во время которого ядерным чистящим средством по типу азелита драили стены, оборудование, канализационные сливы, душевую кабину начальства... Причем, этот "День Мойдодыра" никогда не откладывался и не переносился на другой день, даже если сотрудники падали от усталости.

И вот он настал. Коричнево-перламутровый Ford представительского класса (точь-в-точь цвет моего легендарного парикмахерского фартука!) промчал меня сквозь утренний город до дверей цеха. Мой фартук цвета горького шоколада — это отдельная легенда. В его трех карманах покоится арсенал овощного ниндзя, необходимый для выживания в суровых буднях пищевого фронта. Он стал настолько родным, что каждую ночь отправлялся ночевать домой вместе со мной — слишком велик риск проснуться утром перед пустой вешалкой. Со временем компанию ему составили:

- Красная кружка, привезенная мамой в нашу последнюю встречу — глоток материнской любви посреди беспросветной суеты.

- Столовая и чайная ложки — священные артефакты, спасшие меня от пыток поедания каши вилкой и размешивания кофе пластиковыми одноразовыми вилочками.

- Пол-литровый «сосарик» в пластиковой бутылке с крышечкой-петелькой. Сначала коллеги косились, но потом смирились: я сразу обозначила свою потребность разбавлять огненный чай ледяной водой, ускорять прием пищи и личным примером проповедовать пользу живительной влаги. Опять же - быстрый прием пищи.

После долгого вступления началась настоящая битва. Смена нового дня открылась чисткой белокочанной капусты — монументальные пятьдесят килограммов хрустящих голов! И тут, словно подкрепление на фронт, начал подтягиваться трудовой народ…

Казалось, я была готова ко всему. Даже к тому, что «старейшины» отправят меня командовать настольным роботом (на что я уже намекала жестами, полными надежды). Но судьба-злодейка сыграла иначе: меня сослали в корнеплодный ад — дочищать овощи вручную. Как выяснилось позже, это было божьей милостью для ветеранов цеха и негласным триумфом бригадира, который назначался по умолчанию.

Моя радость от спасения товарищей смешалась с холодной испариной страха. Предчувствия не обманули: заявка гласила — тристо килограммов картошки (минус неизбежные потери на обед) и центнер моркови на королевский плов. Результат превзошел все ожидания... или уничтожил их. Морковчи в тот проклятый день родилось ровно сто пятьдесят девять килограммов!

До половины четвертого пополудня мы с мальчишками стояли плечом к плечу, как спартанцы при Фермопилах, сражаясь ножами и овощечистками за чистоту овощей во имя великой предновогодней традиции восточной кухни.

Глава 19. Царский выходной

Муж улетел в командировку – возить груз-200 из Ростова до Новосибирска, дочь была на работе, а сын собирался с ночёвкой к другу и у меня сразу-же созрел план, как добраться завтра на смену, которая приходилась на воскресенье и рассчитывать на общественный транспорт было бесполезно, а такси существенно бьёт по карману, который дышит на ладан. Переутюжив половину горы белья после стирки, на которую ушёл весь день и собрав свои вещи для работы, я отправилась с ночёвкой на старую квартиру, где помыла голову профессиональным средствами для волос в литровых бутылях и приняла, наконец-то ванну, уложила волосы в каскад блестящих и шелковистых волос, аромат которых придавал сил и уверенности в себе. Поужинав хорошо, запасами что привезла из дома, пропустила через себя бутылочку игристого любимого вина и… На душе стало светлее и легче. С удовольствием делюсь с вами простым и быстрым рецептом приготовления "Вермишели по-грузински": на сухой сковороде, закрывающей дно вермишелью, как ее еще называют - "сеточка", помешивая, обжариваем до золотистого цвета и снимаем сразу со сковороды в сторону, а на сковороде обжариваем полукопченую колбасу рулькой или на любителя - колбасу заменяем фаршем. Затем, всыпаем в колбасу обжаренную вермишель и заливаем томатной пастой или аджикой, щедро перчим красным и черным перцем, солим. Перемешиваем и добавляем 3 или 4 зубчика чеснока, специально крупно порезанного, и заливаем водой до верхнего слоя вермишели. За пять минут получается вкусное блюдо, отдаленно похожее по технологии на узбецкий плов.

Решив разгрузить свой походный рюкзачок, обнаружила в нём чекушку армянского коньяка – разомлела и отправилась в горизонтальку, чтобы достойно вынести предстоящий день, который приходился на воскресенье, предновогодний день и рассчитывать на транспорт не приходилось. В пяти минутах ходьбы от работы, поймала себя на мысли – что вчера была молодцом, в том числе, потому что не добавила в свой питьевой вечерний рацион пива, которое сокрушительным ударом, обычно добавлялось в догонку для завершения распивочного мероприятия, так сказать – для улучшения качества сна, так как не только мной замечен факт, что после пива отход ко сну происходит мягко, как по накатанной дороге. К тому же, после вступления в овощную диаспору, где физические и моральные силы работали на пределе, количество спиртного, в качестве собственного поощрения организма – сократилось до минимума и запросто стало хватать одной баночки пива, чтобы растечься по кровати, не помня себя! Подтянутое телосложение и болезненное ощущение каждой собственной мышцы тела, подобающий внешний вид из многочисленных зеркал моего творческого офиса, воодушевило и подбодрило дух женщины, растерзанной собственными сомнениями. В зеркальном отражении игриво улыбнулось (мое) истинное душевное состояние, полное физических и моральных сил, самодостаточность и правомерность своего существования. Вот, именно в этот период времени – я не стала мешкать, а сразу – после любимого игристого напитка, перешла на более благородный, не став смешивать чувства с пенным.

Глава 20. Общее недомогание

Как не странно, но в этот раз ночи мне оказалось мало: глаза еле открывались, а тело было разбито с момента пробуждения, скрипевший под ногами снег, созвучно перекликался со скрипом суставов… В окнах домов было ещё темно и безлюдно на улице, потому что в половину шестого воскресного утра, все добрые люди сладко спят в тёплых постелях... Пройдя с томным вздохом фейс-контроль «Восточка & Точка» в фойе обувной переодевалки, в комнате которой переодевались женщины ночной смены, с некоторыми представительницами, которой стали знакомы благодаря моему неожиданному появлению в полночь, когда забыла измельчить картофель кубиками для элеша и с тех пор стали ещё ближе и искренне встречать друг друга. Обнявшись скоро и тепло, мы обменялись поздравлениями с наступающим новым годом и разбежались в разные стороны. Не смотря на раннее время, в эту смену было достаточно многолюдно, что должно было радовать заведомо, но интуиция подсказывала, что день будет не прост, потому что объемы заготовок овощей оставались по-прежнему высоки.

Первая смена две тысячи двадцать пятого года, который считается моим годом по гораскопу, в этом году начался достаточно феерично: после бессонной ночи, во время которой пришлось принять две болеутоляющие таблетки, потому что у меня болело… всё! К каменной шее и «табуретке в груди», которая не переставая вращалась в воспаленном теле, ударяя острыми углами по пищеводу и трахеи, отзывалось в неизвестно откуда взявшейся невралгии при малейшем сглатывании слюны, добавилась распаленная до нельзя слизистая и невыносимо эрозированный язык делали невыносимым моё со существование в телесной оболочке. . .

Как водится по закону подлости, в момент сладкого пробуждения меня начал смаривать как следует сон, как – вдруг… прозвенит звонок на телефоне, который находился на подзарядке, а будильник был выставлен для подъема мужа на работу в семь часов утра, на что его телеса ответили невнятным мычанием, давая понять, что подъёма не будет. Не выполнив моральный долг, отложила будильник на десять минут, осознавая что миссия будет нелёгкой, закрыла глаза… После его шатаний всю ночь и дегустации моего коньяка, который был куплен по моей просьбе для лечебных целей, оказавшись мной не востребован из-за воспаленной глотки, явным образом пришёлся супругу по вкусу. В конце концов я смогла разобрать, что за ним приедет его стажёр в половину девятого утра, начала погружаться в сон, как услышала неохотный подъем «любителя чужого коньяка» и около восьми часов утра раздался звонок телефона, это звонил мой начальник с работы… Холодный жар с новой силой пробежал по моим еле трепещущимся чреслам… Поздравив с новым годом, начальник деликатно поинтересовался о том – выйду ли я сегодня на работу. Несмотря на то, что три дня дались мне мучительным самочувствием и не возможность разговаривать на уровне воспаленной трахеи и пищевода, над скрипящий табуреткой в груди, а пластырь оставил лекарственный ожог, поэтому вся боль переместилась на переднюю стенку грудной клетки, задеть которую было невозможно. Машинально, с невероятным усилием, я сделала глубокий вдох и медленно на выдохе произнесла речь в уставной манере новобранца, смысл которой гласил моим согласием выйти немедленно на работу, хотя – моя смена в графике начиналась с завтрашнего дня, то есть - третьего и четвертого января, на что начальник недоуменно озвучил дни моего выхода, где совпадала только смена третьего числа! Тут, снова волна холодного жара обожгло меня с головой и в качестве оправдания, провинившегося двоечника, просипела в трубку, что меня сбили девчонки с толку, а я – в свою очередь Татьяну. Начальник попросил ей позвонить, потому что нет её номера… после чего, заверила, что одеваюсь и выезжаю, повесила трубку. Дикий вопль с ненормативной лексикой вырвался из скованной грудины, с одновременным метанием в поиске одежды. Дочка злорадно хихикнула в коридоре, уже в дверях, где метался супруг, собираясь на работу, а тут – добавилась внезапно моя персона…

При явном виде заболевания меня поставили поближе к луку, точнее сказать - на Феликс, где я успешно измельчила на аппарате семь килограмм лука на самсу, куда пришлось готовый лук в гастрике мельчить шпателем, причем я отважно перестаралась, превратив лук в луковое пюре, что такой лук был пригоден стал только на гречку, перекрутив ко всему дополнительный гастрик репчатого лука; четыре гастроемкости предназначались на манты и дабавочно переработала один гастрик на элеш. История моего знакомства с эйчпочмаком сложилась комичной, поскольку его никогда не пробовала и не заказывала, то при постановке заготовленных гастриков при необходимой маркировке долго не могла это слово выговорить, не то, что бы его написать.

Глава 21. Выходные строгого режима

Мои редкие выходные выпали на субботу и воскресенье — дни, когда в теории положено выспаться до одури, лениво потянуться, неспешно сварить кофе и посвятить себя уютным домашним хлопотам. В планах значились: уборка с элементами медитации, кулинарный шедевр на ужин и культпоход с взрослыми детьми к новогодней ёлке. Эта прогулка за последние пару лет превратилась в нашу маленькую семейную традицию, где мне традиционно доставалась почётная роль «два в одном» — одновременно матери-героини и отца-благодетеля.

«Как год начнёшь, так его и проживёшь», — бубнила я себе под нос, натягивая свитер. По восточному календарю наступал мой личный год по гороскопу. Логика подсказывала, что можно вообще не суетиться: раз он мой, то дорогу сам найдёт, приползёт тихонько, как муж после ночного дежурства — больной, уставший и старый. Сколько знаю благоверного, он всегда выглядит так, будто лично пережил падение Рима, хотя мы с ним ровесники.

Утро началось с бытовой рутины. Стиральная машина чавкала в ванной, клиентка на массаж отменилась (повезло так повезло), осталась только одна дама на вечер, но и ту перенесли. Я металась по квартире со шваброй, краем уха слушая утренний перформанс главы семейства.

Первым актом марлезонского балета стало пробуждение супруга. Первый выходной года! Я поставила будильник с вечера, надеясь на чудо. Чуда не случилось.— Подъём! — пропела я ангельским голосом.В ответ раздалось мычание раненого бизона.— Вставай, говорю! На работу пора!Нечленораздельное бурчание дало понять: работник физически присутствует в кровати, но ментально находится где-то в районе винных погребов Бордо. Терпеть это праздное шарамыжничество было выше моих сил. Пришлось прибегнуть к угрозам и тактильному воздействию, чтобы прервать его алкогольный анабиоз. Лег-то он недавно, но всю ночь лечился коньяком, который я сама же купила «для компрессов». Правда, моим личным лекарством стал парацетамол.

Начался моцион: Туалет — кухня — коридор. Клац-клац-клац. Жестяные язычки пивных банок звучали в утренней тишине, как удары молотка по наковальне. Мой чуткий сон, едва зародившийся, скончался в муках. Самое смешное, что на эту овощную каторгу я долго боялась выходить из-за своего шаткого здоровья. А попала со свистом, под овации судьбы и недоуменные взгляды знакомых. Окружающие крутили пальцем у виска, а меня это почему-то только заводило, придавало какой-то мазохистской энергии для ежедневных трудовых подвигов.

После пятого щелчка открывашки мое негодование начало закипать. Я лежала, накрыв голову подушкой, и молча проклинала алхимиков, придумавших пиво. Кровать жалобно скрипела — старая двухместная ветеранша, видавшая виды получше нынешнего.

На кухне тем временем разворачивалась драма одного актёра. Супруг пытался позвонить коллеге, который должен был забрать его на работу. Видимо, вчерашняя дегустация повлияла на зрение: он тыкал пальцами в кнопочный экран телефона, матерился сквозь зубы и заявлял, что гаджет сломан. Высказав всё, что думаю о мужской логике и технике безопасности, я отвернулась к стене.

Удивительно, но дозвонился. Матёрый «лётчик» сообщил, что карета подана будет к половине девятого. У меня оставалось двадцать минут призрачного покоя. Не тут-то было. У страждущего закончились сигареты. Он начал бродить вокруг шифоньера в коридоре, заглядывать во все щели и канючить:— Курево... Дай курево... Там, в куртке посмотри...

Боль ржавым ломом пронзила грудную клетку. Нервный тик дёрнул глаз. Я встала, пошарила в кармане зимней куртки, швырнула ему пачку прямо в руки и пожелала скурить её до фильтра вместе с фильтром.— И чтоб тебе пусто было, — добавила ласково.

Снова рухнула в постель. Но характер боли изменился — теперь она была острой, пульсирующей. Пришлось выпить таблетку. Через четверть минут у мужа открылся творческий канал. Полчаса, не прерываясь ни на секунду, он методично открывал и закрывал замок-молнию на своей куртке. Вжик-вжик. Потом на рюкзаке... Направо. Вжик-вжик. Налево. Как метроном безумия.

Тишина лопнула.— Возьми замочек в кулачок, — сказала я очень спокойно, глядя в потолок, — и иди отсюда. Пожалуйста. Просто иди.

Он что-то промычал, обиженно сопя, и начал одеваться. Пока этот театр абсурда собирался на выход, я сидела на краю кровати, скрестив пальцы в самых мощных Мудрах, читала про себя «Отче наш» и просила Всевышнего дать мне терпения. Или хотя бы гранату. Главное, чтобы «чудо в перьях» поскорее переступило порог.

Видимо, мои молитвы ещё не дошли до вышестоящей инстанции, потому что отборный мат из коридора возвестил, что замок всё-таки окончательно сломан.— Да застегнись ты уже, ирод! — взвизгнула я, теряя остатки святости.

Когда дверь наконец захлопнулась, квартира погрузилась в звенящую, благословенную тишину. Я выдохнула. Год Змеи обещал быть интересным. Очень.

Вечером, измотанная нервной системой, бунтарским характером и бокалом любимого игристого, я открыла рабочий чат. Адреналин требовал выхода. Решение пришло само собой: написать докладную начальству. Причина — резкое ухудшение самочувствия. Даты отсутствия: шестое и седьмое января.

Письмо получилось забористым. Текст сочился такой концентрированной желчью и праведным гневом, причем, в деловом стиле, что даже подруга Татьяна, прочитавшая черновик (каким образом он у неё оказался — отдельная история переписки в мессенджерах), пришла в ужас.

Она позвонила вечером, голос дрожал:— Ты чего творишь? Никто ничего не знает! Мы думали, тебя муж прибил или в семье беда! Синяк поставил, вот ты и прячешься!От версии про синяк я чуть не подавилась чаем. Ошеломление сменилось нервным смехом. Бедная Таня реально решила, что я сбежала от домашнего тирана, прикрываясь мигренью.

Мы вели переговоры весь вечер, успокаивая друг друга. Я смеялась, она плакала от облегчения, попивая на другой стороны провода кофе с коньяком, а потом кофе закончилось... Казалось, инцидент исчерпан. Но около двух часов ночи телефон снова разразился трелью. Возбуждённая, слегка навеселе Татьяна сообщила главную новость дня:— Я всё узнала! В раздевалке нет камер! Поэтому "любимая" узбечка лазает по сумкам! Она мое отчество специально запомнила, чтобы козырять им потом! Поняла?!

Я смотрела в темноту потолка. Игристое давно выветрилось, оставив после себя лишь сухость во рту и философскую усталость. Год Змеи начался идеально: с неисправной молнии, доклада о несуществующей болезни, подозрений в побоях и обвинений в воровстве отчества. Кажется, кому-то там, наверху, действительно понравилось моё чувство юмора.

Глава 22. Генеральная уборка

Вечер тонул в его пьяном бормотании. Снова этот монолог: о смертельной усталости, ноющей боли во всём теле и страшных безднах, куда он нырял с головой, теряя сознание и стыд. Из этого алкогольного угара, лёжа в кровати, он пытался вылепить признание в неземной любви. Эта «нестандартная» форма выражения чувств вызывала лишь глухое, тошнотворное отвращение. Желание жалеть умерло уже давно.

Очередная вечерняя перепалка натянула мои нервы до звона, как оголённые провода. Боль и обида стояли в груди плотным комом, перекрывая кислород. Куда бы я ни шла — на кухню, в ванную, — он волочился следом, словно слепой телёнок, гудя одну и ту же заезженную пластинку.