Сказка о лысой горе

Он ткнул острым когтём в грудь Лукашке. Боль словно раскалённая игла вошла между рёбер. Лукашка согнулся, чувствуя, как сила буквально покидает его через место укола. А потом ощутил, невыносимую тяжесть, будто ему на грудную клетку положили плиту из могильного камня.

— А раз так, значит, русская душа будет под нашим началом всё следующее тысячелетие находиться, — не обращая внимания на страдания Лукашки прошипел Упырь. — Не всё же язычникам да небесам свои правила по миру распространять.

Лукашка кивнул, стараясь не дышать. Мысль о том, что он должен спорить с языческими богами, вызывала у него тошноту. Но перечить Лиходеичу было ещё страшнее.

— Понял? — спросил Упырь, возвращаясь на своё место и снова принимаясь перебирать самокрутки.

— Понял, ваше темнейшество, — выдавил из себя Лукашка.

Он вытянулся в струнку. Дело пахло не просто поручением, а настоящей войной за паству.

— И что именно я должен делать? — спросил он, стараясь, чтобы голос звучал уверенно.

— А вот это уже не моя, а твоя забота, — Лиходеич растянул губы в подобии улыбки, от которой у Лукашки даже копыта свела судорога. — Но без подмоги не оставим. Сейчас пойдёшь на склад и наберёшь артефактов, мы их очень давно украли из мира людей, но так и не нашли применения. Там, говорят, завалялись Цветик-Семицветик, Щука говорящая и ещё ерунда всякая… бери всё, что найдёшь, и в путь. В помощь тебе пару мелких бесов приставлю. Только смотрите, не натворите там глупостей раньше времени.

Он снова сел, откинувшись в кресле, и его голос стал мягче.

— Если справишься, Лукашка… Если приведёшь Русь под наше крыло, я лично прослежу, чтобы тебя повысили. Забудешь про подвал 4. Получишь свой кабинет, секретаршу и, новые, лакированные копыта из чистого обсидиана с золотой окантовкой. Представляешь? Настоящий статус. Так что старайся. Успех любит смелых и успешных.

Лукашка приободрился. Наконец-то настоящее дело! Не просто так в подвале сидеть, а на Русь идти, народ смущать, козни плести! Он уже видел, как заходит на Лысую гору с мешком доказательств человеческой лени, выигрывает спор, все старшие бесы завидуют, Лиходеич лично жмёт ему руку и выдаёт сертификат на, допустим ещё и клыки.

— Несолидно с копытами-то к людям идти, — выдавил из себя Лукашка, набравшись смелости. — Они у нас, конечно, практичные, но уж больно выделяются.

Лиходеич посмотрел на копыта Лукашки, улыбка исчезла, словно её сдуло ветром, поднял глаза, и в них больше не было милости.

— Обувь сам себе на месте добудешь, — отрезал он, в голосе исчезла всякая мягкость, сменившись ледяной сталью. — Нечего казённое добро переводить. А копыта твои, между прочим, не позор, а знак отличия. Иной бес за такие копыта душу заложит.

Лиходеич резко выпрямился, и даже жаровня в углу перестала шипеть, словно боялась нарушить тишину.

— Всё, ступай. И не возвращайся, пока не принесёшь мне новую паству. Иначе, — он медленно кивнул в сторону жаровни, где один из грешников жалобно зашипел, касаясь раскалённого металла, и запах палёной плоти стал невыносимо густым, — я тебя туда отправлю. И не до золотистой корочки, а до полного обугливания, когда от тебя останется лишь горсть пепла, которую я развею по ветру, чтобы даже прах твой не смел ослушаться. Понял?

Лукашка почувствовал, как жаром обдало лицо, высушивая слизь в носу и заставляя кожу на лице стягиваться. Он так низко поклонился, что его мелкие рожки чуть не чиркнули по полу, и попятился к двери, стараясь не дышать прогорклым воздухом.

— Понял, ваше темнейшество. Всё исполню. Лень, халява и трусость вместо подвига. Будет сделано.

— Иди уж, — Лиходеич махнул рукой, снова погружаясь в чтение тягловых грамот, будто Лукашки и не существовало. — И запомни: с Небесной канцелярией не якшаться. Эти крылатые умеют так запудрить мозги, что потом сам себе противен станешь.

Лукашка кивнул и выскользнул в коридор, где его ждали выделенные в помощники Кузя и Пахом. Впрочем, «ждали» — это громко сказано. Кузя сидел на корточках у стены и активно ковырял щепкой в зубах, делая вид, что занят важным делом, а Пахом стоял чуть поодаль, переминаясь с ноги на ногу, и с усердием разглядывал копоть на потолке.

Но завидев Лукашку, Кузя выплюнул щепку, а Пахом вытянулся, и его хвост встал трубой.

— Ну? — Лукашка смерил их презрительным взглядом. — Это вы, что ли, мне в помощь? — уточнил он, чувствуя, как внутри просыпается важный бос, которому доверили судьбу целого направления.

— Так-с точно-с, ваше рогатое благородие-с! — выпалил Кузя и поклонился, едва не стукнувшись лбом о собственные колени. — Мы-с назначены-с. В полное ваше распоряжение-с.

— Ага, — подтвердил Пахом, не зная, куда деть руки, и оттого заложив их за спину, отчего стал похож на мелкого нашкодившего пса. — Велено слушаться, не перечить и таскать, что укажете.

Лукашка, словно он не вчерашний обитатель сырого подвала, а практически заместитель Лиходеича, выпрямился, расправил плечи, и изобразил начальственный жест.

— Ну-ну, — протянул он. — Таскать, значит. А звать-то вас как?

— Кузьма я, — отрекомендовался тощий, с большими, как лопухи, ушами и вечно бегающими глазками. — Но все кличут просто Кузя. Специалист по мелким подлянкам: соль там просыпать, бельё с верёвки стянуть.

— Пакостить мы умеем, — поддакнул коренастый, с круглой мордой и хвостом, который то и дело дёргался, как у кота перед прыжком. — А я Пахом.

— Он у нас по хозяйственной части больше, — перебил его Кузя — дрова подгнивать, горшки бить, в печи сажу разводить.

Лукашка хмыкнул. Помощнички, конечно, так себе, но на безрыбье, как говорится…

— На Руси бывали? — спросил он, заранее зная ответ.

Кузя и Пахом переглянулись.

— Не доводилось, ваше рогатое благородие-с, — признался Кузя. — Мы дальше Навьего плетня не выходили. Только по рассказам старших.

Лукашка приосанился, выпятил грудь, заложил руки за спину и оглядел подручных.

— Значит, так! — Голос зазвучал низко и веско, как у заправского лектора. — Я про Русь всё знаю. Я, ежели хотите знать, главный специалист по Руси во всей Нави! — Тут он чуть запнулся: слово «Ад» он не любил, а потому по привычке называл царство тьмы Навью, чтобы придать своим словам знание славянской мифологии. — Да-да, во всей Нави! У нас только и разговоров, что про Русь: про лапти, бани и как там люди живут. Так что не пропадём, если меня слушаться будете.

Лукашка сделал многозначительную паузу, сверкнул глазами и резко подался вперёд, и Кузя с Пахомом одновременно отшатнулись.

— Если кто из вас хоть немного засвоевольничает, — процедил он, понизив голос до зловещего шёпота, — удумает перечить мне, ослушаться или, упаси Лиходея, испортить задуманное, то я лично возьму этого умника за шкирку и сожгу в труху. Не просто подпалю на жаровне, а именно в труху испепелю! Понятно?

Кузя и Пахом побледнели и стали почти прозрачными, как болотный туман. Уши Кузи испуганно прижались к голове, а хвост Пахома заметался по полу, подняв клубы копоти.

— Так точно-с, ваше рогатое благородие-с! — прошептал Кузя.

— Всё исполним, всё донесём, не извольте гневаться! — зачастил Пахом, трясясь мелкой дрожью.

Лукашка выпрямился, с удовлетворением отметив, что страх — это власть. И пусть он сам в глубине души побаивался Лиходеича, но перед этими двумя он был господином.

— То-то же, — бросил он, смягчившись. — А теперь слушай первый боевой приказ. Ты, Кузя, — он ткнул пальцем в тощего, — будешь у меня за гужевой транспорт, понесёшь все артефакты, какие найдём на складе. И если что уронишь или разобьёшь… я тебя, мил друг, в болотного ужа превращу.

Кузя икнул и закивал.

— А ты, Пахом, — Лукашка перевёл взгляд на коренастого, — будешь у меня старшим дозорным, разведчиком и добытчиком. Пойдёшь туда, куда пошлю. Выведаешь, что к чему, сопрёшь всё, что плохо лежит, и притащишь провизию. А если подведёшь, я тебя, голубчик, прикую к порталу входа между мирами и велю до скончания веков докладывать каждому входящему, какой ты дурень.

Пахом посерел.

— Поняли? — рявкнул Лукашка, наслаждаясь произведённым эффектом.

— Так-с точно-с, ваше рогатое благородие-с! — в два голоса отозвались бесы.

— Тогда вперёд. И не отставать, а то я прямо здесь начну приводить свои угрозы в исполнение.

— Куда? — спросил Кузя, переминаясь с ноги на ногу.

— Сперва на склад, — Лукашка расправил плечи. — А потом отправимся на Русь и будем доказывать, что человек это ленивая скотина. В лучшем смысле этого слова.

— А если не получится? — робко спросил Пахом.

— Получится, — отрезал Лукашка, хотя в глубине души чувствовал неприятный холодок, будто Русь, куда им предстояло отправиться, уже знала об их планах и тихо посмеивалась.

На складе Нави вдоль стен громоздились сундуки с надписями: «Проклятые зеркальца», «Зелье от честности», «Шапки-невидимки бракованные».

— Хочу цветик-семицветик… — бормотал Лукашка, перебирая пыльные коробки. — А, вот!

Он вытащил из-под груды ржавых мечей небольшой горшочек с засохшим цветком. Семь лепестков, правда, на вид этот гербарий больше походил на засушенный лопух, у которого цветок печально склонял голову.

— Семь лепестков, семь желаний, — прошептал Лукашка, потряхивая горшок. — Выглядит, конечно, удручающе, но поливать нужды нет, он же волшебный.

Сунул горшок в мешок и двинулся дальше.

В бочке с водой, затянутой ряской, он нашёл Щуку. Та лениво шевелила хвостом и смотрела на Лукашку с выражением глубокого презрения.

— Ну и физиономия, — сказала Щука, не разжимая губ. — Чего уставился?

— Молчи, тварь, — ответил Лукашка. — Поедешь с нами на Русь, будешь желания исполнять, чтобы людям удобнее к лени привыкалось.

Щука зевнула, обнажив острые зубы.

— А халява не бывает качественной, — изрекла она и снова замолчала, всем своим видом показывая, что разговор окончен.

Лукашка недовольно хмыкнул, но решил не спорить с рыбой, всучил бочку Пахому и пошёл искать дополнительный реквизит.

За шкафом ему на глаза попался Колобок. Тот катился по кругу, время от времени спотыкаясь и тихо напевая что-то про зайца.

— А это что за чудо? — Лукашка нахмурился. — Неужто волшебный клубок, который дорогу указывает? Но почему выглядит как хлеб с глазами?

Колобок остановился, надул щёки и выпрямился, насколько круглый вообще может выпрямиться.

— Я не хлеб, а Колобок! — с достоинством отозвался круглый. — От бабки ушёл, от деда ушёл, а от тебя, рогатый, и подавно укачусь!

— Стоять! — Лукашка прижал его копытом, отчего Колобок издал обиженный писк. — Почему тебя вообще со склада не списали? Ты же не артефакт, а недоразумение!

— Недоразумение это твой клубок, — обиделся Колобок, пытаясь высвободиться. — Его в прошлую инвентаризацию мыши съели. А я хитрый! От них ушёл, качусь не хуже вашего клубочка, а ещё и песни пою. Хочешь, спою про то, как от зайца уходил?

— Песни… — простонал Лукашка. — Мне не песни нужны, а чтобы кто дорогу указывал и людей заводил туда, куда мне надо, а им не очень.

— А я смогу, — гордо сказал Колобок. — Я и в лес могу закатиться, и вообще куда надо, туда и прикачу.

Лукашка задумался. С одной стороны, несерьёзно, а с другой, клубок действительно съели мыши, а этот хитрый хлеб, судя по всему, умеет не только песни петь, но и выживать.

— Ладно, — буркнул он, убирая копыто. — Но если свернёшь не туда, я тебя в суп отправлю. С луком и морковью.

Колобок побледнел и пообещал вести себя хорошо.

Лукашка хотел было оставить Колобка на складе, но тот ловко вкатился в общий мешок и притворился сухарём. Пахом, не заметив подвоха, завязал мешок и повесил на плечо.

Кузя тем временем обнаружил в углу шапку-невидимку и, как приведение, ходил по складу.

— Сними, дурак! — рявкнул Лукашка.

— А я не могу! — донеслось из пустоты. — Теряю, когда снимаю, и найти не могу!

Лукашка вздохнул, нащупал в воздухе Кузю и стянул с него шапку. Под ней оказалась красная, как варёный рак, физиономия.

— Ну и дурень! — сказал Лукашка и сунул шапку в мешок. — Нам ещё сапоги нужны. Быстро искать.

Кузя и Пахом бросились по полкам, а Лукашка стоял посреди склада и чувствовал, как его копыта слегка дрожат от предвкушения приключений.

— Ну, Русь, — прошептал он. — Держись. Твоя лень идёт к тебе.

Из