Дом на Клакамасе

— Двенадцать, — ответила Сандра. — Тринадцатая кружка — запасная.

Она взяла чайник, сняла с плиты. Налила в двенадцать кружек. К тринадцатой не прикоснулась. Поставила чайник обратно.

— Я поставлю её на полку, — сказала она. — Подальше.

Она подошла к столу, взяла тринадцатую кружку за ободок, осторожно, двумя пальцами, как берут чужое. Повертела, посмотрела на трещину. Открыла верхний шкаф, поставила кружку на дальнюю полку, за другими — за сколотыми, за старыми. Закрыла дверцу.

— Так она не будет мешать, — сказала она. — Но будет здесь. На всякий случай.

Мэтью смотрел на её руки. Они опустились, плечи чуть расслабились. Он хотел сказать что-то, но не сказал. Взял свою кружку — самую обычную, без трещины — и поднёс к губам. Чай был горячим, горьким, с металлическим привкусом.

За окном дождь начал бить по стеклу. Мелкий, частый, как пальцы по столу. Никто не повернул головы. Рой сидел у двери, смотрел на свои руки. Женщина у окна — на стекло, где её отражение сливалось с каплями. Мужчина с тростью закрыл глаза.

Сандра стояла у шкафа, спиной к комнате. Её ладонь всё ещё касалась дверцы. Мэтью видел, как она сжимает пальцы, как костяшки белеют. Она не оборачивалась.

И тогда — тишина. Не та, что после слов Роя. Другая. В ней слышно, как река шумит за стеной, как капли срываются с крыши, как дышит каждый, кто сидит за этим столом. Мэтью почувствовал, что дом дышит вместе с ними. Стены, доски, пол — всё дышало. Они не вернутся в подвал. Этот дом — не временное убежище.

Он поставил кружку на стол. Звук керамики о дерево — короткий, глухой. Все вздрогнули. Даже те, кто привык.

— Чайник ещё горячий, — сказал он. — Если кому-то нужно.

Никто не ответил. Рой медленно поднялся, подошёл к столу, взял кружку, что стояла перед пустым стулом. Отпил, поставил обратно. Не сказал спасибо. Не кивнул. Просто сел обратно на свой стул у двери.

Дождь не кончался. Он бил по стеклу, и капли оставляли на нём следы, похожие на отпечатки пальцев. Мэтью смотрел на стекло, и вдруг ему показалось, что за ним, снаружи, стоит кто-то. Фигура, неясная, размытая дождём. Он моргнул — фигура исчезла. Но на стекле, с внутренней стороны, блестела капля, которая не падала. Она висела, дрожала, не желая скатываться.

Мэтью не сказал никому. Просто смотрел на каплю, пока она не исчезла сама, впитавшись в дерево подоконника.

Сандра наконец повернулась. Лицо её было бледным, глаза сухими. Она посмотрела на Мэтью, потом на Роя, потом на остальных.

— Мы останемся здесь, — сказала она. Не вопрос.

Мэтью кивнул.

— Да, — сказал он. — Мы останемся.

И за его спиной, в стекле окна, на мгновение проступил силуэт — неясный, детский, с поднятой рукой. А потом дождь смыл его.

Мэтью не обернулся. Он смотрел на кружки, на чай, на людей, которые дышали в этой комнате. Пальцы его обхватили тёплую керамику. Он отпил ещё раз.

Глава 4. Трейлер. Ночь.

Ключ царапнул замок — металл взвизгнул, и звук утонул в пустоте. Со второй попытки дверь поддалась. Холод внутри накопился за день в стенах, в одеяле, в пустой кружке на столе. Мэтью не включил свет. Серая полоса от фонаря лежала на полу, разрезая комнату надвое. В этой полосе стояла фотография — она упала лицом вниз. Он поднял её, поставил на полку. На стекле остался след от пальца. Не стёр.

Плита щёлкнула — пламя обхватило дно чайника. Металл дёрнулся, расширяясь от тепла. Вода зашумела. Мэтью снял ботинки — ноги отпустило, и он почувствовал холод пола через носки. Сел на матрас. Спина не разгибалась. Никогда.

Он посмотрел на фотографию. Женщина у окна, свет за спиной. Смотрит влево — на того, кого нет в кадре. Он знал этот взгляд. Каждый раз хотел перевернуть её, но не переворачивал. Не мог. В груди — тяжесть. Без названия.

Телефон на столе лежал экраном вниз. Тёмный. Не звонил уже давно. Но Мэтью помнил, как стоял у такого же телефона в детстве. Из чужой квартиры пахло жареным луком. Гудки в трубке. Он не набрал тогда. Она не позвонила.

Он взял телефон, подержал. Пластик холодный. Пальцы не нажимали кнопки. Положил обратно.

Чайник закипел — пар пошёл из носика, ударил в холодный воздух, осел на стекле единственного окна. Мэтью снял чайник, поставил на подставку. Не налил. Стоял, глядя, как пар тает, как металл щёлкает, остывая. За стеной — запах жареного лука. Чужая кухня. Чужая жизнь.

Он лёг. Не раздеваясь. Ботинки у двери. Закрыл глаза. Кран капал — две капли, пауза, одна. Металл за стеной щёлкал, сжимаясь от холода. Тишина звенела, как струна, которую вот-вот перережут.

Мысль пришла незваной: «Я не хочу видеть их. Никого». Он не отогнал её. Лежал, чувствуя, как холод поднимается от пола, как позвонки упираются в матрас, как пустота в груди становится шире.

Открыл глаза. Потолок металлический, в полосе от фонаря — тень от провода, дрожит на ветру. Смотрел на неё, пока та не перестала дрожать. Думал о завтрашнем дне. О том, что снова придётся встать, налить чай, сидеть, слушать.

Перестал думать.

Шаги. Снаружи. По гравию. Медленные, с паузами, будто человек шёл и сомневался. Приблизились к двери. Остановились. Тишина — такая, что слышно, как дышит он сам.

Стук. Два удара. Пауза. Один.

Мэтью не встал. Не включил свет. Лежал, глядя на дверь. Рука на простыне, пальцы сжаты, но не двигаются. Ждал.

Тишина. Шаги удалились. Медленно. С той же осторожностью.

Он не знал, кто это был. Не открыл. Тело знало: открывать нельзя. Не потому что страшно. Потому что если откроешь — придётся что-то решать. А он не хотел решать.

Повернулся на бок. Лопатка упёрлась в ребро матраса. Закрыл глаза. В голове — пустота. Ни гудка, ни голоса. Только капли из крана. Две. Пауза. Одна.

И вдруг — мысль, острая, как заноза: на столе под телефоном что-то белеет. Он не видел этого, когда садился. Он сел. Потянулся, не вставая. Пальцы нащупали бумагу. Официальный бланк, сложенный вдвое. Он развернул, не включая света, читая в серой полосе от фонаря.

«Вы не вышли на работу. Третий день. Просим позвонить».

Мэтью смотрел на буквы. Они не двигались, не расплывались. Просто стояли, чёрные на белом. Он сложил бумагу обратно, положил под телефон. Перевернул телефон экраном вниз. Лёг.

«Завтра не пойду», — подумал он. И добавил, уже проваливаясь в сон, без слов, одним телом: «Заснул».

Утром он заварил чай. Выпил стоя, глядя в окно на серое небо. Взял ключи. Вышел из трейлера, не обернувшись.

Но когда он садился в машину, на стекле с внутренней стороны, там, где он спал, остался отпечаток его ладони — влажный, чёткий, с пятью пальцами. Он смотрел на него секунду, потом завёл двигатель.

И поехал к дому на реке, не стирая след.

Глава 5. Дом на реке

Рой вошёл последним. Не потому что опоздал — потому что не хотел говорить стоя. Он прошёл к стене, где обычно сидел, но не сел. Пальцы на бедре замерли. Три секунды тишины, пока остальные заканчивали рассаживаться. Потом сказал:

— Дом на Клакамасе. Старый. Печь есть, вода. Крыша кое-где протекает, но я починю.

Он сказал это как про гайку, которую надо заменить. Без приглашения, без «если хотите». Просто факт, который уже стал решением.

Женщина у окна подняла голову. Ладонь её лежала на стекле — не касалась, висела в миллиметре, как будто она проверяла, есть ли там холод.

— Это дом твоего сына, — сказала она.

Рой не дёрнулся. Смотрел на неё, но видел что-то за ней — ту стену, где висела фотография, которой больше не было.

— Он не вернётся. — Голос его был ровным, как асфальт после дождя. — Там уже никто не живёт. Только стены. Если они будут просто стоять и гнить, зачем они вообще были?

Никто не заговорил. Кто-то за спиной выдохнул — коротко, как будто его ударили.

Мужчина с тростью, тот, что сидел у дальней стены, наклонился вперёд. Трость стукнула о линолеум — раз, два. Он сказал негромко, но так, что все услышали:

— Я не поеду. Останусь здесь. Не потому что не хочу. Потому что если я поеду, мне придётся объяснять дочери, зачем я уехал. А я не могу объяснить. Я сам не знаю.

Он замолчал. Трость в его руке дрожала — мелко, как струна после удара.

Рой не посмотрел на него. Не сказал «как хочешь». Просто стоял у двери, и пальцы его на бедре начинали стучать: три удара, пауза, три. Ритм, который знали все. Сейчас он звучал как вопрос.

Сандра поднялась с корточек. Она перебирала свои вещи в старой картонной коробке — три свитера, пара носков, фотография в рамке без стекла. Она подошла к Рою, и в руке у неё была кружка — та самая, с трещиной, которую она принесла с собой из дома.

— Там есть кружки? — спросила она. Голос был ровным, без интонации, как будто она читала список покупок. — Или свои привозить?

Рой посмотрел на кружку. На трещину у ободка.

— Есть. — Он помедлил. — Старые. Сколотые.

— Ничего. — Сандра сжала кружку пальцами, и костяшки побелели. — Я привыкла.

Она прошла мимо него к лестнице. Ступенька скрипнула под её весом — седьмая, та самая. Остальные начали подниматься следом: кто-то с сумкой, кто-то с пустыми руками, кто-то с коробкой, которую он не мог нести. Мужчина с тростью остался сидеть. Он не смотрел на уходящих. Смотрел на квадрат на полу, где стоял стол.

Мэтью не пошёл за ними. Он стоял у стены, прислонившись спиной к штукатурке, и слушал, как шаги затихают на лестнице, как открывается дверь наверху, как холодный воздух врывается в подвал на мгновение — и снова закрывается. Хлопок. Тишина. Остался только свет — жёлтый, тусклый, от люминесцентной лампы, которая мигала каждые три минуты.

Он подошёл к стене. Там, где он стоял, на белой побелке было пятно — чайное, тёмное, давно въевшееся. Он коснулся пальцем его края. Штукатурка была шершавой, холодной, и под пальцем чувствовался край, где пятно начиналось. Он не знал, кто его оставил. Не знал, когда. Может, год назад. Может, пять. Пятно было старым, как боль, которая не просит, чтобы её называли.

Он убрал руку. На подушечке остался белый след от побелки. Он посмотрел на него, потом на пустой подвал. Семь стульев были сложены у стены. Один стоял отдельно, тот, на котором сидел мужчина с тростью. Теперь он тоже ушёл. Тишина была полной — такой, что слышно, как гудит лампа. Не три тона. Один. Ровный, низкий, как дыхание спящего.

Мэтью заметил на полу, у ножки стула, кружку. Забытую. Керамическую, белую, с синей полосой по ободку. Она лежала на боку, и на дне её застыла капля чая — тёмная, почти чёрная. Он наклонился, поднял. Керамика была холодной, и капля на дне не двигалась. Он поставил кружку на пол, туда, где стоял стол. Ровно. В центр квадрата.

Свет он не выключил. Подошёл к лестнице. Седьмая ступенька скрипнула под ним — так же, как под Сандрой. На восьмой он остановился, повернул голову, посмотрел вниз. Лампочка мигнула. Кружка стояла в центре квадрата, и тень от ножки стула падала на неё, как стрелка часов, которая застыла. Он хотел вернуться, убрать её в шкаф, но не вернулся.

Дверь наверху была приоткрыта. Он толкнул её плечом, и холодный воздух ударил в лицо — ноябрьский, сырой, с запахом мокрых листьев. Он вышел на парковку. Машина стояла одна — серая, с ключами в замке зажигания. Он сел за руль, завёл двигатель. Зеркало заднего вида показывало фасад церкви — тёмный, с одним горящим окном в подвале. Свет из него падал на асфальт, на мокрые листья, на пустую парковку.

Он вырулил на дорогу. Свет в зеркале уменьшался, сужался в точку, потом исчез за поворотом. Дорога шла через лес, и ноябрьские сосны стояли серой стеной. Мэтью не включал дворники, хотя мелкий дождь начал оседать на стекле. Он ехал сквозь эту плёнку, и внутри него было пусто — не боль, не усталость, а место, которое раньше занимало ожидание.

Когда он выехал на гравийную дорогу к дому на реке, он увидел свет в окнах. Жёлтый, тёплый, он не слепил — он указывал направление, как маяк, который зажигают не для тебя, но ты всё равно видишь. Мэтью заглушил двигатель и сидел в машине, глядя на дом. Дождь стучал по крыше. На крыльце лежал мокрый лист клёна. И что-то ещё — маленький камешек, белый, гладкий, как речной. Он не придал этому значения. Вышел, поднялся на крыльцо. Третья ступенька скрипнула под ним, как в подвале, но звук был другим — деревянным, влажным.

Дверь была приоткрыта. Он толкнул её ладонью. Тепло ударило в лицо — не жар, а плотный воздух, пропитанный мокрым деревом и чем-то сладковатым, как старое варенье. Он вошёл. В комнате горела лампа — та, что на столе, с абажуром в жёлтую полоску. На столе стояли кружки. Двенадцать. Тринадцатая, с трещиной, стояла чуть в стороне, как будто её поставили специально, чтобы она не мешала. Мэтью подошёл, взял её. Керамика была тёплой — не от чая, от лампы, которая горела рядом.

Из кухни доносился звук. Вода. Она текла из крана и била в металлическую раковину — ровно, без перебоев. Мэтью поставил кружку обратно и пошёл на звук. На кухне никого не было. Кран был открыт, и холодная вода струилась в раковину, отражая свет лампы. Он закрыл кран. Вода перестала бить в металл, и комната стала теснее. Потом он услышал, как за спиной, в комнате, кто-то сказал:

— Ты пришёл.

Он обернулся. В дверях стояла Сандра. Мокрая, без куртки, в старой фланелевой рубашке, которая была ему велика. В руках она держала ведро — жестяное, с ржавым ободком, из которого капала вода. Она смотрела на него, и плечи её были опущены — не втянуты, как обычно, а просто опущены, как будто она их несла слишком долго и наконец сняла.

— Я была в саду, — сказала она. Голос был ровным, но на последнем слове сорвался, как будто она хотела сказать что-то ещё, но передумала. — Поливала. Там земля как камень. Я думала, ты будешь позже.

Она поставила ведро на пол, выпрямилась. Посмотрела на стол, на кружки, на ту, что стояла отдельно.

— Ты нашёл её, — сказала она. — Я не знаю, откуда она. Она уже стояла, когда я приехала.

Мэтью повернул голову к столу. Тринадцатая кружка стояла на краю, и на её ободке, там, где никто не пил, блестела капля воды. Не чай. Вода. Как из крана. Он провёл пальцем по керамике. Капля не исчезла — она перекатилась по ободку и замерла у трещины.

— Кто-то поставил её до нас, — сказал он. Не спросил. Сказал.

Сандра пожала плечами. Одно. Левое.

— Может, Рой. Может, кто-то из тех, кто жил здесь раньше.

Она подошла к плите, щёлкнула конфоркой. Синий огонь лизнул дно чайника, который уже стоял на плите. Вода зашумела — сначала тихо, потом нарастая, как дыхание человека, который вот-вот заплачет.

Мэтью стоял у стола, глядя на кружку. Капля на ободке не падала. Она росла. Он смотрел на неё и чувствовал, как в груди, между рёбрами, что-то садится — не боль, не тяжесть. Присутствие. Как будто кто-то сел на пустой стул и ждал, когда его заметят.

— Ты знаешь, кто это мог быть? — спросил он, не оборачиваясь.

Сандра смотрела на чайник. Пар начинал подниматься.

— Не знаю, — сказала она. — Но она здесь не случайно.

Она повернулась к нему, и в её глазах не было страха. Только тихое узнавание, как будто она уже видела эту кружку раньше — в другом доме, в другой жизни.

Чайник закипел. Сандра сняла его, налила воду в две кружки — свою и ту, что стояла отдельно. Поставила кружку с трещиной перед Мэтью. Пар шёл из неё тонкой ниткой, и капля на ободке, наконец, сорвалась, упала на стол, оставив тёмное пятно на дереве.

Мэтью смотрел на пятно. Потом на кружку. Потом на Сандру, которая стояла напротив, держа свою кружку двумя руками, как держат то, что нельзя уронить.

За окном шумела река. Клакамас текла, серая, быстрая, и её дыхание было таким же, как дыхание Сандры за столом: ровное, с задержками, которые пугают.

Мэтью взял кружку. Керамика обжигала пальцы, но он не отпускал. Он поднёс её к губам, но не отпил. Держал. Пар поднимался, запотевая на его щеке. Он смотрел на воду в кружке, на тёмные листья заварки на дне, и думал о том, что кружка была здесь до них. Кто-то поставил её на этот стол, в этот дом, и ушёл. Оставил её ждать.

Сандра села за стол. Не напротив — сбоку, на уровне глаз. Она не пила. Держала кружку на весу, как держат деталь, которую сняли с двигателя и не знают, куда положить.

— Она ждала, — сказала Сандра тихо, в кружку. — Как мы. Все эти годы.

Мэтью не ответил. Он поставил кружку на стол. Капля на ободке исчезла, но на дереве осталось тёмное пятно, которое не высохнет.

Он посмотрел в окно. Там, за стеклом, на фоне тёмного леса, ему показалось, что кто-то стоит. Фигура, неясная, в сером, не двигалась. Он моргнул — и она исчезла. Или её не было.

— Ты видела кого-нибудь? — спросил он. Голос его был сухим, ровным.

Сандра подняла голову. Посмотрела туда, куда он смотрел. Покачала головой.

— Только реку.

Мэтью смотрел на стекло. На своё отражение, бледное, с глазами, которые не моргали. Он знал, что фигуры не было. Но он знал и то, что кружка стояла здесь до них.

Он взял её, перевернул. На дне, выцарапанное ножом или гвоздём, было одно слово. Не «Р. Х.». Не дата. Просто слово, которое он видел один раз в жизни — в подвале церкви, на табличке, которую никто не замечал.

Пастырь.

Он поставил кружку обратно. Не сказал Сандре. Не показал. Просто поставил, повернув дном к стене, чтобы слово не было видно.

Сандра смотрела на него, но не спросила. Она знала, что если спросит, он скажет «ничего». И это будет ложь, которую она должна будет принять.

За окном дождь начал бить по стеклу — мелкий, частый, как чьи-то пальцы. Мэтью не повернул головы.

Он знал, что кружка не случайно оказалась здесь.

И он знал, что тот, кто её оставил, ещё вернётся.

Чайник остывал. Пар исчез. В доме стало так тихо, что Клакамас слышался за стенами.

Сандра допила чай. Поставила кружку. Встала, подошла к окну, провела ладонью по стеклу — с внутренней стороны, там, где дождь не мог стереть след.

— Завтра, — сказала она, не оборачиваясь. — Завтра я начну копать сад. Даже если земля как камень.

Мэтью смотрел на кружку с выцарапанным словом. На дне её, у самого края, снова собиралась капля. Не вода. Не чай. Что-то тёмное, густое, как старая кровь.

Он не вытер её.

Он просто сидел и ждал, когда капля упадёт.

Глава 6. Утро в доме на реке

Холод проступил сквозь футболку, коснулся позвонков, как лезвие, и Мэтью открыл глаза. Потолок был низким, тёмным, с балкой, на которой висела ржавая люстра без лампочки. Он лежал на боку, поджав колени, одеяло сползло к ногам. Поясница отзывалась глухой болью — не острой, а ноющей, той, что не уходит, даже когда затихает. Пальцы онемели, спали отдельно от тела. Он пошевелил ими — медленно, с усилием, как будто учился заново.

Где-то в коридоре скрипнула половица. Сначала он подумал, что это Сандра, но звук был другим: тяжелее, с паузой на правой ноге, как будто нога не сгибалась до конца. Рой. Мэтью узнал эту поступь ещё в подвале церкви, когда тот входил последним. Рой прошёл мимо двери, не останавливаясь, и хлопнула дверь на веранду.

Мэтью сел. Боль в пояснице резанула, и он замер на мгновение, втянув воздух сквозь зубы. Куртка висела на спинке стула — он натянул её, не застёгивая. Ботинки стояли у матраса: правый на боку, шнурок развязан. Он не стал завязывать, сунул ноги и пошёл на кухню. Подошвы оставляли мокрые следы на тёмном дереве.

Сандра стояла у окна. Боком, так что он видел её профиль — сжатые челюсти, пальцы, вцепившиеся в подоконник так, что побелели костяшки. Она не обернулась, когда он вошёл, но сказала:

— Я ходила в сад.

Голос ровный, но на последнем слове сорвался. Она не договорила. Мэтью подошёл к плите. Чайник уже стоял на конфорке — видимо, она поставила. Он щёлкнул выключателем, и синий огонь лизнул дно. Тишина. Только вода начинала шуметь — сначала тихо, потом нарастая.

— Земля там как камень, — сказала она. — Я пыталась копать, но лопата скользит. Даже не царапает.

Она повернулась к нему. Глаза красные, но сухие — без слёз, с чем-то другим, что было страшнее слёз. Ярость, которая не знала, куда вылиться.

— Знаешь, что я хочу посадить? — спросила она. — Ничего. Я хочу просто копать, пока руки не отвалятся. Чтобы не думать. А я даже этого не могу. Стою и смотрю на твёрдую землю, и думаю: если я не могу копать, значит, я не могу ничего. Даже эту малость.

Мэтью смотрел на чайник, на пар, который начинал подниматься. Потом сказал:

— Я залью землю водой. Она станет мягче.

Она усмехнулась. Коротко, без тепла.

— Вода. — Она повторила, как пробуя слово на вкус. — Ты всегда думаешь, что вода помогает. Чай, дождь, река. А она не помогает. Она просто заливает, и становится грязно. Вода не делает землю мягче — она делает её липкой. Мокрой и липкой, как всё остальное.

Она шагнула к нему — теперь они стояли в полуметре друг от друга. Её плечи были втянуты, но она не прятала руки.

— Ты собрал нас здесь. Сказал, что здесь можно быть. А я не знаю, как быть. У меня руки привыкли мыть посуду, чтобы не думать. А здесь — нечего мыть. Одна кружка с трещиной, и та стоит на полке. И мне приходится думать. И это хуже всего. Это как сидеть и смотреть, как кто-то умирает, и не иметь права отвернуться.

Мэтью молчал. Он хотел сказать что-то, но слова были пустыми, как кружка без чая. Вместо этого он повернулся к плите, снял чайник, налил воду в две кружки — одну поставил перед Сандрой, другую взял себе. Не пил. Держал, пока керамика не начала жечь пальцы.

Дверь скрипнула — вошёл Рой. С улицы, с запахом мокрой хвои, с мокрыми рукавами. Он снял куртку, повесил на крючок, не глядя на них. Потом повернулся, и Мэтью увидел в его лице ту же тяжесть, но без ярости — только усталость, которая стала его кожей.

— Я был у Лоры, — сказал он. Без предисловия.

Сандра замерла. Мэтью повернулся к Рою.

— Она сказала, что я не имею права сдавать этот дом чужим людям. Что это дом моего сына, и я должен жить в нём сам. Или продать. Но не отдавать.

Рой помолчал. В тишине было слышно, как вода в чайнике начинает бурлить, хотя Мэтью уже снял его — это был звук остывающего металла, который щёлкал, сокращаясь.

— Я сказал ей, что это не её дело. Она сказала, что я пытаюсь убежать. И она права. Я пытаюсь. Но я не знаю, куда ещё бежать. Поэтому я здесь. Пока бегу.

Он посмотрел на Мэтью. Прямо, тяжело.

— Что будет, когда я перестану?

Мэтью не успел ответить. В дверь постучали. Три удара — коротких, сухих, как щелчки пальцев. Все повернулись к двери. Рой шагнул к ней, открыл. За порогом никого не было. Только серый свет, мокрые листья, прилипшие к крыльцу, и ветер, который шевелил их. Рой выглянул в пустой двор, прищурился. Постоял три секунды. Потом закрыл дверь.

— Показалось, — сказал он. Голос дрогнул, как струна, которую отпустили. Он не обернулся, смотрел на дверь, на ручку, на свои пальцы, которые всё ещё лежали на металле.

Сандра смотрела на него, потом на Мэтью. Она не спросила, кто это мог быть. Она знала, что если спросит, Рой скажет «ветер», и это будет ложь, которую она должна будет принять. Вместо этого она подошла к столу, взяла кружку с трещиной — ту, что стояла на полке, — и поставила её на стол, между собой и Мэтью. Потом села. Не на стул, на пол, у ножки стола, скрестив ноги, и положила руки на колени.

— Он не ушёл, — сказала она тихо. Не спрашивая. Не утверждая. Просто слово, которое никто не подобрал.

Рой повернулся от двери. Посмотрел на неё. Потом перевёл взгляд на Мэтью.

— Ты слышал стук?

— Да.

— И что ты думаешь?

Мэтью смотрел на кружку. На трещину, которая стала длиннее, чем вчера, или ему казалось. Он провёл пальцем по керамике, и край зацепил кожу — микроскопическая царапина, не глубже, чем укол иглой. Он не отдёрнул руку.

— Думаю, что кто-то стоит на крыльце и не стучит, — сказал он. — Но мы не знаем кто.

— А если он вернётся? — спросила Сандра.

Рой подошёл к плите. Конфорка ещё горела — Мэтью не выключил её. Он поставил на неё чайник, хотя воды в нём не было. Металл зашипел, расширяясь от жара. Он стоял, глядя на пустой чайник, и не снимал его.

— Тогда я открою, — сказал Рой. — И спрошу, что ему нужно.

Он говорил ровно, но пальцы его на бедре начали стучать. Три удара. Пауза. Три. Ритм был тем же, что и в подвале, но сейчас он звучал иначе — не как вопрос, а как предупреждение.

За окном дождь начал бить по стеклу. Мелкий, частый, он не заглушал тишину, а делал её плотнее. Сандра поднялась с пола, подошла к окну. Смотрела наружу, но не видела ничего, кроме своего отражения и капель, которые стекали по стеклу.

— Там никого нет, — сказала она. — Но следы есть. На крыльце.

Все повернулись к окну. Мэтью подошёл ближе, встал рядом. Он увидел то, что она имела в виду: на мокрых досках крыльца, там, где Рой стоял, когда открывал дверь, были отпечатки. Но не его ботинок — другие, меньше, с чётким рисунком протектора, которого он не узнал. Следы вели от двери к краю крыльца и обрывались.