Лоренция. Выжить вопреки

— Простите меня, пожалуйста, Диана Дмитриевна, я совершенно не знала, с кем имею честь общаться, — как можно любезнее произнесла Лоренция, хотя ее почти стошнило от необходимости так притворяться. — Если бы я с самого начала понимала, что меня посетил столь глубоко уважаемый гость, я бы вела себя иначе. Но теперь, когда недоразумение уладилось, позвольте полюбопытствовать: чем я могу быть вам полезна?

Динка за все это время даже бровью не повела — фальшивый тон Лоренции она раскусила вмиг.

— Дорогуша, не стоит так напрягаться. Ты прекрасно знаешь, зачем я здесь. Райончик хотя и не мой, но принадлежит к территории нашей организации, так что каждый месяц десятого числа лично мне будешь передавать пятьсот долларов.

От названной суммы у Лоренции закружилась голова. Ей этих денег за весь год было не заработать, не то что за месяц.

— Простите? — едва придя в себя от испытанного шока, выдохнула она. — Сколько вы сказали?

— Пятьсот долларов, — совершенно спокойным голосом повторила рэкетирка.

Глава 3: Никому не нужная

(1979 год)

Очнувшись в медицинском изоляторе, маленькая девочка испуганными глазами посмотрела на сидящего за столом мужчину в белом халате.

— Уже очнулась, — услышала она голос за спиной и, повернув голову, увидела того самого подростка, который силой вытащил ее из милицейской машины.

Со скоростью звука она метнулась к дверям, но те оказались заперты.

— Куда ты собралась, придурочная? — Вова оказался столь же ловким и быстрым: за секунду он преградил ей путь, крепко схватил за длинную косу и дернул к себе.

От боли перед глазами поплыли черные круги, но, не растерявшись, малышка резко развернулась и со всей силы вцепилась зубами в его руку.

— Да она бешеная! — с болезненным вздохом выкрикнул парень и, выпустив ее волосы, отскочил в сторону.

Все произошло настолько стремительно, что доктор, сидевший за столом, успел лишь отодвинуть стул, собираясь подняться. Лоренция заметила, что в его руке зажат шприц. Поняв, что этот укол предназначен ей, она вновь отчаянно рванула за ручку двери, но тщетно. Последнее, что она запомнила перед тем, как опять провалиться в небытие, — страшный оскал врача, вонзившего ей в шею конскую дозу успокоительного...

(1997 год)

«Боже, почему все именно так? Чем я заслужила столько неприятностей и страданий? Чьи грехи вынуждена искупать?» — простонала Лоренция, прерывая затянувшиеся воспоминания.

После ухода рэкетирки она так и осталась стоять посреди кабинета в полном ступоре, не способная сделать и шага. Разум упрямо уносил ее в прошлое, и картины детства одна за другой всплывали в сознании, точно кадры из старой киноленты. О том, что в приемной все еще дожидаются своей очереди люди, она вспомнила лишь минут через пять. Объятая подсознательным страхом, Лоренция все же заставила себя стряхнуть оцепенение и неуверенно направилась к выходу.

— Проходите, пожалуйста, — тихим голосом произнесла она, приоткрыв дверь.

Мужчина выглядел не на шутку напуганным, а вот лицо его супруги оставалось абсолютно безэмоциональным. Этот вид заставил Лоренцию мгновенно вернуть профессиональный настрой и на время забыть о собственных проблемах.

Она распахнула дверь шире и уже более уверенно спросила:

— Я так понимаю, вы и есть Марина Витальевна? — обратилась она к женщине, но та смотрела сквозь нее, будто перед ней была пустота.

— Да, это моя жена, Марина Витальевна, — поспешно отозвался мужчина, словно боясь, что психолог передумает и закроет дверь прямо перед их носом.

— Тогда заходите, пожалуйста. И прошу прощения за неприятный инцидент, свидетелями которого вы невольно стали.

Мужчина поднялся и, аккуратно взяв спутницу под локоть, произнес:

— Ничего страшного, мы все понимаем. Время сейчас смутное, — и, повернувшись к жене, добавил почти шепотом: — Пойдем, дорогая. Доктор тебя уже заждалась.

Женщина подняла на него непонимающий, отсутствующий взор:

— Доктор? А зачем?

С бесконечной нежностью в голосе он ответил:

— Моя дорогая, этот специалист тебе поможет. Пойдем, солнышко.

Она нехотя поднялась и вошла в кабинет. Лоренция, пропустив посетителей вперед, еще раз бегло осмотрела приемную, словно желая окончательно убедиться, что криминальный авторитет Динка Измайловская действительно ушла. Удостоверившись, что в коридоре никого нет, она заперла замок и вернулась к рабочему столу.

— Попрошу ваш паспорт, направление от психиатра, а также, если имеются, ваши данные и выписки, — обратилась она к мужчине, заметив, как бессмысленно блуждает взгляд его супруги.

Тот молча открыл дамскую сумочку, которую все это время крепко прижимал к груди, и выложил на стол необходимую документацию.

— Вы, пожалуйста, присаживайтесь пока там, — Лоренция указала рукой на кресло в дальнем углу кабинета, — а вас, Марина Витальевна, я попрошу сесть здесь.

Как можно осторожнее она взяла пациентку за плечи и усадила на мягкий диванчик напротив своего стола.

— Пока я оформлю все необходимые бланки, чтобы мы могли официально начать нашу терапию, расскажите мне немного о себе, — мягко попросила она, возвращаясь к бумагам.

Но Марина Витальевна лишь уставилась в пол, не проронив ни звука.

— Вы знаете, она после случившегося почти совсем не разговаривает, — с глубокой грустью пояснил муж.

Лоренция подняла взгляд от эпикриза из психиатрической больницы, внимательно посмотрела сначала на больную, затем на ее супруга и с состраданием произнесла:

— Мне очень жаль. Я сделаю все, что в моих силах, чтобы помочь вашей семье. Вас, кстати, как зовут?

Мужчина быстро поднялся и, слегка склонив голову в старомодном, изысканном поклоне, ответил:

— Простите мою невыносимую невежливость, в этой суматохе я совсем забыл представиться. Ваш покорный слуга, Артур Валерьевич, к вашим услугам.

То, как серьезно и галантно он это произнес, невольно вызвало у Лоренции теплую улыбку.

— Очень приятно, Артур Валерьевич. Мое имя вам уже известно, так что, думаю, нет нужды представляться снова.

Вернувшись к изучению документов, Лоренция то и дело бросала изучающие взгляды на сидящую напротив Марину Витальевну. Диагноз «посттравматическое стрессовое расстройство» (ПТСР) в последние годы стал пугающе часто фигурировать в выписках психиатрических лечебниц. Полный беспредел в стране — жестокие убийства, насилие, грабежи, вымогательства и прочий хаос, с которым ежедневно сталкивались миллионы людей после распада СССР, привели к тому, что от этого недуга приходилось лечить тех, кто еще вчера был абсолютно здоров. Но психическое расстройство, вызванное потерей ребенка, оставалось одним из самых страшных, разрушительных и тяжело поддающихся терапии видов ПТСР.

Лоренция прекрасно понимала состояние этой несчастной, ведь сама еще ребенком пережила гибель всех любимых людей и долгие годы боролась с аналогичным диагнозом. Но остаться сиротой в нежном возрасте — это все же иное, нежели потерять собственного малыша. С подобными трагедиями, несмотря на пока еще недолгую частную практику, она уже сталкивалась и понимала: этой семье необходимо помочь вопреки всему и как можно скорее.

Взяв в руки блокнот, она подошла к Артуру Валерьевичу, который тихо сидел, низко склонив голову.

— Артур Валерьевич, — позвала она его, стараясь скрыть сквозящую в голосе жалость. — Нам нужно составить четкое расписание посещений, поскольку процесс исцеления предстоит долгий и, возможно, весьма тяжелый. Если вам будет трудно постоянно возить супругу ко мне, я могу навещать вас на дому в любое удобное время.

Ее слова, судя по всему, сильно смутили и встревожили мужчину. Он поднялся и неуверенно выдавил:

— Я думал, мою жену просто поставят на учет, и раз в полгода она будет приходить на обычную проверку...

— Нет, этого слишком мало. Ваша супруга нуждается в полноценной терапии и регулярных сессиях. Если по каким-то причинам я вас не устраиваю как специалист, я с готовностью выпишу рекомендацию к любому другому психологу, которого вы выберете. Но спасать Марину Витальевну нужно немедленно.

— Вы меня, наверное, неправильно поняли, — едва слышно произнес Артур Валерьевич. — Дело вовсе не в том, что вы нас не устраиваете. Мы просто... не можем себе позволить оплатить такое лечение, — совсем поникшим голосом добавил он.

Лоренции показалось, что за эти несколько секунд мужчина постарел сразу на десять лет. Она решительно открыла ежедневник и как можно бодрее произнесла:

— Знаете, далеко не все в этой жизни измеряется деньгами, и далеко не все можно купить. Так что забудьте о финансовых вопросах — вам не придется платить ни копейки.

Посетитель удивленно уставился на нее и, судорожно сглотнув воздух, переспросил:

— Совсем ничего не нужно платить?

— Да, вы все расслышали абсолютно верно. Я буду проводить все сеансы с вашей женой совершенно бесплатно, — еще более уверенно заверила его Лоренция.

— Но как же так... Как вам тогда удастся расплатиться, например, с теми самыми рэкетирами, если вы станете работать даром? — выражение лица Артура Валерьевича сделалось таким, будто он столкнулся с невиданным чудом.

Лоренция, грустно улыбнувшись, ответила:

— Мне искренне жаль, что вам пришлось стать свидетелями моей неприятной беседы с госпожой Дианой Дмитриевной — той самой Динкой Измайловской. Но уверяю вас: это всего лишь досадный рабочий момент, к сожалению, не первый и далеко не последний в моей практике. И с этой проблемой, которая касается исключительно меня, я с легкостью справлюсь.

Последнюю фразу Лоренция выпалила на одном дыхании, отчаянно пытаясь не выдать сковавший внутренности страх. В глазах Артура Валерьевича блеснули две скупые слезы, которые он торопливо смахнул рукавом, деликатно отвернувшись. А сама Лоренция понимала, что вновь нарушила главный профессиональный запрет и не смогла остаться равнодушным, холодным наблюдателем, тем самым создав себе очередные хлопоты. Но, отмахнувшись от этих мыслей, она открыла календарь на ноябрь и вопросительно посмотрела на мужчину.

Тот, сообразив, что от него требуется, сперва опустился на стул, но тут же, осознав, что Лоренция все еще стоит, снова вскочил, протянул ей руку и горячо произнес:

— Вы даже представить себе не можете, как мы вам благодарны. Но принимать подобный дар я просто не имею права. Вы нас только, пожалуйста, направьте к государственному психиатру, и на этом разойдемся.

Лоренция от такой поразительной гордости едва не лишилась дара речи. Напустив на себя строгий вид, она резко спросила:

— Артур Валерьевич, вы любите свою жену?

Мужчина, явно не ожидавший такого прямого вопроса, растерянно заметался по комнате. Спустя пару минут он тихо ответил:

— Да, я безумно люблю свою жену.

— Тогда, если вы действительно дорожите ею, неужели вам легко изо дня в день наблюдать за тем, как она медленно угасает?

— Да, вы правы... Мне невыносимо видеть ее мучения, — выдохнул он. — Но как я могу позволить, чтобы из-за наших несчастий страдал кто-то другой?

— Если вы имеете в виду меня, то повторяю: не беспокойтесь. Когда я пойду по миру и больше не смогу вести вашу супругу бесплатно, я сразу же вам об этом сообщу. Но пока у меня есть силы, я сделаю все, чтобы вернуть ей вкус к жизни. Поэтому прошу вас, давайте бороться вместе.

Артур Валерьевич медленно подошел к Лоренции и едва слышно обронил:

— Давайте.

Через несколько минут в расписании были зафиксированы даты первых десяти сессий. Мужчина, все еще находясь под глубоким впечатлением, твердо пообещал, что при первой же возможности обязательно возместит стоимость каждого проведенного сеанса. Лоренция мягко поблагодарила его и вернулась к рабочему месту. В висках медленно, но уверенно начинала пульсировать знакомая головная боль. За последние два часа она не выпила ни глотка воды, что лишь ускорило приход жестокой мигрени.

— Могу я предложить вам стакан воды? — обратилась она к гостю, наливая жидкость из графина себе.

— Да, спасибо, — согласился он.

— Марина Витальевна, пожалуйста, выпейте немного, — Лоренция протянула стакан женщине, даже не спрашивая, хочет ли та пить.

Но пациентка резко отвернулась, дернув рукой с такой силой, что психолог едва удержала стеклянную емкость. Артур Валерьевич порывался было вмешаться, но Лоренция повелительным жестом остановила его. Отставив воду, она придвинула стул ближе и села прямо напротив несчастной. Не глядя на нее, доктор заговорила негромким, гипнотическим голосом:

— Несколько дней назад я слушала, как один мой приятель-психотерапевт увлеченно рассказывал о своей пациентке. Женщина попала в страшную аварию, из-за чего ее конечности оказались полностью парализованы, и теперь она круглосуточно испытывает дикую боль. Я слышала эту историю уже раз десять, но меня всякий раз до глубины души шокирует одна вещь. Знаете, что он сказал этой бедняжке? Что трагедия привела к позитивным изменениям в ее жизни. «Все в мире происходит не случайно», — вот его буквальные слова. Меня искренне поражает, насколько эта пошлая банальность укоренилась даже в профессиональной среде. Ведь подобные фразы ранят, ранят жестоко. Он всерьез пытался доказать, что увечье заставило женщину расти духовно. А я считаю, что это полный бред. Чудовищная авария просто сломала ее жизнь и в один миг разрушила все мечты — вот что случилось на самом деле, и абсолютно ничего хорошего в этом нет.

Сделав паузу в монологе, Лоренция внимательно вгляделась в лицо больной. Убедившись, что та замерла, хоть внешне и не изменилась, она продолжила:

— Так вот, идея о том, что «все в жизни происходит не случайно» — глупый миф. Самое страшное, что подобный настрой мешает нам делать то единственное, что мы просто обязаны делать, когда случается беда, — горевать. Как правильно говорил мой университетский профессор: «Кое-что в этой жизни нельзя исправить. Это можно только пережить». Мы ведь горюем не только тогда, когда кто-то из близких умирает. Мы предаемся глубокой печали, когда рушатся надежды, уходят любимые или настигает смертельная болезнь. Нельзя исправить потерю ребенка или предательство родного человека — это можно только пережить. И когда мы твердим своим друзьям и близким эти утешительные штампы, пусть даже из лучших побуждений, мы попросту отказываем им в священном праве на скорбь, тоску и слезы.

Я сама в детстве пережила колоссальную потерю, и меня по сей день терзает глухое чувство вины за то, что я дышу и живу, а моих родных больше нет на этом свете. Моя боль никуда не ушла, я просто со временем научилась направлять ее в работу, чтобы острее чувствовать тех, кому действительно нужна помощь. Но ни при каких условиях мне бы не пришло в голову заявить, что та детская трагедия стала неким «подарком судьбы», помогшим мне вырасти профессионально. Утверждать такое — значит топтать память тех, кого я лишилась слишком рано, и предавать тех, кто столкнулся с аналогичной бедой, но не сумел с ней справиться. И я не собираюсь притворяться, будто мне было легко, потому что я якобы «сильная» или «успешная». Мы все делаем то, что можем, лишь бы заглушить, вытеснить или хоть как-то трансформировать этот ужас.

Но стоит человеку столкнуться с истинным несчастьем, как окружающие тут же превращаются в ходячие сборники банальностей. А ведь последнее, в чем нуждается раздавленная горем душа, — это дежурный совет или поучительное наставление. Самое важное, в чем мы отчаянно нуждаемся, — это понимание. Обычное человеческое понимание. Оно не требует дипломов, навыков или подготовки, это всего лишь искренняя готовность быть рядом и разделять тишину столько, сколько потребуется. Мы так редко позволяем себе добровольно заходить в эту серую зону — зону чужого кошмара и боли, — но ведь именно там, на самом дне, кроются корни исцеления. И оно начинается только тогда, когда находится кто-то, готовый спуститься туда вместе с нами.

Повернувшись всем корпусом к пациентке, Лоренция бережно накрыла своими ладонями ее холодную руку и, отчаянно пытаясь поймать ее блуждающий взгляд, тихо произнесла:

— Марина Витальевна, я готова пойти с вами в эту серую зону. И я обещаю, что мы будем преодолевать эту боль совместно. Вы только, пожалуйста, разрешите мне это.

Женщина впервые медленно подняла полные слез глаза и едва слышно выдохнула:

— Разрешаю.

Глава 4: Побег из жестокой реальности

(1997 год)

Головная боль становилась невыносимой. Лоренция посмотрела на часы и вновь погрузилась в изучение документов Марины Витальевны. Смерть долгожданного ребенка полностью уничтожила психическое здоровье этой женщины. Даже полгода, проведенных в стационаре — потому что её никак не могли вывести из глубочайшего ступора после тяжелой попытки суицида, — не принесли ей особого облегчения. Конечно, она стала вести себя спокойнее, без истерических выпадов и суицидальных попыток, но желание жить к ней так и не вернулось.

Лоренция еще раз пробежала глазами страницу с ключевыми симптомами, подчеркнув следующее:

злость, напряжение и нервозность;

повышенное потоотделение, гипервентиляция, учащенное сердцебиение;

расстройство избегания;

кошмары, плохой сон;

острое чувство вины за произошедшее;

негативное мышление, пессимизм;

избегание эмоций, связанных с пережитым горем.

Вернувшись на первую страницу выписки, она прочитала вслух рекомендации предыдущего лечащего врача: «Психотерапия, медикаментозное лечение и комбинированная терапия (психотерапия + медикаменты)».

— Мда, — вздохнула она, откладывая бумаги в сторону. — Поскольку все люди уникальны, влияние ПТСР проявляется по-разному, а следовательно, лечение, эффективное для одного человека, может не принести никаких результатов для другого, дорогой коллега!

Последние слова она произнесла с явным сарказмом, будто медик, оставивший эти назначения, сидел прямо напротив нее. Выйдя из-за стола, Лоренция не спеша прошлась вдоль стены, расправила плечи и, задумчиво глядя в окно, тихо прошептала:

«Что чувствовала бы я, если бы со мной произошло подобное? Так долго пытаться забеременеть, родить здорового малыша, а спустя три года из-за халатности медицинского персонала потерять самое ценное в жизни...»

От этих мыслей по спине пробежала дрожь. Вернувшись к рабочему месту, она взяла в руки фотографию сына и прижала ее к груди. Ей стало по-настоящему страшно. Она осознала, что у человека просто нет шансов принять столь жестокую реальность и продолжать вести полноценную жизнь. Несмотря на то что сама она еще ребенком в один день лишилась родителей и бабушки, даже мимолетная мысль о потере сына отозвалась в ее душе невыносимой болью, совершенно непохожей на ту тоску, что преследовала ее всю сознательную жизнь.

Отложив снимок, Лоренция открыла ежедневник, сделала несколько пометок и набрала номер Генеральной прокуратуры. Спустя несколько секунд в трубке раздался раздраженный бас.

— Савельев, слушаю.

— Привет, Сашка, это Лоренция. Не беспокою?

— Лорка, привет! Прости за раздражительность, день какой-то сегодня... ну просто дурной.

— Не переживай, у меня такой же, — невесело усмехнулась она. — Мне нужно с тобой встретиться, Саш, и очень срочно. Можешь сегодня принять мое приглашение на ужин или хотя бы на чашку кофе?

— Лорка, золотце, не обижайся, но сегодня никак не смогу. Светланка моя где-то раздобыла билеты в театр на Таганке, сама понимаешь. Если я не пойду, она меня убьет. И сразу меня предупредила, что в этот раз ты меня не подменишь, — со вздохом признался он.

— Ничего страшного. Тогда, может быть, завтра с утра? После обеда у меня несколько частных сессий, а потом ночное дежурство в больнице. Так что смогу только утром, если тебе удобно.

Александр Савельев, бывший сыщик с огромным стажем, а ныне полковник юстиции и заместитель руководителя Главного следственного управления, недолго думая, согласился:

— Хорошо. Раз дело не терпит, я утром заеду за тобой.

— Поверь мне, Саш, не терпит, — тихо ответила Лоренция и, попрощавшись, положила трубку.

Головная боль усилилась, и пришлось принять таблетку, поскольку терпеть этот приступ становилось уже невмоготу. Пересмотрев записи в блокноте и убедившись, что на сегодня посетителей больше нет, она невольно улыбнулась.

— Вот и отлично, рабочий день окончен. Появилась возможность наконец-то заглянуть в гости к подруге, — вслух подбодрила она себя.

За годы одиночества она настолько привыкла делиться новостями с самой собой и рассуждать вслух, что в один прекрасный день даже задумалась: а нормально ли это? Будучи студенткой факультета психологии МГУ, она с этим вопросом обратилась к профессору и, скованная страхом, ожидала вердикта.

«Каждый из нас в той или иной мере безумен, — иронично, но с легкой грустью ответил тогда ученый. Он обнял ее за плечи и добавил: — Если живешь среди сумасшедших, нужно и самому научиться быть безумным. И нам, специалистам, без этого никак. Как говорил великий Шекспир: "Во всяком деле, чтобы добиться успеха, нужна некоторая доля безумия"».

С тех пор Лоренция больше не беспокоилась из-за того, что часто размышляет вслух, ругает себя за неудачи или сама же успокаивает. За долгие годы одиночества она привыкла, что никто, кроме нее самой, не скажет ей доброго слова, не говоря уже о моральной поддержке. Детдомовское детство многому ее научило, но главный урок, который она усвоила, заключался в том, что надеяться в этой жизни можно только на себя. И пожаловаться тоже больше некому.

Посмотрев в окно, она заметила, что на улице уже стемнело. Легкий страх шевельнулся в груди. Смутные времена настали, криминальный беспредел был в самом расцвете. Глубокие политические и экономические потрясения в стране привели к катастрофическому росту преступности, и в Москве уровень беззакония достиг рекордных показателей. Тверская, одна из самых оживленных артерий столицы, где располагались престижные офисы, магазины и рестораны, манила преступников всех мастей. В вечерние часы здесь можно было встретить немало неблагонадежных граждан: алкоголиков, наркоманов и прочих личностей, сомнительное поведение которых привлекало внимание милицейских патрулей.

А с тех пор как «гольяновские» обложили данью местных лоточников, прогуливаться по Тверской в сумерках стало откровенно опасно — шальная пуля могла в любой момент оборвать жизнь. Гольяновская ОПГ отличалась изощренной жестокостью: с коммерсантами, отказывавшимися платить за «крышу», или с теми, кто пытался конфликтовать с их подопечными, бандиты расправлялись безжалостно и на месте. И даже те сотрудники правоохранительных органов, которые еще сохранили честь и достоинство, мало чем могли помочь. Среди их же коллег завелось слишком много продажных «крыс». Оборотни в погонах снабжали бандитов спецталонами, запрещающими сотрудникам ГАИ досматривать автомобили, выдавали преступникам настоящие удостоверения офицеров ФСБ и МВД, оснащали их спецтехникой и помогали беспрепятственно проходить таможенный контроль в Шереметьево, когда ОПГ вывозила на Запад огромные суммы денег. Они доставляли бандитам оружие прямо к месту разборок и обеспечивали надежное оперативное прикрытие, снабжая ценной служебной информацией.

После того как был убит крупный бизнесмен Вадим Гусь, наотрез отказавшийся платить гольяновским за безопасность, эта группировка превратилась в настоящую угрозу для общества. Ради достижения своих целей бандиты без колебаний пускали в ход насилие. Борьба столичного ГУВД с ними казалась почти безнадежной задачей. Как часто повторял Савельев: «Мы, оставшиеся бойцы, не продавшие себя и свою присягу, воюем с ветряными мельницами, точно Дон Кихоты».

И он был абсолютно прав... Савельев являлся не просто ее другом, но и бывшим коллегой по тем временам, когда она трудилась судебным экспертом-психологом в Научно-исследовательском институте МВД под руководством полковника, кандидата психологических наук Олега Бродского.

Закрыв глаза, она вновь вернулась в тот страшный день, который навсегда отбил у нее желание продолжать карьеру в органах. Мурашки побежали по коже, стоило памяти воскресить бледные, покрытые кровавыми потеками лица двух маленьких сестер и взгляд их отца. За те несколько суток, что продолжались поиски детей, его когда-то черные как смоль волосы превратились в сплошное серебро. Мужчина выглядел так, будто прожил тяжелую, бесконечную жизнь, хотя ему было всего тридцать лет. Никогда прежде Лоренция не видела, чтобы люди седели от горя буквально за считаные дни.

Это было чудовищное дело. Несколько суток Лоренция вместе с коллегами подетально составляла психологические портреты предполагаемых похитителей сестер Ковальчук, консультировала следователей и до последнего надеялась, что девочек найдут живыми. Но спустя две недели их бездыханные тела обнаружили в сорока километрах от окружной дороги, в заброшенном дачном поселке. Маленькие истерзанные трупы со следами побоев и сексуального насилия лежали под грудой старого тряпья и мусора в полуразвалившемся доме. Если бы не охотник, случайно забредший в те дебри со своей собакой, детей не нашли бы никогда.