Сиделка для наследника престола

Когда я легла в постель, последним образом перед сном было выражение его глаз в тот миг, когда он сказал: «Это больше, чем есть у многих». В них была тень такого же одиночества, которое я носила в себе. И против этой тени мои осторожность и страх начали незаметно, по капле, отступать.

Глава 5.

А потом пришел день «марш-броска» к креслу у камина. Как и обещала, я предложила ему попробовать. Он молча кивнул, сдвинул одеяло и приготовился встать. Я знала, что мое присутствие было необходимо больше как страховка. На тот случай, если его нога, еще неокрепшая после травмы, подведет, он рухнет на пол.

— Не спешите. Опирайтесь на меня, — сказала я, подставляя плечо и протягивая руку, чтобы он мог ухватиться. Он взялся, его пальцы обхватили мою кисть. Хватка была сильной, несмотря на слабость, и я снова почувствовала шершавые мозоли и тонкие рубцы на его коже. Мы сделали первый, неверный шаг, потом второй. Он дышал сквозь зубы, и я слышала этот сдавленный звук, видела, как на его лбу выступили капельки пота. Но он двигался вперед, медленно, методично, уставившись на цель — высокое кожаное кресло.

Два шага до него. Один. Он отпустил мое плечо, чтобы схватиться за подлокотник, и почти всей своей тяжестью оперся на мою руку, которую все еще сжимал. В тот момент, когда он стал разворачиваться, чтобы опуститься в кресло, его раненое плечо дернулось от боли. Он невольно надавил на мою руку, и я почувствовала, как его пальцы на мгновение сжались вокруг моих с такой силой, что кажется, что кости хрустнули.

— Простите, — пробормотал он, уже почти сидя, и его хватка тут же ослабла. Я собиралась убрать руку, поправить подушки за его спиной, как вдруг он снова схватил меня. Не сильно, но твердо, удерживая меня за кисть.

— Ласло? — удивленно позвала я. Он не отвечал. Его взгляд был прикован не к моему лицу, а к моей руке, которую он держал. Точнее, к внутренней стороне моего запястья. Там, где складка кожи между ладонью и предплечьем, у меня был небольшой, почти незаметный шрам. Этот шрам остался мне в память о моей прошлой жизни и от медицины, которой я когда то занималась. Откуда он взялся, я понятия не имела, но он был уже, когда я пришла в себя в этом мире.

Его лицо изменилось. На миг в глазах промелькнуло нечто острое,словно бы тень узнавания, а затем — холодная маска настороженности, сменившая привычную сдержанность. Он не сводил глаз с этого бледного, неровного пятна кожи.

— Откуда это? — Его голос был низким, лишенным всякой дружелюбной насмешки. Простым. Требующим.

— Старый ожог, — ответила я, пытаясь высвободить руку. Его хватка не ослабевала. — Не помню уже откуда. Наверное в детстве обожглась. Он медленно перевел взгляд с моего запястья на мое лицо. Искал что-то в моих глазах. Несоответствие. Панику. Ложь.

— Странный ожог, — произнес он наконец. Его большой палец провел по шраму, и я невольно вздрогнула. Форма и правда была необычной — не круглая и не овальная, а скорее продолговатая, с неровными краями. Как от соприкосновения с чем-то цилиндрическим и очень горячим.

— Какой есть, – огрызнулась он отпустил мою руку. Откинулся в кресло, но его взгляд уже не был устремлен в окно. Он был прикован ко мне. Атмосфера в комнате сгустилась, стала вязкой. Игра в осторожные вопросы закончилась.

— Вы много читаете, Лира, — начал он снова, и его тон был обманчиво спокойным. — В библиотеке леди Эльвиры. Трактаты по анатомии. По фехтованию. А что насчет… алхимии? Или механики?

— Механика меня мало интересовала, — отрезала я, отходя к печке, чтобы сложить дрова под предлогом занятости. Мне нужна была дистанция. — А алхимия — это суеверия и поиск философского камня. Леди Эльвира предпочитает более прикладные знания — травы, хирургию.

— Прикладные, — повторил он за мной, и в его голосе снова прозвучала та же насмешка, что была вчера, но теперь она была острой, как лезвие. — Вы знаете, как выглядят мозоли от меча из книг. Знаете, как обрабатывать рану, чтобы избежать гангрены, лучше, чем многие полевые лекари. У вас на руке шрам от предмета, который редко встретишь в доме даже знатной дамы, не говоря уж о… прислуге. И вы рассказываете мне сказки о камнях с соком, обращающих в бегство профессиональных убийц. Я замерла у печи, спиной к нему.

— Что вы хотите сказать, Ласло?

— Я хочу сказать, Лира, что вы так же мало похожи на обычную сиделку или компаньонку, как я — на честного купца по имени Ласло. И это… заставляет задуматься. Особенно в моем положении.

Я обернулась. Он сидел в кресле, освещенный колеблющимся светом огня. В его глазах больше не было ни усталой дружелюбности, ни молчаливого понимания. Была жесткая, отточенная подозрительность человека, для которого каждая нестыковка — потенциальная угроза.

— Вы подозреваете, что я подослана к вам? — спросила я, и мой собственный голос прозвучал холодно. Обида и страх смешались внутри в ядовитый коктейль. — Что я все это время вас выхаживала, чтобы… что? Выведать ваши секреты? Дождаться, пока вы напишете то письмо?

— Эта мысль приходила мне в голову, — признался он без колебаний. — История вашего спасения была неправдоподобной с самого начала. Слишком удобной. Как и ваше появление в лесу именно в тот момент. Теперь этот шрам…

Мы смотрели друг на друга через комнату. Тишину нарушало лишь потрескивание поленьев. Я поняла, что нахожусь на краю. Еще одна неуклюжая ложь, и хрупкое доверие, которое начало формироваться, рухнет. И я останусь в этой комнате не с пациентом, а с врагом, который видит во мне агента тех, кто на него охотится.

— Откуда это? — повторил он вопрос, его голос был низким, лишенным всякой дружелюбной насмешки. Мое сердце заколотилось.

— Я… не помню, — сказала я честно. — Я же сказала, старый шрам, с детства. Я думала, это просто ожог от чего-то горячего. Почему вы спрашиваете?

Он медленно посмотрел мне прямо в глаза.

— Очень странная форма. И очень специфичное место.

— Что вы хотите сказать? — спросила я, чувствуя, как от его пристального взгляда внутри все холодеет.

— В этом месте, — сказал он тихо, но отчетливо, — некоторые организации ставят свои знаки. Метки принадлежности. А когда человек хочет от них избавиться… или когда организация хочет избавиться от человека, но сохранить секретность… знак выжигают. Специальным инструментом. Оставляет след именно такой формы. Неровный, как будто выдернутый из кожи вместе с памятью.

Я почувствовала, как кровь отхлынула от лица.

— Это бред, — выдохнула я. Я все задрожала от испуга и уставилась на свою руку. — Я не член никакого ордена! Я никогда не была! Я просто… я живу здесь с леди Эльвирой! Что за невероятную историю вы сочиняете?

— Невероятную? — мужчина изогнул вопросительно одну бровь. — Вы появились в лесу в момент нападения. Вы, одна женщина, отвадили трех убийц с помощью «камня с травой». Вы привезли меня здесь, в уединенную усадьбу, где лечите меня с мастерством, которому позавидовал бы придворный хирург. И у вас на руке шрам, который встречается у людей, связанных с темными делами и тайными обществами. Вы называете это невероятным? Для меня это выглядит как очень продуманный план.

От его слов меня охватила смесь страха и возмущения.

— Продуманный план? — я почти закричала, но голос дрогнул. — Какой план? Зачем мне все это? Если я хочу вас захватить или выпытать что-то, почему я тратила дни, выхаживая вас? Почему я не просто связала вас, когда вы были без сознания, и не начала пытать? Это было бы проще! Гораздо проще!

Ласло уставился на меня. И вдруг… рассмеялся. Это был короткий, резкий, почти горький звук.

— Проще, — повторил он, и в его смехе было что-то страшное. — Просто схватить и пытать. Вы думаете, меня не пытали никогда, Лира?

Я замерла, не в силах вымолвить слово. Его лицо стало жестким, каменным.

— Пытали. Не один раз. И знаете, что происходит с человеком под хорошей пыткой? Он рассказывает все. Все, что знает. И все, чего не знает, но может придумать, чтобы остановить боль. После этого он либо мертв, либо сломлен так, что уже никому не опасен и никому не интересен. Вылечить такого человека до состояния, в котором он сможет написать осмысленное письмо, вспомнить важные детали, вести тонкие разговоры… Это гораздо сложнее. Это требует времени, терпения и навыков. Это требует… сиделки.

Я стояла, чувствуя, как каждое его слово вбивает в меня холодные гвозди. Он не просто подозревал меня в случайном совпадении. Он видел во мне часть сложной, многоходовой операции.

— Я не та сиделка, — сказала я тихо, почти беззвучно. — Я просто… я просто оказалась там.

Он откинулся в кресло, закрыл глаза на мгновение. Когда открыл их, в них была лишь усталая, беспощадная ясность.

— Возможно. Возможно, вы просто оказались там. И ваш шрам — просто случайный ожог. И ваши знания — просто любовь к книгам. В моем мире такие возможности… маловероятны. Но они есть. Поэтому я еще не убил вас.

Это не было угрозой. Это был факт, выложенный на стол между нас. — Принесите мне обед, — сказал он, отвернувшись к огню. — И спасибо за помощь до кресла.

Я вышла из комнаты, как автомат. Но теперь в моей голове не крутился страх за леди Эльвиру или за себя. В ней крутилась одна мысль, холодная и четкая: Он думает, что я могла быть частью чего-то большого и страшного. Он думает, что мой шрам — метка, которую выжгли. А я не помню, откуда он.Это было хуже любой лжи. Это была пустота в моей памяти, которая могла быть заполнена чем-то, о чем я даже не подозревала. И человек в кресле у камина видел в этой пустоте доказательство своей правды.

В голове гудел металлический звон, а руки двигались сами, будто я была механической куклой на заводе. Я принесла обед на подносе — теплый хлеб, густой бульон с кусочками курицы, вареные коренья. Ласло сидел в кресле, неподвижный, лицо освещено огнем камина. Он не смотрел на меня.

Я поднесла поднос к маленькому столу рядом с креслом. Он не протянул руку к еде. Все так же молчал.

— Можете есть сами? — спросила я тихо.

— Да, — ответил он одним словом, не поворачиваясь.

Я поняла, что моя помощь ему сейчас в тягость. Не столько физически, сколько психологически. Я была предметом его аналитической работы, возможной угрозой, которую он еще не решил устранить. Присутствие рядом только сильнее напоминало ему о его подозрениях.

Я отступила к печи, начала складывать дрова — делала что-то, чтобы не стоять просто. Я наблюдала за ним украдкой. Он ел медленно, но точно — каждый кусочек поднимал с той аккуратностью, которую я заметила в его движениях ранее. Ни одной лишней мускулы в теле. Усталое, но сконцентрированное внимание на процесс. Еда была ему нужна как топливо, а не как удовольствие.

Когда он закончил и отодвинул поднос, я подошла, чтобы помочь ему вернуться к кровати.

— Я хотел бы дойти сам, — попросил он, не глядя на меня.

— Вы все еще слабы, — сказала я твердо. Мой страх уже превратился в холодную, четкую решимость. Да, он подозревал меня. Да, он мог представлять опасность. Но пока я его сиделка, я выполняю свою работу. И в его состоянии он не мог рисковать, теряя силы на очередной «марш-бросок». — Позвольте помочь. Это безопаснее.

В этот момент наши глаза встретились. В его взгляде было что-то новое — не просто подозрение, а почти научная оценка. Он изучал меня в этот момент. Не как врага, а как сложный механизм, который нужно понять.

— Хорошо, — он согласился и протянул руку.

Мы двигались обратно медленно, без слов. Его движения были увереннее, но я чувствовала напряжение в его мышцах — не от боли, а от контроля. Он контролировал каждый шаг, контролировал свое тело, контролировал ситуацию. И контролировал меня рядом.

Когда он лежал уже на кровати, откинувшись на подушки, я поправила одеяло.

— Я уйду сейчас, — сказала я. — Вы можете отдыхать.

Он не ответил. Его глаза уже были закрыты, но я знала — он не спал. Он думал. Обдумывал все, что сказал, все, что увидел. И решал что делать дальше.

Выйдя из флигеля, я пошла в основной дом. Я прошла по коридору, поднялась по лестнице в библиотеку, где леди Эльвира обычно сидела за своим письменным столом.

Леди Эльвира была там, перебирая какие-то старые свитки. Она заметила меня сразу — и мою дрожь, которую я пыталась скрыть.

— Лира? Что-то произошло? — она отложила свиток и пристально посмотрела на меня.

Я не могла молчать. Слова вырвались наружу — все, что сказал Ласло, его подозрения, его уверенность в том, что шрам — метка, что я могла быть частью «плана». Я рассказала, как он говорил о пытках, о том, как «сиделка» была удобным инструментом для восстановления, а не для захвата. И главное — о его заключении: «В моем мире такие возможности… маловероятны. Но они есть. Поэтому я еще не убил вас.»

Леди Эльвира слушала молча, не перебивая. Когда я закончила, она медленно подняла свою чашку чая и отпила.

— Он сказал, что шрам — метка? Выжженная метка? — переспросила она мягко.

— Да, — ответила я, опустив голову. — Он сказал, что некоторые организации ставят знаки в этом месте. А когда человек хочет от них избавиться… или когда организация хочет избавиться от человека… знак выжигают специальным инструментом.

Леди Эльвира медленно поставила чашку на стол.

— И ты действительно не помнишь, откуда он? — она спросила, и ее голос был не подозрительным, а просто… любопытным.

Я удивленно посмотрела на нее.

— Леди Эльвира, неужели вы тоже подозреваете, что я участвовала в каких-то тайных орденах? Что я могла быть… кем-то другим?

Леди Эльвира рассмеялась — легкий, немного снисходительный смех.

— Нет, конечно нет, — сказала она, улыбаясь. — Я знаю тебя, Лира. Знаю твое сердце. Но место для шрама… и его форма… в самом деле интересное. И если Ласло, человек, который явно знаком с такими вещами, узнал его… это говорит о том, что такая практика существует в его мире. И возможно, в его прошлом.

Я стояла, чувствуя себя одновременно облегченной и еще более запутанной.

— Так что же это может быть? Если я не была в ордене… откуда этот шрам? — я спросила, почти умоляя.

Леди Эльвира медленно поднялась со своего места и подошла к окну. Она задумчиво посмотрела на снежные поля за стеклом.

— Возможно, ты никогда не была в ордене. Но возможно… этот шрам связан с чем-то другим. С тем, что ты забыла. Или с тем, что ты не знала, что знала.

Она повернулась к мне.

— Ты говорила, что когда ты пришла в себя в этом мире… ты уже была с этим шрамом. Так?

— Да, — я ответила. — Он был уже тогда. Я не знаю, откуда.

— Значит, — леди Эльвира медленно сказала, — возможно, ты пришла не только с памятью о своей прошлой жизни… но и с физическими следами чего-то, что было в той жизни. Или… возможно, этот шрам появился в момент твоего перехода. Или… возможно, это просто случайный ожог, как ты думала.

Она подошла ближе и взяла мою руку, внимательно посмотрела на шрам.

— Но если Ласло считает, что это метка… значит, такая метка существует в его мире. И если она существует… значит, кто-то, возможно, мог ее заметить и сделать выводы, которые он сделал. И это не значит, что ты — часть этого. Это значит, что ты оказалась в мире, где такие знаки имеют значение.

Я смотрела на леди Эльвира, и в голове медленно формировалась мысль.

— Так… он не подозревает меня из-за того, что я действительно член ордена. Он подозревает меня из-за того, что шрам похож на метку ордена. И поэтому он строит свою версию, которая может быть… может быть неправильной.

Леди Эльвира мягко отпустила мою руку.

— Возможно, — сказала она. — Но теперь ты знаешь, что для него это выглядит как доказательство. И это значит, что ты должна быть осторожной. Не только потому, что он может быть опасным, но потому, что его подозрения могут привести его к действиям, которые могут быть опасны для тебя.

Она вернулась к своему столу и взяла свиток.

— Я не могу сказать тебе, что делать дальше, Лира. Но я могу сказать, что ты должна думать не только о том, что он думает о тебе… но и о том, что ты думаешь о себе. Этот шрам… он может быть просто шрамом. Но он может быть ключом к чему-то, что ты забыла. И если Ласло признал его… возможно, он знает больше, чем ты.

Я стояла там, в тишине библиотеки, и чувствовала, как моя уверенность медленно растворяется. Леди Эльвира не дала мне ответов. Она дала мне больше вопросов. Даже немного запутала.

Но в одном она была права — теперь я знала, что шрам не просто шрам. Для Ласло он был уликой. И если он был уликой для него… Мне нужно было понять, что это значит, для меня самой.

Я осталась с леди Эльвирой еще на час, может, больше. Мы пили чай с мятой и медом, она рассказывала какие-то старые, неважные истории о том, как в усадьбу однажды зимой забрел медведь-шатун. Я слушала, кивала, улыбалась. Но за этим простым, почти домашним уютом, в глубине сознания, тихо сверлила мысль: шрам-метка, шрам-метка, шрам-ключ.

Когда часы пробили одиннадцать, я собралась с силами, попрощалась и направилась обратно в флигель. Ночь была глухая, на улице было довольно прохладно.В главном доме уже не горел свет, только у меня и, как я думала, у Ласло.

Проходя мимо его комнаты, я намеренно замедлила шаг. Тишина. Я уже было подумала, что он спит, и потянулась к ручке своей двери, как вдруг услышала — не крик, а сдавленный, глубокий стон, полный такой животной муки, что у меня по спине пробежали мурашки.

Я замерла. Стон повторился, на этот раз переходя в неразборчивое бормотание. Кошмар. Я резко развернулась и, не раздумывая, вошла в его комнату.

Он лежал на спине, одеяло сброшено на пол. Лицо было искажено гримасой боли, мышцы шеи и плеч напряжены до каменной твердости. На лбу и висках блестел холодный пот, пропитавший волосы.

– Ласло, — позвала я тихо, но он не отзывался. — Ласло!

Он продолжал метаться, губы шептали что-то на незнакомом языке. Я подошла ближе и, действуя чисто на рефлексе, протянула руку, чтобы проверить, не вернулась ли лихорадка. Мои пальцы едва коснулись его горячего, влажного лба…

Он двинулся с молниеносной, хищной скоростью, которой я никак не ожидала от раненого человека. Его рука — не та, что была ранена, а сильная, цепкая правая — схватила меня за запястье, как капкан. Резкий рывок, и я, не успев даже вскрикнуть, потеряла равновесие. Меня потащило вперед, я рухнула на него всем весом, грудь к груди.

Воздух вырвался из моих легких. Я оказалась прижатой к нему, мои бедра между его ног, лицо — в нескольких сантиметрах от его лица. От него пахло потом, лекарствами и чем-то диким, первобытным. Его глаза были открыты, но в них не было осознанности — только мрак кошмара и инстинктивная, оголтелая настороженность. Его тело подо мной было твердым, горячим, живым. Я замерла, парализованная внезапностью, близостью и странным, запретным электричеством, которое пробежало по моей коже в местах соприкосновения.

Он смотрел на меня, и его взгляд медленно прояснялся. Сознание возвращалось, но дикий огонь в глубине зрачков не угас. Его рука все еще сжимала мое запястье, вторая поднялась и впилась пальцами мне в бок, удерживая на месте. Дыхание было горячим и прерывистым.

— Ты, — прошептал он хрипло.

И прежде чем я успела что-то сказать, протестовать, вырваться — его губы нашли мои.

Это не был нежный поцелуй. Это был захват. Утверждение. Вкус соли, горечи и чистой, необузданной силы. Его губы были жесткими, требовательными, они заставили мои собственные ответить — не сразу, но ответить, против моей воли, против всякого разума. Вся комната пропала, исчезли подозрения, страхи, ледяная пустота в памяти. Осталось только это — жар, давление, волна огня, которая поднялась из самой глубины и затопила меня с головой. Я на мгновение забыла, кто он, кто я, забыла все. И в этом забвении было что-то пугающе сладкое.

Но только на мгновение. Мысль, острая и холодная, как лезвие, пронзила туман: Он думает, что ты часть плана. Это может быть частью проверки. Или просто… животная реакция.

Я рванулась назад, выдернув руку из его ослабевшего, но все еще цепкого захвата. Откатилась от него, чуть не упала с кровати, и встала, шатаясь. Губы горели, сердце колотилось где-то в горле.

— Если бы вы не были больны, — выдохнула я, голос дрожал от ярости, стыда и остатков того самого огня, — я бы дала вам пощечину, которую вы бы запомнили до конца своих дней!

Он лежал, опершись на локоть, тяжело дыша. Пот все еще стекал по его вискам, но в глазах уже горел не кошмар, а совсем иной, едкий и насмешливый огонь. Уголок его рта дрогнул.

— Неужели я так плохо целовался? — его голос был низким, хриплым от сна, но в нем явственно звучала издёвка.

Это было последней каплей. Вся моя растерянность, весь испуг и непонимание вылились в яростный ответ.

— Целоваться — это когда оба хотят, милорд! А не когда один хватает другого в приступе кошмара! — я бросила эти слова ему в лицо и, не дожидаясь ответа, резко развернулась. — Вызывайте в следующий раз, если что-то нужно. Или научитесь спать спокойно!

Я вышла, громко хлопнув дверью, и прислонилась к холодной деревянной стене в коридоре. Колени подкашивались, по щекам пылал жар. Я провела языком по губам, все еще чувствуя на них давление его губ, их вкус. Ярость боролась с чем-то другим — смутным, тревожным, живым. Он был опасен. Во всем. В своих подозрениях, в своих знаниях, в этой своей дикой, неконтролируемой силе, которая прорывалась даже сквозь сон и раны.

А я… я ответила на его поцелуй. И что самое страшное он мне понравился.

Глава 6.

Мне понравился поцелуй.

Эта мысль, ясная и безжалостная, повисла в тишине. Не просто физический отклик, о котором можно было бы сказать «животный инстинкт». Нет. Это было что-то глубже. Разрушительное влечение к той самой силе, которая могла меня сломать. К его опасности. К той бездне подозрений, что таилась в его глазах. Я ненавидела себя за эту слабость. И ненавидела его – за то, что он ее вскрыл одним грубым движением.

Сон не шел. Я ворочалась на узкой кровати, прислуши