Полная версия
Она вышла, оставив меня наедине с потрескиванием камина и новым именем. Я откинулась на подушки, глядя на лепные виноградные лозы над головой. Боль в ребрах теперь казалась не просто болью, а шрамом, меткой перехода. Я спасла Алину. Она жила в моем мире. А я… я буду жить здесь. Быть Лирой. Помогать. Учиться. И, возможно, однажды понять, какую именно «искру» я в себе носила и что мне с ней теперь делать.
За окном, в сгущающихся сумерках, зажглась одна-единственная, знакомая луна. И впервые за долгое время в груди, рядом с пустотой и болью, теплился крошечный, слабый огонек — не ярости и отчаяния, а тихой, неуверенной надежды.
Книга участвует в литмобе
«Чудотворная любовь»18+
По ссылке можно найти и дургие книги нашего литмоба
https://litnet.com/shrt/72Uz
Глава 2.
Прошло около полугода.
Я, научилась различать шепот этого мира. Шорох не был просто шорохом — он мог быть предупреждением Леса или просто игрой ветра. Травяной чай на столе у Эльвиры никогда не был просто чаем — это была тщательно составленная формула против бессонницы, для пищеварения или для ясности ума. И боль… боль здесь тоже говорила на ином языке. Она могла быть холодной, липкой тенью на душу, а не только острым кинжалом в боку.
Я обжилась. Моя комната перестала быть гостевым покоем. На столе, рядом с потрепанными медицинскими томами Лоренса (я выучила местный язык шокирующе быстро — стресс и необходимость, как оказалось, лучшие учителя), лежали мои собственные заметки. Сравнительная анатомия: «Похоже на аппендицит, но боль мигрирует… Возможно, влияние „сырого“ болотного тумана, упоминаемого в локальном фольклоре». Фармакология: «Отвар коры серебряной ивы — мощный антисептик и легкий анальгетик. Не сочетать с лунным мхом — вызывает галлюцинации».
Я стала второй парой глаз и умелых рук для леди Эльвиры. Наш «кабинет» во флигеле пах теперь не только пылью и старостью, но и лекарствами, сваренными из местных корнеплодов, и свежими бинтами. Инструменты Лоренса я отчистила, наточила и дополнила тем, что смогла выковать у местного кузнеца за пару вылеченных им растяжений.
Первый серьезный случай пришел через месяц. Прибежала рыдающая жена арендатора. Ее муж по имени Кэл арендовал домик и поля прилегающие к нему у леди Эльвиры.
– Лира, леди, он топором… почти отсек! – и женщина заплакала навзрыд.
Это была не почти. Это была рваная, глубокая рана на бедре, повредившая артерию. По всем земным меркам — срочная операция в стационаре, переливание крови. Здесь была только я и Эльвира, кипящая вода, да моя решимость.
Я работала, не чувствуя времени. Наложила жгут из прочного кожаного ремня, нашла и перевязала сосуд, очистила рану от щепок и грязи, аккуратно сшила мышцы и кожу. Руки помнили каждое движение. Эльвира без слов подавала инструменты, капала настойку для усыпления (сильнодействующую и рискованную, но выбора не было). Когда я сделала последний стежок, за окном уже темнело. Кэл дышал ровно, лицо потеряло смертельную белизну.
Его жена смотрела на меня с благоговением.
– Вы… вы ведь не простая помощница, да? — только и спросила она. Эльвира тихо положила руку мне на плечо.
– Она — Лира. Этого достаточно.
После этого случая ко мне стали относиться иначе. Не как к странной племяннице из дальних краев, а как к «молодой госпоже Лире», к которой можно обратиться.
Был мальчишка, Томми, сын угольщика. Лихорадка, бред, сыпь. У Эльвиры в записях значилось как «алая тряска» — видимо, аналог скарлатины. Но течение было слишком быстрым, слишком злым. Я прописала покой, обильное питье и отвар из бузины и тимьяна, но ночью проснулась от странного чувства — будто тонкая, невидимая ниточка внутри меня натянулась и задрожала. Та самая «искра». Я накинула плащ и побежала в их домик на краю поселка.
Ребенок горел. Дыхание было поверхностным. И в полутьме комнаты мне снова почудилось… свечение. Тусклое, болезненное, мерцающее вокруг его маленького тела, словно свеча на ветру. Безотчетно, движимая инстинктом, я положила ладонь ему на лоб. Не чтобы измерить температуру. Я сосредоточилась на том чувстве вытянутой нити, на том яростном «Живи!», что когда-то спасло Алину. Я не вплетала ничего. Я просто… поддержала. Как подпорку под слабеющей веткой. Мысленно представила, как это болезненное мерцание становится ровнее, ярче, крепче.
Я просидела так, может, час. Потом свечение стабилизировалось. А к утру и температура упала. Томми открыл глаза и попросил воды. Его мать плакала, называя это чудом. Для меня чудом было то, что я не навредила. Что «искра» послушалась смутного желания помочь, а не вырвалась наружу огненным вихрем.
Таких случаев было несколько. Я лечила вывихи, рожистые воспаления, помогала принимать роды. Училась использовать местные травы, грибы-трутовики для остановки крови, странный голубой мох, который, как выяснилось, был природным антибиотиком. Эльвира стала мне не только покровительницей, но и другом, мудрой наставницей. По вечерам мы разбирали записи Лоренса о «тонких материях» и «эфирном теле». Для меня это переставало быть мистикой и становилось новой, пугающей, но осязаемой парадигмой. Парадигмой, в которой моя «искра» была реальной силой.
В библиотеке пахло старостью, знанием и тишиной. Я провела пальцем по корешку очередного фолианта Лоренса – «О призрачных лихорадках и болезнях сумеречного свойства». Именно он лежал сегодня вечером на моем столе вместо сравнительных анатомических таблиц. Полгода. Всего полгода, а мой мир сузился и одновременно безмерно расширился. От стерильной операционной до этой пронизанной сумеречными знаниями комнаты. От МРТ и лабораторных анализов – к пальпации «эфирного поля» и отварам из лунного мха.
Снаружи послышался сдержанный, но настойчивый стук в тяжелую дубовую дверь главного входа. Не в наш флигель, а в дом. Стук был не похож на робкое постукивание местной крестьянки. Он звучал твердо, почти официально.
Я встретилась взглядом с Эльвирой, которая вязала у камина. Ее спицы замерли на долю секунды.
– Поздно для визитов, – тихо сказала она, откладывая работу. – И не похоже на экстренный вызов. Иначе бы кричали и ломились.
Мы вышли в прихожую. Эльвира открыла дверь. На пороге, в багровых отсветах заката, стояли двое мужчин. Один – пожилой, в потертом, но добротном плаще управляющего или зажиточного ремесленника. Лицо его было бледным и напряженным. Второй – молодой, плечистый, с солдатской выправкой, но без униформы. Он поддерживал первого под локоть, и даже в сумерках было видно, как тот старается не опираться на правую ногу.
– Леди Эльвира, – поклонился старший, голос сорвался от боли. – Простите за беспокойство в столь поздний час. Я Гаррет, управляющий лесопилкой у моста. Это мой сын, Вилл.
– Входите, входите, Гаррет, – Эльвира отступила, пропуская их. – Что случилось?
– Не со мной, леди, – мужчина махнул рукой, шагнул внутрь и чуть не упал. Сын едва удержал его. – С Виллом. Он… что-то с ногой. С неделю назад началось. Сперва думал, ушиб, растяжение. А теперь…
Он не договорил, только горестно посмотрел на сына. Молодой человек, Вилл, попытался встать прямо, сняв руку с отцовского плеча. Лицо его покрыла испарина, губы были плотно сжаты. Он был бледнее отца.
– Покажите, – сказала я, не как «племянница», а как тот, кто принимает решения в лечебной. Голос прозвучал тише, чем я ожидала, но твердо.
Мы помогли Виллу пройти в кабинет во флигеле. Эльвира зажгла все лампы. Свет выхватил из полумрака знакомые инструменты, полки с травами, мой рабочий стол.
– Садитесь, – указала я на жесткую кушетку, застеленную чистой простыней.
Вилл опустился, стиснув зубы, чтобы не вскрикнуть. Он был молод, лет двадцати, мышцы спины и плеч говорили о тяжелой физической работе. Но сейчас он выглядел сломленным.
– Где болит?
– Колено, – выдохнул он. – И выше. Будто… будто огнем горит изнутри. И кости… кости ноют так, словно их в песок перетирает.
Я надела передник и вымыла руки в тазу с розмариновым раствором. Эльвира молча приготовила бинты и миску с теплой водой.
– Покажи.
Он с трудом закатал штанину. Правое колено было сильно опухшим, кожа над ним – неестественно блестящей, натянутой, с синюшно-багровым оттенком. Но не было ни пореза, ни ссадины, ни синяка от свежего ушиба. Отек распространялся выше, почти до середины бедра.
Земной врач сразу бы заподозрил септический артрит, остеомиелит. Гнойную инфекцию, попавшую в сустав или кость. Возможно, после незамеченной травмы. Требовалась срочная операция, дренирование, мощные антибиотики. У меня не было ни того, ни другого, ни третьего.
– Ушибался? Царапина была? Гнойник где-то рядом? – начала я стандартный опрос, пальцы уже легли на кожу вокруг колена. Жар бил от нее волнами.
– Нет, леди Лира, – покачал головой Вилл. – Ничего такого. Просто проснулся с утра – болит. С каждым днем все хуже.
Я осторожно надавила сбоку от коленной чашечки. Мышцы парня напряглись как струны, по лицу пробежала судорога. Боль была не поверхностной. Она шла из глубины.
– Лихорадит?
– Да, – кивнул Гаррет, стоявший в дверях, беспомощно сжимая шляпу в руках. – По ночам особенно. Бредит иногда.
Я отступила на шаг, мысленно прокручивая то, что читала у Лоренса. «Огненная кость»… «Недрая хворь»… Описания смутные, больше похожие на сказки. Но в одном из манускриптов, написанном странным, угловатым почерком, упоминалось: «…боль не от плоти, но от тени, приставшей к кости. Обычные отвары бессильны, ибо корень зла — в ином слое. Требуется очищение не только тела, но и эфирного следа».
«Эфирный след». Призрачные лихорадки. Я посмотрела на Вилла, стараясь не видеть испуганного юношу, а рассмотреть пациента. И тогда я это заметила. Не глазами. Тем внутренним чутьем, которое обострилось за эти месяцы. Вокруг его воспаленной ноги воздух словно чуть дрожал, как над раскаленным камнем. И было в этом дрожании что-то… липкое, темное. Не жар инфекции, а нечто иное. Будто сама боль имела ауру.
– Леди Эльвира, – тихо сказала я, не отрывая взгляда от ноги. – Настойку серебряной ивы и голубого мха. Двойную дозу. И принесите, пожалуйста, ту зеленоватую глину, что мы находили у старого русла. И… свечу из чистого пчелиного воска.
Эльвира встретилась со мной взглядом, и в ее голубых глазах мелькнуло понимание, а затем решимость. Она кивнула и бесшумно вышла.
– Что вы собираетесь делать? – с надеждой и страхом спросил Гаррет.
– Сначала нужно снять жар и боль, – ответила я, возвращаясь к земной медицине. – Потом… посмотрим.
Пока леди Эльвира готовила настойку, я принялась за то, что умела делать лучше всего. Я взяла острый, тонкий ланцет Лоренса, подержала его над пламенем спиртовки. Даже если корень зла – в «ином слое», гной в суставе мог убить его быстрее любой «тени».
– Это будет больно, – предупредила я Вилла. – Но необходимо. Гаррет, держи его.
Молодой солдат крепко взял отца за руку. Я нашла точку сбоку от коленной чашечки, где кожа была наиболее напряжена и горяча. Глубоко вдохнула, отключив все, кроме профессиональной хватки. Ланцет вошел мягко, почти без сопротивления.
Из разреза хлынул не просто гной. Жидкость была густой, мутно-желтой, с зеленоватым оттенком и отвратительным, сладковато-гнилостным запахом. Я не дрогнула. Аккуратно надавила вокруг, помогая оттоку. Вилл вскрикнул, сжав зубы, его тело затряслось. Гаррет побледнел, но не отпустил его руку.
– Держись, – прошептал он. – Держись, сынок.
Когда основной поток иссяк, я промыла полость теплым отваром ромашки и календулы. Потом наложила повязку, пропитанную уже готовой настойкой ивы и мха – наш местный антисептик-анальгетик. Вилл откинулся на подушки, облегченно выдохнув. Мгновенного чуда не произошло, но адская распирающая боль от давления гноя ушла.
– Спасибо, леди, – прошептал он, и в его глазах стояли слезы не только от боли, но и от благодарности.
Но я знала, что это только начало. Такая инфекция не возникает на пустом месте. И то «липкое» ощущение вокруг ноги не исчезло. Оно лишь слегка отступило, затаилось.
Эльвира вернулась с глиной, завернутой во влажную ткань, и толстой восковой свечой.
– Гаррет, – сказала я, вытирая руки. – Нам нужно поговорить. Откуда Вилл мог принести такую хворь? Бывал ли он в последнее время в особых местах? У старого болота, у подножия Седых холмов, где руины? Мог поранить ногу чем-то… необычным?
Управляющий замер, его глаза расширились.
– Как вы… – он оборвал себя, перевел взгляд на сына, потом обратно на меня. – Три недели назад. Мы заготавливали лес на старом вырубе, у Черной заводи. Там… там место недоброе, но дерево хорошее. Вилл споткнулся о какой-то корень, рассек голень о торчащий из земли камень. Ранка была небольшая, он и внимания не придал, замотал тряпицей. Она быстро затянулась. А через неделю началось это…
Черная заводь. Я слышала это название в разговорах. Старое, заболоченное озерцо, куда редко ходили даже грибники. Место, окутанное дурными слухами.
Я кивнула, как будто это было именно то, что я ожидала услышать.
– Леди Эльвира, помогите мне приготовить аппликацию.
Мы растолкли в ступке сушеный зверобой и корень дягиля, смешали с зеленой глиной и нескольми каплями эфирного масла можжевельника – всего, что, согласно записям Лоренса, имело «очищающие и укрепляющие свойства для эфирного тела». Получилась плотная, холодная паста с резким, горьковатым запахом.
– Это поможет вытянуть остаток скверны, – сказала я, нанося толстый слой пасты на воспаленную кожу выше и ниже колена, избегая самого разреза. Мои пальцы работали автоматически, но все мое внимание было сосредоточено на том внутреннем чувстве, на той самой «искре». Я представляла, как эта паста – не просто глина и травы, а проводник моего намерения. Как она должна впитывать не только телесный жар, но и ту темную, липкую дрожь, что вилась вокруг ноги.
Повязку закрепили чистым бинтом. Потом я зажгла восковую свечу и поставила ее в железный подсвечник у изголовья кушетки.
– Огонь очищает, – тихо процитировала я не то Лоренса, не то свои собственные, рождающиеся интуитивные догадки. – Особенно огонь чистого воска. Он сжигает не только микробы в воздухе, но и… дурные следы.
Я не была уверена, что делаю. Это был сплав отчаяния, знаний хирурга, наспех усвоенного местного фольклора и глухого зова той самой силы внутри. Но я должна была попробовать. Для Вилла. И для себя – чтобы понять границы того, чем я стала.
– Теперь нужно время, – сказала я, отступая и гася пламя ланцета. – Останьтесь здесь на ночь. Я буду рядом.
Гаррет беззвучно кивнул, опускаясь на стул у стены. Его взгляд, полный страха и надежды, был мне знаком. Таким же смотрела на меня мать Алины.
Я села на табурет в углу, стирая с пальцев остатки глины. За окном окончательно стемнело. В комнате было тихо, лишь слышалось прерывистое дыхание Вилла и тихое потрескивание свечи. Я смотрела на колеблющееся пламя, на бледное лицо юноши, на повязку на его ноге. И ждала. Ждала, сработает ли этот примитивный, отчаянный ритуал. Ждала, не дрогнет ли снова та самая ниточка внутри – ниточка, связывающая меня с чем-то большим, чем анатомия и физиология. Со страшной, дарованной мне ценой потери всего, силой Пограничья.
Впервые я сознательно, как врач, применила не только скальпель и знание трав, но и это новое, пугающее чувство. Исход был неизвестен.
В комнате сгустилась тишина. Пламя свечи отбрасывалo на стены трепещущие тени, превращая инструменты на столе в странные, остроконечные силуэты. Запах воска смешивался с горечью трав и сладковатой гнилостью, постепенно уступая место чистому, почти стерильному аромату горящей пчелиной работы.
Вилл дышал тяжело, но уже не так прерывисто. Его отец, Гаррет, сидел неподвижно, как каменная глыба, лишь глаза бегали от сына к мне, к леди Эльвире, к свече.
Леди Эльвира стояла у стола, методично протирая и укладывая инструменты. Но ее взгляд тоже был прикован к повязке на ноге молодого человека. В ее голубых глазах читалась не тревога, а сосредоточенное внимание ученого, наблюдающего эксперимент.
Я сидела на табурете, чувствуя тяжесть в каждой мышце. Не физическую усталость – руки привыкли к долгой работе. Усталость была от концентрации, от того постоянного внутреннего напряжения, с которым я следила за «липкой» аурой вокруг ноги Вилла. Она не исчезла полностью после дренирования. Она сгустилась, стала темнее, будто ядро инфекции уплотнилось, защищаясь.
Минуты тянулись в часы. Я проверяла пульс Вилла, температуру кожи над и под повязкой. Жар спадал медленно, неравномерно. Под глиняной аппликацией кожа казалась менее напряженной, но «тень», ощущаемая моим внутренним чутьем, пульсировала, как второй, нездоровый сердечный ритм.
«Очищение не только тела, но и эфирного следа», – цитировал я себе записи Лоренса. Что такое «эфирный след»? Остаток контакта с… чем? С тем местом, Черной заводью? С тем «корнем», о котором он споткнулся? В моем мире мы говорили о бактериях, вирусах, токсинах. Здесь… здесь я должна была думать о «загрязнениях» иного порядка.
– Лира, – тихо произнесла Эльвира, подходя ближе. Она держала в руках старый, потрепанный манускрипт. – В записях Лоренса о «призрачных лихорадках» есть упоминание о «связующем агента». Не только о месте, но о предмете, который переносит «скверну». Ты спрашивала о ранке. Но что именно порезало его? Камень? Корень? Или… что на камне или корне?
Я посмотрела на Вилла. Он полулежал, глаза закрыты, но дыхание стало более ровным.
– Вилл, – мягко сказала я. – Ты помнишь тот камень? На что он был похож?
Молодой человек медленно открыл глаза. Они были стеклянными от боли и усталости, но в них вспыхнула искра воспоминания.
– Он… он был черным. Не как обычный камень. Гладким, почти как стекло. Но с прожилками… красными, будто кровь. Я споткнулся, ударился голенью, и он… он как будто был теплым. Не горячим, но… теплым. Я даже подумал, что это от солнца, но день был холодным.
Красные прожилки. Теплый черный камень. Мои знания геологии были ограничены, но это звучало неправильно. Не естественно.
– Гаррет, – я повернулась к отцу. – Этот камень… он остался там? Или вы его принесли?
Управляющий побледнел еще больше.
– Мы… мы его выкопали. Вилл сказал, что он странный. Я думал… думал, может быть, это какой-то редкий минерал, можно продать. Он сейчас в моем доме, в углу сарая. Я… я даже прикоснулся к нему, когда выносил.
Я почувствовала, как по спине пробежал холодок. Не только Вилл был заражен. Источник «скверны» был здесь, в Заречье.
– Леди Эльвира, – сказала я, голос стал жестким, профессиональным. – Нам нужна изолированная емкость. Железная или каменная. Ничего деревянного или тканевого. И еще свечей. Больше свечей.
Эльвира поняла мгновенно. Она кивнула и вышла, ее шаги были быстрыми и решительными.
– Вилл, – я обратилась к молодому человеку. – Ты чувствуешь изменения? Боль, жар?
– Боль… меньше. Но есть… есть ощущение тяжести. Не в ноге. В… во всем теле. Будто камень на груди.
Камень на груди. Это была не инфекция. Это было отравление. Но не химическое. Эфирное.
Леди Эльвира вернулась с небольшим железным ящиком и несколькими новыми свечами из чистого воска. Она расставила их вокруг кушетки Вилла, создавая полукруг света. Ящик она поместила на стол рядом с моими инструментами.
– Гаррет, – сказала я. – Ты должен принести этот камень. Но не касаться его. Используй толстые кожаные перчатки, если они есть. Положи его в этот ящик и принеси сюда. Немедленно.
Старый управляющий выглядел напуганным, но он встал, его солдатская выправка вернулась на мгновение.
– Я… я сделаю это.
После его ухода комната снова погрузилась в тишину. Я подошла к Виллу и осторожно удалила глиняную аппликацию. Поверхность кожи была менее воспаленной, но красные, узловатые линии стали видимыми – они распространялись от колена вверх по бедру, как корни ядовитого растения. И «тень» теперь была четкой, почти видимой для моего внутреннего зрения. Она пульсировала в ритм с красными прожилками на коже.
– Это не обычная инфекция, – тихо сказала я пожилой женщине. – Это… это что-то вросло в него. И оно связано с тем камнем.
Леди Эльвира изучала манускрипт, ее лицо было серьезным.
– Лоренс писал о «предметах скверны». Они могут быть природными – камни, растения из определенных мест. Или искусственными – реликвии, созданные с темными целями. Он считал, что они действуют как… как якоря. Привязывают болезнь не только к телу, но к эфирному следу человека, делая лечение обычными методами почти невозможным.
Якорь. Это слово срезонировало в моем уме. Болезнь была «якорена» в Вилле через этот камень. И пока камень был рядом, даже в сарае, она продолжала питаться его энергией… или чем-то еще.
Мы ждали. Свечи горели, их пламя было устойчивым, чистым. Вилл дрейфовал в полузабытье, его дыхание становилось глубже, но красные линии на его ноге кажется потемнели.
Гаррет вернулся менее чем через полчаса. Он держал железный ящик, его руки были в толстых рабочих перчатках. Его лицо было бледным, глаза широко открыты от страха.
– Вот он, – сказал он, помещая ящик на стол. Он открыл крышку.
Внутри лежал камень. Он был как описывал его Вилл – черный, гладкий, почти стеклянный. Но красные прожилки были не просто цветом. Они пульсировали, как будто с собственным слабым светом. Камень не был теплым теперь. Он был холодным, ледяным, но эта холодность была какой-то неправильной, искусственной.
Я почувствовала, как моя «искра» отреагировала. Она не вспыхнула, как раньше. Она сжалась, стала осторожной, наблюдающей. Это был не пациент, нуждающийся в помощи. Это был враг.
– Все свечи, – сказала я, голос былтвердым. – Вокруг ящика. И вокруг Вилла. Окружите их светом.
Леди Эльвира и Гаррет быстро переместили свечи, создавая два круга чистого огня – один вокруг ящика с камнем, другой вокруг кушетки пациента.
Я взяла ланцет еще. Но не для разреза. Я нагрела его в пламени свечи до белизны. Затем, используя не хирургическую точность, а скорее интуитивное движение, я начала аккуратно касаться красных линий на ноге Вилла нагретым металлом.
Это не было прижиганием в медицинском смысле. Это были скорее символические касания. Каждое прикосновение ланцета к линии сопровождалось мягким шипением, и я сосредоточила всю свою внутреннюю «искру» на одном намерении: «Отделить. Разорвать связь. Очистить след».
Я не знала, что делала. Я не была шаманкой или жрицей. Я была врачом, использующим каждый доступный инструмент – физический, травяной , и теперь… эфирный.
Красные линии начали исчезать с каждым прикосновением. Не сразу, но они становились менее яркими, менее выраженными. И «тень» вокруг ноги начала ослабевать, рассеиваться, как будто разрывалась на части.
Но камень в ящике пульсировал все сильнее. Его красные прожилки засияли ярче, будто сопротивлялось.
– Он… он реагирует, – сказал Гаррет, его голос был полон ужаса.
Я чувствовала это. Камень был живой и он боролся против моего вмешательства.
Я остановилась, тяжело дыша. Моя рука дрожала. Это было не просто физическое усилие. Это было ментальное, духовное противостояние.
–Леди Эльвира, – я сказала, обращаясь к ней. – В записях… есть ли что-то о уничтожении таких предметов?
Эльвира быстро просматривала манускрипт, ее пальцы бегали по страницам.
– «Очищение огнем чистого источника… но огонь должен быть не только физическим, но и внутренним, направленным волей…» – она читала вслух. – Это… это говорит о необходимости не только сжечь предмет, но и «разорвать его связь с эфирным миром».
Воля. Стремление. Моя «искра». Это была та основа, которую я использовала для поддержки Томми, для создания глиняной аппликации. Но сейчас это было не поддержка. Это была атака.
Я посмотрела на камень. Затем на Вилла. Его состояние улучшилось. Красные линии почти исчезли, его дыхание было более устойчивым, цвет лица возвращался. Но камень был все еще там, источник скверны все еще пульсировал.
Я взяла одну из свечей. Не просто свечу. Я взяла свечу, которая горела рядом с Виллом, свечу, которая была частью круга света, окружающего его. Это пламя было «чистым». Оно было связано с кругом защиты, исцеляющим кругом.
Я подошла к ящику. Гаррет и леди Эльвира ждали, затаив дыхание.
Я опустила свечу, не касаясь камня. Я позволила пламени лизнуть поверхность железного ящика, нагревая его. Затем, сосредоточившись, я направила свою «искру» – не как неконтролируемый выброс, но как сформировавшийся луч силы – через пламя, внутрь ящика, на камень.
Я представляла не огонь, сжигающий камень. Я представляла свет, чистый, очищающий свет, разрывающий красные прожилки, разрывающий связь камня с Виллом, с этим местом, с его темной энергией.
