Развод. Бывший, твоя дочь выбрала меня

Лея Ветрова

Развод. Бывший, твоя дочь выбрала меня

ГЛАВА 1. Ты ей никто

К десятой годовщине «Белой линии» мы готовились четыре месяца, а погубить её едва не успеваем за семь минут. Назар распахивает холодильный шкаф и смотрит на меня так, словно обнаружил внутри вместо яблочного мусса аккуратно уложенный труп.

— Яна Олеговна, только не нервничайте.

От этой фразы у меня дёргается глаз. Я отодвигаю Назара плечом и нажимаю пальцем на глянцевый бок десерта. Глазурь остаётся на перчатке — тёплая, жидкая и совершенно не зеркальная.

— Кто менял температуру?

— Никто, — слишком быстро отвечает Назар и, поймав мой взгляд, проводит ладонью по коротко стриженным волосам. — То есть я не видел. Может, электрика. Может, дверь закрыли неплотно. Вера говорит, всё было нормально.

Вера, наш кондитер, становится белее кителя. На кухне звякают противни, а в зале двести гостей ждут разрекламированный десерт. Здесь у нас оплывшая глазурь и семь минут, одну из которых Назар уже потратил на совет не нервничать.

— Вера, сколько целых?

Она сглатывает, заглядывает в шкаф и начинает считать одними губами.

— Восемьдесят шесть. Может, девяносто…

— Назар, останови официантов. На каждый стол выносим по четыре порции на общих каменных блюдах. Добавим сорбет, яблочные чипсы и горячий соус. Скажешь, что подача семейная — в честь дня рождения дома.

— Семейная, — повторяет он, уже ухмыляясь. — Будто так и задумано.

— Мы создаём версию событий, в которой гостям приятно участвовать. Это другое.

Он уносится к раздаче. Вера всё ещё смотрит на меня так, будто я сейчас потребую её голову рядом с яблочными чипсами, но я прошу добавить в соус лимон, соль и розмарин. Она кивает, руки у неё перестают дрожать, и через минуту кухня снова работает. Я пробую соус и слышу, как в кармане уже третий раз вибрирует телефон.

«Ты где?» — пишет Соня.

Следом приходит фотография: Соня в выбранном нами чёрном платье закатывает глаза. Рядом пустует мой стул. Место Олега тоже свободно.

«Спасаю репутацию твоего отца».

«Опять?»

Я улыбаюсь, хотя она не видит. «Скоро буду».

Ответ появляется сразу: «Папа тоже так сказал сорок минут назад».

Я убираю телефон. Последний раз я видела Олега около семи: он прошёл через кухню, поцеловал меня в висок и попросил не опаздывать к речи. От него пахло холодом, табаком, хотя он бросил пять лет назад, и чужими сладкими духами. Я решила, что аромат прилип в гардеробе. За одиннадцать лет люди учатся находить безобидные объяснения раньше, чем задают правильный вопрос.

— Яна Олеговна, вас Олег Викторович зовёт, — сообщает администратор Катя. Обычно она летает, но сейчас мнётся у двери и теребит бейдж. — Сказал, срочно. В малую гостиную.

— Передай, что я подойду после десерта.

Катя опускает глаза. На её щеках проступают красные пятна, и это наконец заставляет меня посмотреть на неё внимательнее.

— Он просил прямо сейчас.

Ведущий объявляет юбилейную подачу, официанты поднимают каменные блюда. Я снимаю китель, оставаясь в тёмно-зелёном платье, и мою руки дольше, чем нужно. В зеркале у меня лицо женщины, приехавшей в собственный праздник через служебный вход: стёртая помада, выбившаяся прядь, алое пятно на запястье. Ничего, что нельзя исправить за две минуты. Я всегда умела приводить в порядок то, что начинало разваливаться.

— Если соус гостям не понравится, увольняйте Назара, — говорит он мне вслед. — У него как раз ипотека, будет драматичнее.

— Сначала выясню, кто трогал холодильник.

— Вот поэтому я вас и боюсь.

Несколько человек смеются. В коридоре пахнет лилиями. Десять лет назад мы купили это здание с протекающей крышей, теперь по паркету скользят официанты, а на салфетках вышита серебряная линия. Моя линия, придуманная ночью на обороте сметы, пока Олег спал у меня на коленях.

Сегодня он зовёт меня не в зал, а в комнату, где мы обычно прячем запасные скатерти и особо важных гостей.

***

Дверь малой гостиной закрыта не до конца. Я уже протягиваю руку к латунной ручке, когда слышу голос Олега:

— Она не устроит сцену. Яна вообще не такой человек.

Фраза произнесена спокойно, почти с нежностью. Так говорят о надёжном сотруднике, который не подведёт в сезон отпусков.

— Ты в этом уверен? — спрашивает женщина.

Голос я узнаю. Алиса Карева второй год руководит нашей рекламой и называет мужа Олегом Викторовичем даже после третьего бокала. Сегодня она весь вечер держала перед собой планшет и не снимала свободный чёрный жакет.

Я толкаю дверь.

Олег стоит у окна в смокинге, который я забирала из ателье. Алиса поднимается с дивана, жакет распахивается, и я наконец вижу то, что, наверное, видели все, кроме меня. Живот уже нельзя принять за неудачный крой. Месяцев семь, думаю я совершенно по-деловому. Может, шесть с половиной.

— Закрой дверь, пожалуйста, — говорит Олег.

Я не двигаюсь. В коридоре звякает стекло, кто-то извиняется — обычные звуки работающего отеля. Алиса кладёт ладонь на живот, словно ребёнок способен защитить её от моего взгляда.

— Яна, дверь.

— Ей холодно?

Олег морщится, не понимая.

— Кому?

— Алисе. Она всё время носит жакет. Даже летом на террасе была в пиджаке. Я думала, у нас кондиционеры слишком сильные.

Алиса отводит глаза. Олег закрывает дверь сам, его пальцы оказываются рядом с моими, и я отступаю. Не от отвращения — до него я ещё не добралась. Внутри пока только пустота, как в банкетном зале до прихода гостей.

— Я собирался поговорить после юбилея, — начинает он, поправляя манжету. — Но ситуация изменилась. Фотографии уже попали журналистам, и дальше скрывать бессмысленно. Нам нужно самим задать тон, пока это не сделали за нас.

— Какой тон?

— Достойный. Без грязи и взаимных обвинений.

Он кивает на белую папку между вазой и чашкой кофе. На обложке напечатано моё полное имя: Лебедева Яна Андреевна. Не Соколова. Я открываю соглашение о расторжении брака, но буквы внезапно становятся слишком мелкими, а свет в комнате — слишком ярким.

— Ты подготовил соглашение заранее.

— Такие документы за вечер не делаются, — отвечает Олег и, видимо, слышит, насколько это звучит, потому что смягчает голос: — Я хотел всё организовать так, чтобы ты ни о чём не беспокоилась.

Я перелистываю страницы. Квартира, выплата, машина. Щедро, если забыть, сколько лет я работала без нормального контракта, потому что в семье считать вклад каждого казалось мелочным. Отдельное приложение оставляет меня бренд-шефом на полгода, запрещает работать с конкурентами и разглашать обстоятельства развода.

— А если я не соглашусь?

— С чем именно? — Олег кладёт ладони в карманы брюк. Этот жест я знаю: так он разговаривает с поставщиками, которые решили поднять цену перед сезоном. — Условия хорошие. Ты сохраняешь работу, привычный уровень жизни и можешь спокойно решить, чем заниматься дальше. Я не собираюсь оставлять тебя без средств.

— Спасибо. А то я испугалась, что после одиннадцати лет рядом с тобой придётся осваивать профессию.

— Не надо язвить. Я понимаю, тебе больно.

Алиса ставит стакан и поднимается, придерживая спину. Мне хочется спросить, как давно она носит ребёнка моего мужа по нашим коридорам и согласовывает со мной семейные фотосессии. Вместо этого я замечаю отёкшие щиколотки.

— Вам лучше сесть. И снимите каблуки.

— Яна, прекрати, — устало произносит Олег.

— Заботиться о твоих гостях? Ты поэтому оставляешь меня в штате — я хорошо замечаю, кому неудобно?

Алиса садится, снимает туфли. На секунду в её лице появляется не торжество и не стыд, а обыкновенный страх.

— Мы не хотели, чтобы вы узнали так.

— «Мы» довольно давно что-то хотим вместе, судя по сроку.

— Я не стану перед вами оправдываться.

— Значит, мы обе сэкономим время.

Олег резко вынимает руки из карманов.

— Хватит. Через три минуты я должен выйти к гостям. Мы объявим, что расстаёмся по взаимному решению, ты остаёшься частью компании, а Алиса…

Он запинается впервые за весь разговор. Алиса поднимает на него глаза, и Олег заканчивает уже твёрже:

— Алиса станет моей женой после развода.

Вот теперь боль приходит — горячей водой, которую медленно наливают под рёбра. Я закрываю папку, чтобы он не видел дрожащих пальцев, и смотрю на мужчину, с которым вчера обсуждала зимние каникулы Сони. На прошлой неделе он жаловался, что я поздно ложусь и ему холодно одному. Оказывается, можно планировать свадьбу с любовницей и сердиться, что жена не греет постель, если уверен: обе женщины останутся там, куда их поставили.

— Ты скажешь гостям сегодня?

— Информация всё равно выйдет. Лучше сделать это цивилизованно.

— На празднике, который организовала я.

— Это праздник отеля, не наш семейный вечер. Не смешивай личное и работу.

Я невольно смеюсь. Неприятный звук возвращает мне зрение: я снова различаю гладкий узел его галстука и опавшую тычинку лилии на скатерти.

— Конечно. Как я могла перепутать? Жена у тебя личная. Любовница — рабочая. Или теперь наоборот?

Ведущий приглашает основателя «Белой линии» на сцену. По залу проходит волна аплодисментов. Олег смотрит на часы и берёт Алису за локоть.

— Приведи себя в порядок и выходи через пять минут. Я сначала скажу о результатах, потом о нас. Улыбаться не обязательно, но, пожалуйста, не унижай Соню публичным скандалом.

Он знает, куда бить. Я помню, как маленькая Соня просыпалась после кошмаров и звала маму, а потом пугалась собственного слова, будто предала Марину. Помню её горячий лоб, школьную форму, первую кровь на простыне и отчаянное: «Только папе не говори». Олегу достаточно произнести имя дочери, чтобы я снова стала разумной.

Он ошибается лишь в одном: сегодня эта разумность больше не работает на него.

— Я не останусь в компании, — говорю я. Голос звучит хрипло, но не ломается. — И ничего не подпишу, пока документы не посмотрит мой юрист.

Олег замирает, всё ещё поддерживая Алису под локоть.

— Какой ещё юрист?

— Тот, которого найму. Представь, я умею не только выбирать скатерти.

— Сейчас ты не в состоянии принимать решения. Возьми несколько дней, успокойся, а потом поговорим.

— Ты уже всё решил за нас обоих. Не вижу причины откладывать мою очередь.

Аплодисменты в зале стихают. Ведущий повторяет имя Олега с лёгким недоумением, и муж меняется в лице. Не сильно — чужой человек не заметил бы. Я замечаю, как под кожей возле виска начинает биться жилка.

— Мы закончим разговор дома, — говорит он, открывая дверь. — И, Яна, не заставляй меня потом исправлять то, что ты сейчас натворишь.

Я остаюсь одна. Олег не забирает папку: уверен, что я понесу её за ним. Ставлю брошенные у дивана туфли Алисы ровной парой и беру документы. Даже в день собственного развода я всё ещё поправляю чужой беспорядок.

***

Когда я вхожу в зал, Олег уже на сцене под золотой цифрой «10» и рассказывает, как рискнул поверить в старое здание и новую мечту. На экране сменяются фасад, первый номер, открытие ресторана, второй отель, третий. На половине снимков есть я, но меня легко не заметить: рука над чертежами, спина у плиты, лицо между сотрудниками.

Соня первой видит меня у стены. Она вскакивает из-за стола, однако я качаю головой, и дочь остаётся на месте. Пока ещё дочь. Слово режет так, что мне приходится стиснуть папку обеими руками.

— «Белая линия» никогда не была для меня просто бизнесом, — говорит Олег. — Это семья. Люди, которые все эти годы оставались рядом, верили, спорили, создавали. Сегодня я хочу особенно поблагодарить Яну.

Гости поворачиваются ко мне. Кто-то начинает хлопать, и аплодисменты подхватывают остальные. Олег протягивает руку, приглашая на сцену. Ему хватает наглости улыбнуться так, как он улыбался на нашей свадьбе.

Я поднимаюсь ради людей с кухни и ради Сони, которая смотрит испуганными глазами. Олег целует меня в щёку сухими прохладными губами.

— Умница, — шепчет он, пока зал снова хлопает.

Потом берёт меня за руку и говорит о трудном личном решении, уважении и общей заботе о дочери. Яна Лебедева — он подчёркивает девичью фамилию — останется бренд-шефом и членом большой семьи «Белой линии».

Каждая фраза звучит гладко. Он уже приготовил для меня новую жизнь, упаковал её, перевязал лентой и теперь вручает при свидетелях, чтобы отказаться было невежливо.

— Это неправда, — произношу я.

Олег продолжает улыбаться. Только пальцы сильнее сжимают мою ладонь.

— Яна очень волнуется, — говорит он в микрофон.

— Я сказала, это неправда.

В зале становится тихо. Даже официанты возле стены перестают двигаться. Я освобождаю руку, забираю у Олега микрофон и чувствую на себе сотни взглядов. В первом ряду Алиса сидит боком, прикрывая живот ладонью. Теперь скрывать уже нечего.

— Решение о разводе не было общим, — говорю я, и собственный голос через колонки кажется чужим. — О том, что у мужа другая женщина и скоро родится ребёнок, я узнала несколько минут назад. Здесь. Я также не соглашалась оставаться в компании. Простите, что наш семейный разговор стал частью вашего вечера. Это придумала не я.

Я кладу микрофон, и Олег едва успевает его поймать. Гости хватаются за бокалы, шепчутся, кто-то снимает на телефон. Через час запись будет во всех городских каналах, и Олег это понимает.

Соня пробирается ко мне между столами.

— Мам, что происходит? Какой ребёнок?

Я обнимаю её за плечи. Она высокая, почти с меня, но сейчас прижимается так, словно ей снова шесть и за окном гроза.

— Не здесь, Сонь.

— А где? Дома? С ним? — Она смотрит на Алису и бледнеет, наконец замечая живот. — Это… папин?

Олег оказывается рядом раньше, чем я успеваю ответить. Он берёт дочь за локоть, не грубо, но Соня сразу выдёргивает руку.

— Пойдёмте обе. Немедленно.

Он ведёт нас к боковому выходу мимо охранника и гостей, притворяющихся, что рассматривают фотографии. Дверь в зал закрывается. Олег поворачивается ко мне уже без улыбки.

— Ты довольна?

— Папа, ты с ума сошёл? — Соня пытается шагнуть к нему, но я удерживаю её за плечо. — Ты изменял маме? Она беременна от тебя?

— Мы обсудим это дома. Яна сейчас возьмёт машину и уедет, а ты вернёшься за стол.

— Я поеду с мамой.

— Нет.

Олег отвечает мгновенно, будто ждал именно этих слов. Он смотрит не на дочь — на меня.

— Забирай документы, вещи соберём завтра. Можешь пожить в городской квартире, пока не решим остальное. Но Соня останется со мной.

— Я не останусь! — Соня повышает голос, и двое гостей возле фотографий наконец перестают притворяться глухими. — Я вообще не хочу тебя видеть.

— Ты несовершеннолетняя и будешь жить дома. А ты, — он переводит взгляд на меня, — не смей втягивать ребёнка в наши отношения.

— Я ничего ей не говорила.

— Ты только что рассказала всё залу.

— Потому что ты вышел на сцену и соврал.

— Я попытался сохранить тебе лицо! — Его голос впервые срывается, но Олег тут же понижает его и делает шаг ближе. От него пахнет тем самым табаком, который я почувствовала вечером. Теперь я понимаю, что это не табак. Так пахнет парфюм Алисы — горькая ваниль и дым. — Не заставляй меня принимать меры, Яна. У тебя нет никаких прав на Соню. Никаких. Ты ей никто.

Он понимает, что сказал, ещё до того, как под моей ладонью каменеет плечо Сони. Одиннадцать лет — болезни, секреты, ссоры, объятия, первая ночь, когда она назвала меня мамой и не поправилась. Олег перечёркивает их четырьмя словами, потому что уверен: закон позволит.

Соня медленно снимает мою руку со своего плеча, но не отпускает. Переплетает наши пальцы и встаёт рядом, так близко, что я чувствую её дрожь.

— Если мама тебе никто, папа, тогда я тоже никто, — произносит она непривычно тихо. Подбородок у неё подрагивает, тушь темнеет под глазами, однако она не отворачивается. — Я ухожу с ней.

Мы делаем один шаг. Олег преграждает дорогу и смотрит на меня холодно, деловито, как на человека, нарушившего договор. Охранник выпрямляется, швейцар закрывает входную дверь, за которой всё ещё звучит музыка. Соня до боли сжимает мои пальцы, а Олег достаёт телефон и ровно говорит, что вызовет полицию, если я попытаюсь увезти его дочь.

ГЛАВА 2. Без права на дочь

Олег держит телефон так, будто уже набрал номер и ждёт только моего неверного движения. За стеклянными дверями гремит музыка, в холле пахнет мокрыми пальто и его новой жизнью — горькой ванилью, которую я теперь буду узнавать везде. Соня вцепилась в мою ладонь, а охранник у входа смотрит поверх наших голов, мечтая не оказаться между хозяином отеля, его дочерью и женщиной, которую ещё полчаса назад представляли гостям как часть семейной истории.

— Вызывай, — говорит Соня. Голос у неё хрипит, но она упрямо задирает подбородок. — Я сама им скажу, что не хочу с тобой жить.

— Тебе шестнадцать, а не двадцать шесть. Ты сейчас на эмоциях и не понимаешь, что делаешь, — Олег не смотрит на неё. Он говорит мне, хотя каждое слово предназначено дочери. — Отпусти её, Яна.

Я не отпускаю. Не потому, что собираюсь тащить Соню через охрану, посадить в первую машину и прятать от отца. Просто пальцы не разжимаются. Если я сделаю это сама, тело поймёт раньше головы: всё, ребёнка у меня забрали. Олег замечает мою заминку и большим пальцем касается экрана.

— Дай мне минуту, — прошу я и достаю телефон из сумочки. — Одну минуту, потом решишь, кем меня оформить: преступницей или бывшей женой.

Лада отвечает после второго гудка сонным «если горит — говори». Я включаю громкую связь и успеваю назвать только отель, прежде чем Олег вмешивается:

— Яна пытается увезти Соню без моего согласия. Я предупредил, что обращусь в полицию.

На другом конце становится тихо. Потом шуршит ткань, щёлкает выключатель, и голос Лады делается тем самым, которым она однажды заставила владельца ресторана вернуть повару зарплату за три месяца и ещё извиниться письменно.

— Добрый вечер, Олег. Подтверди, пожалуйста: Соня сейчас рядом, с ней всё в порядке, Яна не применяет силу, не угрожает и не скрывает, куда собирается?

— Не устраивай допрос.

— Тогда не изображай похищение. Вызвать полицию ты можешь. Но подумай, нравится ли тебе формулировка «отец препятствует общению дочери с человеком, который воспитывал её одиннадцать лет». Особенно на фоне свидетелей и записи с камер.

Олег медленно убирает палец с экрана, однако телефон не опускает.

— Я не препятствую общению. Я не позволяю чужому человеку увести несовершеннолетнюю ночью.

Слово «чужому» попадает точнее, чем прежнее «никто». Соня дёргается ко мне, но я обнимаю её за плечи и прижимаю так крепко, чтобы она не успела ответить. В микрофоне Лада уже говорит моё имя — дважды, жёстко, возвращая меня туда, где нужно думать.

— Яна, послушай меня. Ты уезжаешь одна. Сейчас. Желание Сони будут учитывать, если дело дойдёт до официального спора, но оно не превращает тебя в законного представителя. Не давай ему ни заявления, ни красивой записи, где ты тащишь ребёнка мимо охраны. Я приеду к тебе через двадцать минут.

— Нет, — Соня вырывает руку и наклоняется к телефону. — Лада, вы не понимаете. Он приведёт её домой. Эту свою Алису. Она уже живот выставила перед мамой, будто это медаль.

Олег наконец смотрит на дочь. Лицо у него меняется едва заметно: в нём мелькает не раскаяние, а досада человека, чью тщательно закрытую дверь распахнули перед гостями.

— Алиса сегодня останется в отеле, — произносит он. — А мы с тобой поедем домой и спокойно поговорим.

— У нас с тобой больше нет «мы».

— Соня, — я поворачиваю её к себе. Тушь под глазами размазалась, на щеке прилипла тонкая прядь. Я убираю её, как делала сотни раз: после температуры, слёз из-за первой двойки, школьного спектакля, на котором она забыла текст и потом клялась, что никогда больше не выйдет на сцену. — Ты останешься сегодня с папой.

Она смотрит на меня так, будто ударила именно я.

— Значит, всё? Он сказал про полицию, и ты тоже меня бросаешь?

— Нет. Я ухожу отсюда, потому что хочу иметь возможность завтра прийти к тебе, а не объяснять в отделении, почему увезла тебя против воли отца. Не убегай, не лезь через окно, не делай ничего, что он сможет использовать против нас. Напиши мне, когда окажешься дома.

— Он заберёт телефон.

— Тогда напиши с планшета. С компьютера. С холодильника, если наш умный холодильник наконец научился делать что-то полезное. — Шутка выходит жалкой, но у Сони дрожит уголок рта. Я целую её в висок и шепчу уже без попытки улыбнуться: — Я не отказалась от тебя. Слышишь? Что бы он ни сказал сегодня, я не отказалась.

Олег берёт дочь за локоть. Не грубо — он понимает, куда смотрят камеры, — однако Соня выдёргивает руку и идёт к лестнице сама. На третьей ступеньке она оборачивается, и я вижу в её лице Марину с фотографии у кровати: тот же прямой взгляд, будто отступать можно только спиной вперёд.

— Мама, я тебе верю, — говорит она и уходит наверх, прежде чем голос успевает сломаться.

Олег ждёт, пока стук её каблуков стихнет. Потом убирает телефон во внутренний карман пиджака и тихо, почти устало произносит:

— Ты могла не доводить до этого.

— Я? — Внутри поднимается смех, злой и совершенно неуместный. — Конечно. Надо было выбрать правильный день, чтобы ты завёл беременную любовницу. Не в нашу годовщину, например.

— Не устраивай сцену снова. Завтра приедешь за вещами, я предупрежу охрану в доме. Сегодня можешь поехать в квартиру на Петроградской.

— В ту, которую ты великодушно положил в папку рядом с соглашением о моём молчании?

Он сжимает губы. Я прохожу мимо, прикладываю служебную карту к двери в административный коридор и слышу короткий отказ — два сухих сигнала. Пробую ещё раз, хотя уже всё понимаю. Красный огонёк вспыхивает между нами, и охранник поспешно отводит взгляд.

— Быстро, — говорю я. — Ты отключил мне доступ ещё до того, как вышел на сцену?

— Это стандартная мера после конфликта с руководством.

— С руководством, — повторяю, снимая карту с ленты. На пластике наша первая «Белая линия»: старый особняк до ремонта, леса на фасаде, окна без рам. Эту фотографию выбрала я, чтобы помнить, из какого разгрома мы построили отель. Кладу карту на стойку охраны. — Передай руководству, что оно может подавиться своим стандартом.

***

Лада подъезжает в длинном пальто поверх домашних брюк и белых кроссовок. Волосы собраны кое-как, зато в ушах серьги: она надевает их даже выносить мусор — вдруг встретится бывший муж. Я сажусь рядом, кладу на колени сумочку с телефоном, помадой и зарядкой и только тогда понимаю: это всё, что у меня есть на ночь.

— Соня осталась? — спрашивает Лада, не трогаясь с места.

— Да.

— Ты уверена, что не спрятала её в багажнике?

— Не шути.

— Я не шучу. Я проверяю, насколько сильно ты хочешь испортить мне воскресенье. — Она поворачивается и внимательно осматривает меня. — Документы у тебя какие?

— Паспорт дома. В сумке права.

— Карты?

— Есть моя личная и общая.

Лада заводит машину и выруливает со двора. В зеркале плывут светлые окна, гирлянды, золотая надпись над входом. Официанты уже убрали разбитый бокал, ведущий переключил музыку, Алиса вернулась за стол. У хорошего отеля нет права замечать, что хозяева только что разнесли семью посреди холла.

— Куда едем? — спрашивает Лада.

— Не на Петроградскую.

— Разумно. Само проживание ещё не означает, что ты приняла условия, но Олег непременно попробует назвать это именно так. Ко мне?

Я представляю её диван, чашку с надписью «Возражаю», Ладиного кота, который спит только на чужих волосах, и почти соглашаюсь. Потом открываю приложение с посуточной арендой.

— Нет. Мне нужно место, где никто не будет ходить вокруг на цыпочках.

— Я не хожу на цыпочках. У меня плоскостопие.

Студия находится на пятом этаже старого дома у Фонтанки. На фотографии у кровати стоит пластиковая пальма, а в ванной обещают горячую воду. Я бронирую две ночи, по привычке выбираю общую карту и получаю отказ. Повторяю. Тот же серый прямоугольник: «Операция отклонена банком».

— Он заблокировал карту, — говорю я.

Лада не отвечает сразу. Перестраивается, пропускает автобус и только потом спрашивает:

— Личная работает?

Я ввожу данные своей. Платёж проходит, на почту падает код от сейфа с ключами.

— Работает. Там немного, но на пару месяцев хватит.

— Хорошо. Утром сделаем выписки по всем счетам, запросим сведения об имуществе и выясним, что он успел подготовить. Сегодня ничего не подписываешь, ничего не удаляешь и не звонишь Алисе.

— Я не собиралась ей звонить.