Полная версия
Мазга, услышав свое имя, обернулась и окинула меня оценивающим взглядом. Ее взгляд скользнул по моим тонким ( местным меркам)запястьям, не способным поднять ее половник, и она фыркнула, явно посчитав меня абсолютно бесполезной.
Работа закипела. Вернее, закипели котлы, а я погрузилась в мир примитивной, но отчаянно запутанной бухгалтерии. Оказалось, «паек на роту» — понятие растяжимое. Сержанты вечно пытались выпросить лишнюю меру крупы «для самых крепких бойцов», Мазга недокладывала в котел соленой свинины, припрятывая ее, как я подозревала, для своих «любимчиков», а складской, хитрый орк по имени Шивяк, вел учет «на глазок» и постоянно терял накладные.
Я начала с простого: завела три отдельных листа для каждого котла. Слева – что должно быть положено по норме. Справа – что положила Мазга (я стояла у нее над душой и буквально считала каждый бросаемый в бульон кусок). Потом измеряла объем готовой похлебки деревянным мерным ведром. Потом стояла и считала, сколько мисок солдаты каждой роты действительно получили. Разница между «должно быть», «положено» и «получено» была чудовищной.
К концу второго дня у меня было перо, испачканное до основания, одежда, пропахшая дымом и жиром, и четкие, неопровержимые цифры. Я принесла их Гроту, когда он в одиночестве ужинал в своем блиндаже куском жареного мяса и черным хлебом.
— Генерал, предварительный отчет по распределению продовольствия за два дня, — сказала я, кладя перед ним листок с аккуратными колонками.
Он отложил нож, взял бумагу. Его желтые глаза пробежали по цифрам. На его лице не было никаких эмоций, но я увидела, как напряглись мышцы его мощной челюсти.
— Потери на этапе закладки продуктов: 15%. На этапе раздачи: еще 10%. И это в тихий день, без боя, — произнес он наконец голосом, в котором гудела далекая гроза. — Интересно. Мазга считает, что 15% выкипает. Шивяк пишет, что мыши съедают 10% на складе. А тут, выходит, мыши ходят на двух ногах и носят наши же кольчуги.
Он посмотрел на меня.
— Ты уверена в цифрах?
— Я считала каждый кусок мяса, который Мазга бросала в котел, и каждую миску, которую выносили из кухни, — ответила я честно. — Могу повторить завтра. При свидетелях.
Грот медленно кивнул. Потом неожиданно спросил:
— Умеешь считать дальше? Не просто складывать, а… прогнозировать?
— Если известны нормы и количество людей, то можно рассчитать, на сколько дней хватит запасов при текущем расходе, — осторожно сказала я.
Он откинулся на своем бревне.
— Вот и займись. Склад Шивяка – твоя следующая задача. Пересчитай все. Мешки, бочки, связки. Составь новую опись. И если где-то найдешь «неучтенную» солонину… не трогай. Просто отметь. Поняла?
Я поняла. Меня не просто взяли для формального учета. Меня сделали его негласным ревизором. Жалкой, беззащитной «веточкой», на которую никто не обратит внимания, но которая видит все. Страх немного отступил, уступив место азарту. Это была задача. Сложная, грязная, но понятная.
— Поняла, генерал.
Моя жизнь вошла в новый, странный ритм. Утро начиналось с кухни и «учета котлов». Потом я пробиралась на склад – темный, пропахший землей и плесенью бункер, где Шивяк встречал меня сладковато-подозрительной улыбкой. Я пересчитывала мешки с зерном, залезая на самые верхние, заваленные паутиной, перемеряла бочки с солониной, сверяя вес с его кривыми записями. Он пытался отвлекать, предлагать «крепкий чаек», болтать о пустяках. Я молча кивала и писала в своем блокноте.
Вечерами, при свете сальной лампы в своей конуре, я сводила итоги, строя первые примитивные графики расхода. Я запоминала лица сержантов, которые громче всех кричали о недокладе, и тех, кто молча забирал свой паек. Постепенно я начала понимать сложную, негласную иерархию лагеря, систему обмена и «понятий», которая работала параллельно с уставом.
Однажды, возвращаясь со склада, я увидела, как два молодых орка из только что прибывшего пополнения, жмурясь от холода, моют котлы ледяной водой из ручья. У них не было рукавиц, и пальцы были красными и опухшими. Никто не обращал на них внимания. Я прошла мимо, но вечером, составляя отчет для Грота, вписала отдельной строкой: «Потери трудоспособности от обморожения среди нового пополнения из-за отсутствия теплой воды при работе у котлов. Рекомендация: выделить дежурным рукавицы или организовать дежурство у котлов по очереди среди всех рот для распределения нагрузки».
На следующий день, когда я пришла на кухню, Мазга молча сунула мне пару грубых, но целых рукавиц.
— Генерал сказал, чтоб не обморозила руки, а то считать не сможешь, — буркнула она и отвернулась, но ее тон был уже не таким враждебным.
Это была маленькая, почти невидимая победа. Я не была воином. Я даже не была полноценным членом этого племени. Но я была их счетоводом. И, кажется, начала приносить пользу. Пусть даже измеряемую в сохраненных от обморожения пальцах и сэкономленных мешках крупы. В этом жестоком, хаотичном мире холодных расчетов это было то немногое, что я могла сделать. И, наблюдая за Гротом, который теперь иногда, пробегая глазами по моим отчетам, задавал короткие, точные вопросы, я понимала – он это ценит. По-своему. Сквозь зубы. Но ценит. А в условиях Громадной Крепи это было дороже любой похвалы.
Работа по ревизии склада Шивяка была готова. У меня на руках была не просто опись, а настоящая карта хаоса. Я рассчитала текущий расход, сопоставила его с остатками и вывела сухую, пугающую цифру: при текущих темпах «утечки» запасов хватит на две недели, а не на месяц, как докладывал Шивяк.
Я ждала, когда Грот будет один. Вечерняя поверка закончилась, в штабном блиндаже стихли голоса орков-писарьков, сводивших свои отчеты. Генерал сидел за своим столом, углубленный в изучение большой, потрепанной карты Разлома. При свете лампы его лицо казалось вырубленным из гранита – тяжелым, усталым и непроницаемым.
Я постучала костяшками пальцев по бревну, обтянутому брезентом, заменявшему дверь.
— Войди, — раздался его низкий голос.
Я вошла и встала в почтительном отдалении, держа в руках аккуратно переплетенные листы с таблицами и выводами. — Отчет по складу продовольствия и прогноз обеспечения, генерал.
Он не отрываясь от карты, махнул рукой в сторону стола. Я положила папку перед ним. Он медленно, словно с неохотой отрываясь от стратегических замыслов, отодвинул карту и взял мои бумаги. Минуты шли в тишине, нарушаемой лишь потрескиванием фитиля в лампе. Его желтые глаза скользили по колонкам цифр, останавливались на подчеркнутых мной итогах, на диаграмме расхода. Наконец, он откинулся на спинку, и его взгляд устремился куда-то в пространство за моей спиной, будто он сопоставлял цифры с чем-то известным лишь ему.
— Две недели, — произнес он наконец, без эмоций, просто констатируя факт. — При условии, что завтра не начнется шторм и не смоет дороги. Или не прибудут еще три роты «гостей» с юга. Так?
— Так, генерал, — подтвердила я. — Это оптимистичный прогноз. С учетом текущих… потерь.
Он кивнул. Потом его взгляд вернулся ко мне. В нем не было ни гнева из-за плохих новостей, ни одобрения за хорошую работу. Был только холодный, острый интерес.
— Ну что ж. Цифры налицо. Проблема обозначена. Есть соображения? — спросил он, и в голосе его послышался знакомый оттенок усталой терпкости. — Кроме очевидного «перестать воровать».
Это был мой шанс. И одновременно ловушка. Я знала, что «соображения» – это не просто идеи. Это вторжение в сферу ответственности других, это критика сложившегося порядка, это риск.
— Есть, генерал, — сказала я тихо, но четко. — Но они… требуют системного подхода. И детальной проработки.
— Выкладывай, — приказал он, положив локти на стол и сложив пальцы домиком. Его поза говорила: «У меня есть три минуты. Удиви меня». Сердце заколотилось у меня в груди. Я сделала глубокий вдох.
— Могу я предоставить их в письменном виде? С обоснованиями и расчетами?
Он замер. Его пронзительные глаза, похожие на глаза хищной птицы, уставились на меня с неподдельным, внезапным интересом. Уголок его рта, дрогнул. Это не была усмешка. Это была тень чего-то более сложного – удивления, смешанного с циничным любопытством.
— Письменно? — переспросил он, и в его густом голосе послышались низкие обертоны, похожие на отдаленный гул. — Это… даже интересно. Мало кто из моих сержантов способен связать два слова, а тут – «письменный доклад с обоснованиями». Хорошо. Готовь. Я посмотрю.
В этот самый момент брезент в дверном проеме отдернулся, и внутрь, пропуская за собой струю холодного воздуха, шагнул капитан Дракк. Я невольно вздрогнула и широко раскрыла глаза. Дракк? Он должен был быть за двое суток пути отсюда, в Крепком Корне, и уговаривать (или заставлять) того самого кузнеца Борка последовать за ним. Дракк, увидев меня, тоже на мгновение застыл, его бугристое лицо отразило легкое замешательство, но он быстро взял себя в руки и вытянулся перед столом генерала.
— Генерал Грот. Отряд вернулся. Задание…
— Вижу, — сухо перебил Грот, его взгляд скользнул с Дракка на меня и обратно.
— Так точно, генерал. Староста упрямился, но…
Грот махнул рукой, оборвав доклад.
— Позже. Жди распоряжений у штабных палаток.
Дракк кивнул, бросил на меня последний неоднозначный взгляд – в нем читались и досада, и какое-то новое, настороженное любопытство – и ретировался.
Я не выдержала. Вопрос вырвался сам собой, прежде чем я успела обдумать его уместность.
— Генерал… простите. Но разве капитан Дракк не должен был… привезти кузнеца?
Грот посмотрел на меня так, будто я спросила, почему снег холодный. В его желтых глазах мелькнула та самая искорка холодного, почти человеческого цинизма.
— Отменил приказ. Подумал, что одна грамотная «бухгалтерша», умеющая считать ворованные котлы, в данный момент полезнее кузнеца. Тем более, — он слегка наклонил голову, и его голос стал тише, но от этого каждое слово казалось высеченным в камне, — у меня теперь есть его «сестра по клану» в качестве гарантии добросовестности старосты. И твоей, кстати, тоже. Так что не вздумай разочаровать. Вопросов больше нет?
Вопросов был вагон. Почему он изменил решение? Что это означало для меня? Была ли я теперь ценным активом или заложником в более изощренной игре? Но язык не поворачивался спрашивать. Его последняя фраза повисла в воздухе тяжелым, недвусмысленным предупреждением.
— Нет, генерал, — выдохнула я.
— Тогда иди. Готовь свои «письменные соображения». У тебя время до завтрашнего вечера.
Я кивнула и почти бегом ретировалась из блиндажа, чувствуя на спине тяжесть его взгляда. Воздух на улице, морозный и дымный, ударил в лицо, но не принес облегчения. В голове гудело. Он отменил приказ. Из-за меня? Из-за моих подсчетов? Или это была просто новая конфигурация в его расчетах, где я стала чуть более полезной пешкой, чем кузнец Борк?
В своей каморке, при тусклом свете сальной лампы, я отогревала закоченевшие пальцы над трубой и смотрела на чистый лист бумаги. Страх отступил, уступив место странному, сосредоточенному волнению. Он ждал от меня не просто жалоб. Он ждал решения. Пусть даже на бумаге. И в этом жестоком, простом мире, где ценность измерялась силой и пользой, это был мой шанс доказать и то, и другое. Не силой кулака, а силой ума. Системы. Того, что я умела.
Я обмакнула перо в чернила генеральской чернильницы и вывела наверху листа четкими, уверенными буквами: «Предложения по оптимизации системы снабжения и распределения продовольствия в лагере «Громадная Крепь»».
Внезапно мой жалкий чулан перестал быть просто убежищем. Он стал штаб-квартирой. А я – его единственным стратегом.
Глава 6.
Сальная лампа догорела почти до конца, а я все еще скрипела пером. Страх и волнение трансформировались в холодную, ясную сосредоточенность. Я не просто писала «соображения». Я строила систему. Хрупкую, из подручных материалов, но систему. И она стояла на трех китах.
Первое: прозрачность.Я предложила ввести простейшие, но обязательные формы учета. Не «на глазок» Шивяка, а конкретные таблицы. Ведомость прихода на склад – в трех экземплярах: один у Шивяка, второй у меня, третий сдается в штаб. Расход по накладным, подписанным не только сержантом роты, но и поваром (Мазгой), и свидетелем-учетчиком (мной или кем-то, кого я обучу). Цифры должны сходиться на каждом этапе, как шестеренки. Раз не сходятся – сразу видно, где клинит.
Второе: ответственность.Не абстрактная, а персональная. Каждый котел закрепляется за постоянным поваром (пока это была только Мазга и ее два помощника). Норма закладки вывешивается рядом с котлом на деревянной табличке. Каждый сержант получает талон на довольствие своей роты, с печатью. Нет талона – нет еды. А если в его роте после раздачи начинают роптать на недоклад – первый вопрос к нему самому: принял ли он положенное количество мисок? Контроль переставал быть только моей надоедливой обязанностью. Он становился частью обязанностей каждого.
Третье, и самое рискованное: стимул.Я нарисовала простую диаграмму. Если «утечка» на кухне и складе в течение недели составит менее 5% (вместо текущих 25), то сэкономленное зерно и мясо не отправляются обратно в общий котел. Из них варится «добавка» – более густая похлебка или лишняя порция хлеба. И эта добавка распределяется не поровну, а в первую очередь среди тех, кто работал на самых тяжелых участках: у котлов, на заготовке дров, на ночном дозоре. Пусть видят: честность и экономия приносят пользу не генералу в далеком блиндаже, а им самим, здесь и сейчас. Это был тонкий лед. Я знала, что орки ценят силу и прямоту, а не хитроумные схемы поощрений. Но я рискнула.
Под каждым пунктом я привела расчеты. Сколько ресурсов теряется сейчас. Сколько можно сэкономить. Как это повлияет на сроки обеспечения. Я писала четко, без лишних слов, языком цифр и фактов. Когда закончила, первые лучи зимнего солнца уже пробивались сквозь щель под потолком. Я протерла затекшую шею и перечитала написанное. Это было… стройно. Как доказательство теоремы. И от этого стало немного спокойнее.
Через несколько часов, выспавшись урывками, я снова стояла перед Гротом. Я положила перед ним несколько листов, исписанных аккуратным, бисерным почерком.
— Мои предложения, генерал.
Он взял их и начал читать. На этот раз он не просто пробегал глазами. Он вчитывался. Его толстый палец с грубым ногтем медленно водил по строчкам, иногда возвращаясь назад. Его лицо оставалось непроницаемым, но в уголках глаз собрались мелкие морщины концентрации. Чтение заняло добрых десять минут. Наконец, он отложил бумаги и поднял на меня взгляд.
— Молодец, — произнес он неожиданно. Голос был по-прежнему глуховатым, но в нем не было ни сарказма, ни насмешки. — Работа сделана. Но по ночам надо спать. Твои глаза похожи на две провалившиеся норы барсука. Недосып делает солдата тупым, а счетовода – невнимательным. Будешь ошибаться в цифрах.
Это было так непохоже на привычные грубые окрики, что я на мгновение растерялась.
— Я… я закончила к утру. Хотела, чтобы вы могли ознакомиться в начале дня, — пробормотала я.
— И ознакомился, — кивнул он. Он снова посмотрел на бумаги, ткнул пальцем в раздел про «стимул». — Это… интересно. «Добавка». Ты думаешь, они будут меньше воровать, если увидят, что честность сулит лишнюю миску похлебки?
— Я думаю, они меньше будут воровать, если увидят, что воровство другоголишает ихлишней миски, — осторожно поправила я. — Это не про благородство. Это про… взаимный контроль. Если все знают норму и видят результат, то тот, кто положит себе лишнее, сделает это не перед слепым складским, а перед всем своим отрядом, который останется без добавки.
Грот хмыкнул. Звук был похож на перекатывание камня.
— Хитро. По-человечьи хитро. Но логика есть. — Он помолчал, разглядывая меня так, словно видел впервые. — А обучать кого-то, чтобы вели учет… Кого ты видишь? Из наших.
Вопрос застал врасплох. Я не думала так далеко.
— Я… не знаю. Кто-то, кто умеет хотя бы складывать. И кто не пользуется большим авторитетом у Мазги или Шивяка. Чтобы был независим.
— «Независим», — повторил он с оттенком горькой иронии. — В моем лагере. Ладно. Это я подумаю. По первым двум пунктам – даю добро. С сегодняшнего дня вводится твоя система с талонами и ведомостями. Шивяку и Мазге объявлю лично. Будут ворчать, но подчинятся. — Он отодвинул стул и встал, его тень накрыла всю стену блиндажа. — А насчет «добавки»… Мы попробуем. На одной кухне. На кухне Мазги. Недельный испытательный срок. Если за неделю потери упадут до твоих пяти процентов – добавка будет. Если нет… — Он не договорил, но смысл был ясен: если нет, моя репутация как полезного советчика потерпит крах.
— Поняла, генерал. Благодарю вас, — сказала я, и в голосе прозвучала неподдельная, сбивчивая благодарность. Он не просто выслушал. Он одобрил. Пусть частично, условно, но одобрил.
— Не благодари раньше времени, — буркнул он, но в его тоне уже не было прежней ледяной отстраненности. Было что-то похожее на… деловую вовлеченность. — Иди. Начинай. Бланки для талонов и ведомостей составь сама, покажи мне. И спи сегодня. Приказ.
— Так точно, — почти выдохнула я и, поймав его короткий, едва заметный кивок, вышла.
На улице морозный воздух уже не казался таким враждебным. В голове гудело от усталости, но сердце билось ровно и сильно. Он сказал «молодец». Он дал шанс. И в его последних словах – «составь сама, покажи мне» – звучало не приказание начальника, а поручение соратнику. Пусть младшему, ничтожному, но соратнику.
Мой чулан-штаб ждал. Теперь в нем предстояло наладить производство не только идей, но и первых в истории «Громадной Крепи» учетных документов. Я шла, уже обдумывая, как лучше разлиновать бланк талона, чтобы его сложно было подделать.
Следующие несколько дней слились в один непрерывный поток работы, в котором чувствовался странный, новый ритм.
В первую очередь нужно было создать бланки. Генерал прислал мне пачку грубой, но прочной бумаги и приказал плотнику сколотить небольшой стол, чтобы не писать на коленях. Я израсходовала полдня, выводя линейки и столбцы, стараясь сделать таблицы максимально простыми и понятными даже для того, кто знает лишь несколько чисел. Я придумала систему условных значков: мешок для зерна, кость для мяса, буханка для хлеба. Рядом – цифры. Просто, наглядно, сложно подделать.
Генерал, бросив беглый взгляд на мои чертежи, лишь хмыкнул:
– Сойдет.
И система была запущена.
Началось, как и предсказывал Грот, с ворчания. Шивяк, получив три одинаковые ведомости, смотрел на них, как на магические свитки, и мрачно бурчал, что «бумага все стерпит, а брюхо нет». Мазга, когда я принесла табличку с нормами закладки для ее главного котла, откровенно скривила морщинистую морду:
– И что, я теперь должна на весах каждую горсть отмерять, как аптекарь?
Но приказ генерала был железным. И медленно, со скрипом, механизм начал работать.
Я стояла у кухни в час раздачи, с моими таблицами и грифельной дощечкой. Сержанты, привыкшие тыкать пальцем в котел и говорить «на моих двадцать здоровяков», теперь должны были предъявлять талон с печатью Грота. Сначала они путались, терялись, пытались «договориться». Но я, помня приказ и чувствуя незримую тяжесть генеральской поддержки, была непреклонна.
– Нет талона – нет еды. Правила генерала.
Эти слова действовали, как ледяная вода.
Самым сложным стал контроль за «утечкой». Я не могла быть везде. Поэтому я начала вести второй журнал – «фактического расхода». Я взвешивала мешок зерна до передачи Мазге и после. Считала количество порций. Разница между «должно быть» и «получилось» была той самой черной дырой. И я каждый вечер приносила эти цифры Гроту. Без эмоций, без жалоб. Просто цифры.
К концу третьего дня разница упала до 15%. К концу пятого – до 10%. Мазга, видя, что ее поварская «вольница» под угрозой, начала следить за своими помощниками сама. Ворчала, но следила. А когда в конце шестого дня я объявила, что потери составили 7%, и «добавка» на пороге, в ее маленьких глазках мелькнул не только злой огонек, но и искорка азарта.
На седьмой день, в час вечерней поверки, я снова стояла перед генералом. В руках – итоговый отчет. Итоговая «утечка» за неделю – 4,8%.
Грот прочитал. Отложил бумагу. Долго смотрел на меня. Его гранитное лицо не выражало ничего.
— Значит, твоя хитрость сработала, — произнес он наконец. — Они увидели связь. Между честностью и наваристой похлебкой.
— Да, генерал. Сегодня вечером на кухне Мазги выдают первую добавку. Для дровосеков и ночного дозора.
— Хорошо, — коротко кивнул он. Потом потянулся к стоявшей в углу деревянной суме, потрепанной и заштопанной. Достал оттуда сверток из плотной, грубо выделанной шкуры. Бросил его на стол передо мной. — Это тебе. С моей прошлой зимовки. Человечья на тебя не найдется, но эта теплая. Ходишь тут, трясешься как осиновый лист, всех заражать будешь.
Я осторожно развернула сверток. Внутри лежал толстый, тяжелый плащ из меха какого-то незнакомого зверя, с широким капюшоном. Он пах дымом, снегом и чем-то диким. Это была не просто одежда. Это был знак. Практичный, суровый, как и все у Грота, но знак.
— Генерал… Спасибо.
— Не за что, — отрезал он. — Холодная бухгалтерша — бесполезная бухгалтерша. И вот что. С завтрашнего дня у тебя появится три ученика. — Он выдержал паузу, дав мне осознать сказанное. — Два молодых орка из обоза. Тупы как пробки, но руки растут откуда надо. И… Грим. Мой старый писарь. Контуженный, глаз кривой, но буквы помнит. Ты научишь их твоим таблицам, значкам и счету. Чтобы они могли вести учет на других точках. Понятно?
Меня охватила смесь паники и гордости. Ученики. Мне, человечке, доверяли учить орков.
— Понятно, генерал. Я… я сделаю все, что смогу.
— Знаю, что сделаешь, — сказал он, и в его голосе снова прозвучала та странная, деловая вовлеченность. — И еще. Велел баню поставить. Рядом с кузницей. Раз в неделю можешь пользоваться. Без очереди.
От этого я онемела полностью. Баня в оркском лагере была немыслимой роскошью. Привилегией для самых высоких чинов.
— Генерал, я… не знаю, что сказать… — Ничего не говори, — буркнул он, отводя взгляд к карте. — Просто работай. Иди.
Я вышла, прижимая к груди теплый плащ. Вечер был по-зимнему суров, но внутри горел странный, спокойный огонь. Я прошла мимо кухни, где уже раздавали ту самую «добавку». Орки дровосечной команды, получая густую, дымящуюся миску, ухмылялись и покрикивали что-то Мазге. Та отбивалась поварешкой, но в ее ворчании уже не было прежней злобы.
Я отошла на край лагеря и укуталась в плащ, под которым было тепло и уютно. Когда же я подошла к двери в свою каморку, на пороге меня уже ждала Мазга с миской похлебки.
— На, человечка, подкрепись, — сказала она, суя миску мне в руки. Потом оглянулась и понизила хриплый голос. — Ну ты даешь. «Добавку» выбила. Теперь эти оболтусы за мной, как голодные щенки, следят, чтобы я зря зерна не просыпала. — Она фыркнула, но в ее взгляде читалось смутное уважение. — И шубу генеральскую, смотрю, принесла. Баню тебе, слышала, велел ставить. — Она прищурилась, и по ее морщинистому лицу поползла ухмылка, полная оркского, грубоватого юмора. — Ой, девица, да он, кажись, к тебе неравнодушен стал. Вон как на всех рычит, чтобы к тебе лишний раз не приставали. Бережет свою единственную грамотную «бухгалтершу».
Я покраснела до корней волос, чувствуя, как жар разливается по щекам.
— Мазга, перестань! Он просто… ценит пользу.
— Ага, «пользу», — протянула старуха, подмигивая. — Ну ладно, не кипятись. Спи. Завтра с твоими-то учениками намучаешься еще. — И, громко хохотнув, она поплелась обратно к своим котлам.
Я зашла в свою каморку, теперь уже не просто штаб-квартиру, а место, где мне предстояло стать учителем. Положила плащ на лежанку. Его шершавая поверхность казалась невероятно ценной. Это была не ласка. Это было признание. Вернее мне очень хотелось в это верить. Не знаю почему, но отчего-то мне этот генерал стал очень даже симпатичен. Может со мной что-то не так?
Глава 7.
Мои ученики явились на следующее утро, как и обещал генерал. Два молодых орка из обоза – Брук и Гронк – были похожи на два неповоротливых, смущенных булыжника. Они переминались с ноги на ногу, избегая моего взгляда, их мозолистые лапы казались созданными для таскания мешков, а не для выведения букв. Третий, Грим, был полной их противоположностью. Старый, сутулый, с бельмом на левом глазу и шрамом, рассекающим лоб. Он стоял неподвижно, глядя на меня своим единственным, пронзительно-ясным правым глазом. В его потрепанной куртке угадывались следы когда-то иного статуса.
«Ученики», — подумала я с приступом отчаяния. Как я, с трудом поддерживающая шаткий авторитет, смогу учить кого-то?
