Как вернуть себя и не убить врага

– Они не выдержат год, – произнес Кирон. На моем лице не осталось ни высокомерия, ни раздражения. – Возможно, не выдержат и месяца.

– Поэтому месяца у нас нет, – сказал наставник. – Через оставшиеся шесть дней вы заканчиваете обряд или мы все погибнем.

– Нужно рассказать семьям, – решил Кирон после долгого молчания. – Они подготовят Хранителей и помогут найти другой способ.

– Моя семья увидит в тебе темного мага, захватившего тело наследницы, – возразила я, подходя к Чаше. – Тебя свяжут раньше, чем бабушка успеет задать первый вопрос.

– А мои родные, по-твоему, встретят тебя объятиями? – спросил он, и горькая усмешка на моих губах выглядела непривычно. – Мой отец не позволит Люмьернам распоряжаться телом наследника.

– Отец Кирона уже вызвал мне лекаря после одной ошибки со сводом, – напомнила я, обращаясь к Рекарду. – Если он узнает правду, меня попытаются изгнать силой.

– Если семьи узнают правду сейчас, Хранители встанут друг против друга вместо защиты границ, – сказал Рекард. – До безопасного способа вернуть вас тайна защищает весь город.

– Скрывать подмену столько времени не получится, – сказал Кирон и провел ладонью по слишком туго собранным волосам. – Ее бабушка смотрит на меня подозрительно, а Эли поняла, что с сестрой что-то случилось, еще до завтрака.

– То же самое, – призналась я, хоть и далось мне это непросто. – Твой отец наблюдал за каждым моим движением во время отчета, и, если завтра придется снова удерживать верхнюю границу, одной подсказки Рекарда не хватит.

Наставник достал из внутреннего кармана сложенный лист, развернул его на краю Чаши и взял оставленное служителями перо.

– Поэтому вы заключите договор, – произнес Рекард, обмакнув перо в чернильницу. – Не ради дружбы и не ради спокойствия семей. От ваших решений зависят обе Башни, а значит и весь мир. Первое условие: никто не раскрывает подмену без согласия остальных. Исключение – прямая угроза жизни или одной из границ.

– Согласен, – ответил Кирон после короткого раздумья. – Но, если Люмьерны попытаются провести очищение, я скажу правду независимо от решения Аманты.

– Если Ноквейны решат проверить мое сознание, я поступлю так же, – добавила я. Рекард кивнул и записал исключение, после чего перевел перо на следующую строку.

– Второе условие: вы не причиняете вред чужому телу и не подвергаете его опасности без необходимости, – продолжил Рекард, записав первую строку. – Работа на границе проходит только с опытным сопровождением.

– Тогда ей запрещено участвовать в тренировках с мечом, – сразу сказал Кирон, указав на меня. – Она не знает, как двигается мое тело, и пострадает в первом же поединке.

– Я умею держать оружие, – возмутилась я, но, заметив сомнение на собственном лице, сердито добавила: – По крайней мере, лучше, чем ты работаешь со светлыми печатями. Тебе нельзя спускаться на нижние уровни одному.

– Утром я удержал внешний круг, – напомнил Кирон, поворачиваясь ко мне всем телом.

– Сначала ты едва не открыл внутренний, – ответила я и повернулась к Рекарду. – Записывайте. Он не приближается к печатям без моего отца, брата или бабушки.

– Аманта не выходит к верхней границе без меня или старшего Хранителя, – решил наставник, не дав Кирону возразить. – Третье условие: никаких поступков, последствия которых останутся после возвращения. Не подписывать договоры от имени другого, не назначать наказания, не принимать брачные предложения и не вызывать людей на поединки.

– Я не собираюсь принимать брачные предложения за Ноквейна, – сказала я, представив подобный разговор, и впервые с начала встречи почувствовала не злость, а почти истерическое желание рассмеяться.

– Очень великодушно, – отозвался Кирон. Уголок моего рта дрогнул, хотя он попытался сохранить серьезность. – Со своей стороны обещаю не выходить замуж в течение недели.

– Только попробуй, – предупредила я и шагнула к нему, но Рекард выставил между нами перо.

– Ради подобных порывов правило и появилось, – заметил наставник. – Дальше: личные границы. Никаких писем, запертых ящиков, семейных тайн и изменений внешности.

– Мое оружие без разрешения не трогать, – потребовал Кирон. Он осмотрел собственные руки, которыми я теперь распоряжалась, и добавил: – Включая кинжал под подушкой. Утром ты его не нашла только потому, что я оставил нож в оружейной после обряда.

– Значит, под подушкой обычно лежит кинжал? – переспросила я, вспомнив, как спокойно спала в его постели. – Прекрасно. Тогда ты не обрезаешь мои волосы и не позволяешь служанке менять прическу без причины.

Кирон перевел взгляд с длинных волос на меня и тяжело выдохнул.

– Я не собирался их обрезать, – произнес он, осторожно убирая волосы за спину. – Но ты объяснишь, как заставить служанку не тратить на них половину утра.

– А ты объяснишь, почему у тебя двадцать одинаковых черных сюртуков и каждый застегивается до подбородка, – парировала я. Рекард записал последние условия, и мне показалось, что уголок его рта едва заметно дрогнул.

– Главное правило осталось последним, – сказал наставник, откладывая перо. – Вы помогаете друг другу выполнять обязанности наследников. Если не знаете, как действовать, спрашиваете, а не пытаетесь угадать. До открытия Чаши встречаемся здесь каждый вечер. Днем передаем срочные вопросы через меня.

– Каждый вечер? – переспросила я, оглянувшись на двери. – Семьи заметят наши ежедневные поездки в Середину.

– Поэтому встречи будут проходить под видом осмотра Чаши и сверки состояния границ, – пояснил Рекард. – После сегодняшнего Вы все еще надеетесь за один разговор научиться управлять Темной Башней?

– Я не собираюсь ею управлять, – возразила я, хотя утренний отчет уже доказал обратное. – Мне нужно продержаться оставшиеся дни.

– Башня не станет ждать, пока Вы вернетесь в свое тело, – ответил Рекард, кивнув на темные знаки вокруг Чаши. – Завтра повреждения усилятся. Если один из вас ошибется, второй потеряет не только тело, к которому надеется вернуться.

Мы замолчали. Только Кирон мог научить меня удерживать западную границу; только я могла провести его к нижним печатям.

Кирон взял лист, перечитал условия и положил ладонь под последней строкой. Белое сияние кольца отразилось в моих глазах, когда он поднял голову.

– Я, Кирон Ноквейн, принимаю договор, – произнес он твердо. – Не раскрою подмену без крайней необходимости, не причиню вреда телу Аманты и помогу ей завершить обряд.

Камень сохранил белый свет. Рекард повернул лист ко мне. Рядом с рукой Кирона лежала моя ладонь, в которой сейчас текла чужая воля. Ради возвращения придется доверить ее человеку, которого еще вчера я назвала бездушным ублюдком.

– Я, Аманта Люмьерн, принимаю договор, – сказала я, положив ладонь Кирона рядом с собственной. – Сохраню тайну, не наврежу его телу и помогу закончить обряд в назначенный день.

Кольцо подтвердило обещание. Под нашими руками дрогнула бумага, а в глубине Чаши появились две тонкие линии – золотая и серебряно-черная. Они поднялись по внутренним стенкам, замерли друг напротив друга и погасли, не соприкоснувшись.

– Чаша услышала нас? – спросила я, отдернув руку.

– Скорее напомнила, что вы все еще связаны незавершенным кругом, – ответил Рекард и убрал договор под сюртук. – Теперь обещания придется выполнять.

За бронзовыми дверями раздался стук. Служитель предупредил, что сопровождающие начинают задавать вопросы, а у наследников остается меньше получаса для осмотра. Рекард снял печать с небольшой ниши возле стены, достал две чистые тетради и протянул одну Кирону, вторую мне.

– До возвращения в Башни вы объясните друг другу ближайшие обязанности и привычки, которые могут заметить родные, – распорядился он. – Начните с сегодняшнего вечера и завтрашнего утра.

– Подождите, – возразила я, принимая тетрадь. – Мы договорились помогать, но о занятиях речи не было.

– Договор не подскажет Вам, что говорить, когда отец Кирона потребует отчет верхнего дозора, – напомнил Рекард. – И не спасет Кирона, когда Эли снова заметит изменения.

Кирон открыл тетрадь, провел пальцем по первой чистой строке и посмотрел на расстегнутый ворот моего сюртука.

– Начнем с простого, Люмьерн, – произнес он, протягивая мне перо. – Перестань расстегивать мой ворот.

– Тогда ты первым научишься нормально улыбаться моим лицом, – ответила я и выхватила перо чуть резче, чем требовалось.

Рекард устало прикрыл глаза и прислонился к краю Чаши.

– Семь дней, – пробормотал он. – Мне уже кажется, что Чаша выбрала слишком долгий срок.

Глава 6. Как быть врагом

Аманта

Кирон положил тетрадь на край Чаши и разделил страницу вертикальной чертой. Слева написал часы, справа начал перечислять занятия, не оставляя между строками свободного места. Я заглянула ему через плечо и увидела утренний отчет, проверку западных опор, занятие с мечом, работу в архиве и вечерний обход накопителей. После каждого дела стояло имя человека, который должен был присутствовать, и короткое пояснение, каких вопросов от него ожидать. Моя собственная тетрадь оставалась пустой: я не знала, с чего начать рассказ о доме, где распорядок менялся всякий раз, когда Эли теряла ленту, бабушка задерживалась в саду или отец решал обсудить новости прямо за завтраком.

– Ты действительно живешь по такому расписанию каждый день? – спросила я, проведя пальцем вдоль исписанной страницы. – Здесь даже обед обозначен как «если позволит отчет».

– Отчеты не обязаны ждать, пока я закончу есть, – ответил Кирон и подвинул тетрадь ближе. – Завтра до рассветного сигнала ты спустишься в малую залу. Отец потребует сведения о западной опоре. Скажешь, что Рекард запретил работать с границей без сопровождения.

– И твой отец спокойно примет чужой запрет? – уточнила я, вспомнив, как он смотрел на меня возле защитного свода.

– Не примет, но спорить станет с Рекардом, а не с тобой, – объяснил Кирон, постучав пером по первой строке. – Не пытайся оправдываться и не рассказывай, что чувствовала во время отдачи. Ему нужны причины нарушения, расход силы и срок восстановления. Все остальное он сочтет попыткой скрыть ошибку.

– У вас в семье все разговоры похожи на допрос? – спросила я и заметила, как пальцы Кирона остановились над бумагой.

– За ужином иногда говорят о погоде, – ответил он после недолгого раздумья. – Обычно перед обсуждением состояния верхней границы.

Я ожидала усмешки, но Кирон говорил серьезно. В моем доме за столом спорили, перебивали друг друга и передавали Эли варенье. У Ноквейнов любое действие походило на приказ.

– Твоя мать тоже участвует в отчетах? – спросила я, забирая у него перо.

– Нет, но замечает больше отца, – предупредил Кирон и проследил, как я пишу на свободной странице слово «завтрак». – Не благодарит слуг вслух, не задает вопросов, ответы на которые уже есть в документах, и никогда не касается меня без причины. Если она спросит о самочувствии, отвечай коротко. Если повторит вопрос, значит, заметила ложь или перемену.

– Прекрасная семья, – пробормотала я и добавила под завтраком имена родителей, брата, бабушки и Эли. – Теперь слушай внимательно. Утром сестра снова придет в мою спальню, и запертая дверь ее не остановит. Не отодвигайся, когда она ляжет рядом, и не отправляй ее в детскую после первой же фразы.

– Сегодня она ударила меня коленом в живот и забрала половину одеяла, – возразил Кирон и потер бок. – Потом потребовала обнять ее, хотя я едва успел понять, где нахожусь.

– Потому что я всегда ее обнимаю, – напомнила я, отодвигая тетрадь. – Эли пять лет, она не состоит в заговоре Люмьернов и не пытается выведать военные тайны Темной Башни.

– Я уже пришел к подобному выводу, – сухо ответил он. – После того как она сообщила всей семье, что я смотрю как злючка.

Я открыла следующую страницу и написала сверху «нижние печати». После завтрака отец мог снова отправить наследницу на осмотр, поэтому Кирону требовалось запомнить хотя бы главный порядок: сначала замыкается внешний круг, потом проверяется поврежденный узел. К внутренней линии нельзя направлять силу, пока соседние знаки не отрезаны от общего потока.

– Жаль, что я не знал об этом до того, как меня поставили над разломом, – заметил Кирон, рассматривая нарисованную мной схему.

– Вряд ли можно было предугадать, что мы поменяемся телами, – сказала я, рисуя схему. – Если услышишь голос, не отвечай и не пытайся разобрать, что он обещает. Сразу зови старшего Хранителя.

– Я не собирался разговаривать с тварью под полом, – ответил Кирон, но схему перечитал дважды и только потом перевернул страницу.

Рекард отошел к дверям и негромко попросил служителя дать нам еще четверть часа. За бронзовой створкой ответили недовольным голосом, но спорить с наставником Ноквейнов не стали. Кирон тем временем записал имя Эли и нарисовал рядом маленькую птицу, больше похожую на наконечник стрелы.

– С птицей тоже придется разобраться, – сказал он, поворачивая тетрадь ко мне. – Покажи правильный знак.

– Моей рукой теперь управляешь ты, – напомнила я, вставая напротив. – Подними ладонь и не сжимай пальцы так, словно собираешься перерезать кому-нибудь горло.

Кирон недовольно ослабил пальцы. Я велела ему собрать свет возле запястья, провести поток к указательному пальцу и подумать не о защите, а о чем-нибудь легком. На его ладони появилась золотая нить, свернулась в небольшое туловище и выпустила два острых крыла. Птица вспорхнула, сделала круг над Чашей и замерла возле плеча Рекарда, удерживаясь в воздухе слишком неподвижно для живого создания.

– Она выглядит так, будто собирается охранять Эли от покушения, – заметила я, обойдя птицу сбоку. – И почему она золотая? Сестра всегда просит розовую.

– Свет есть свет, – ответил Кирон, направляя создание обратно к себе. – Какая разница, какого оно цвета?

– Для пятилетней девочки – огромная. Добавь немного красного и перестань управлять каждым взмахом. Птичка должна играть с ней, а не сопровождать на казнь.

Кирон изменил поток. Золотой свет стал розовым, но птица тут же рванулась вперед, ударилась о край Чаши и рассыпалась искрами. Несколько огоньков упали на записи Рекарда, и наставник молча смахнул их рукавом.

– К утру научишься, – заверила я, стараясь не рассмеяться при виде раздражения на собственном лице. – В крайнем случае скажи Эли, что птица устала после обряда.

– А что делать с бабушкой, она очень внимательна, – напомнил Кирон и закрыл ладонью золотую нить, готовую вспыхнуть снова.

– Бабушка следит за всеми, но вопросы задает лишь тогда, когда уже знает половину ответа, – предупредила я, загибая палец за каждым правилом. – Не спорь с ней, не пытайся перевести разговор и никогда не говори, что прекрасно себя чувствуешь. Она сразу решит, что ты что-то скрываешь.

– Значит, рядом с твоей бабушкой лучше вообще не открывать рот, – подытожил Кирон и записал возле ее имени несколько подчеркнутых слов.

– Молчание она заметит еще быстрее, – предупредила я, положив перед ним свою тетрадь. – За завтраком отвечай свободно. Отец спросит твое мнение, брат обязательно возразит, даже если согласен, а мама попытается накормить тебя. Называй их отцом и мамой, а не господином и госпожой Люмьерн.

– Я не называл их господином и госпожой, – возразил Кирон, нахмурившись.

– Пока, – ответила я и указала пером на имена родителей. – А еще не смотри на моего отца так, будто ждешь приказа, и не отвечай матери полными фразами. Я говорю с ними свободно.

– Ты перебиваешь их, – уточнил Кирон, перелистнув тетрадь. – За сегодняшним завтраком твой брат трижды не дал отцу закончить мысль, мать разговаривала с Эли через весь стол, а бабушка задавала вопросы, которые никто не хотел слышать. В вашей семье отсутствует порядок.

– Зато мы знаем друг друга, – ответила я резче, чем собиралась. – Если я прихожу расстроенная, мама замечает. Если брат злится, отец не ждет письменного отчета. А когда Эли боится, ее обнимают, а не отправляют обратно в комнату.

Кирон опустил взгляд на тетрадь. Рекард оставался единственным человеком, о котором он говорил без осторожности.

– Если Эли снова заберется в постель, просто обними ее, – повторила я уже спокойнее. – Никаких правильных слов не нужно. Она сама решит, когда вставать.

– А если она опять спросит, почему я странная? – поинтересовался Кирон, подняв на меня глаза.

– Скажи, что устала и все еще злишься из-за обряда, – посоветовала я, пожав плечами. – От меня подобного как раз ожидают. Только не обвиняй Ноквейнов слишком убедительно, иначе отец все-таки отправит письмо совету.

– Значит, я должен плохо обвинять собственную семью, но достаточно хорошо, чтобы Люмьерны поверили? – Кирон отложил перо и посмотрел на меня с недоверием.

– Наконец-то ты понял, как сложно быть мной, – ответила я и забрала у него перо.

Рекард вернулся к Чаше и сообщил, что сопровождающие ждать дольше не станут. Мы успели обменяться условными фразами для срочных сообщений: просьба прислать новый отчет означала вопрос о границе, упоминание поврежденной печати – необходимость немедленной встречи. Тетради пришлось оставить в запертой нише святилища, потому что ни одна семья не должна была увидеть записи о чужих привычках. Перед выходом Кирон заставил меня застегнуть верхнюю пуговицу сюртука, а я вытянула из его прически одну прядь и запретила поправлять ее до возвращения домой.

– Я выгляжу неопрятно, – возмутился он, потянувшись к волосам.

– Ты выглядишь как я, – исправила я и отвела его руку.

– Теперь понимаю, почему твоя служанка тратит на прическу половину утра, – проворчал Кирон, снова коснувшись выбившейся пряди.

– А я понимаю, зачем тебе двадцать одинаковых сюртуков, – ответила я, поправляя застегнутый ворот. – С выбором другого ты бы не справился.

Рекард открыл двери прежде, чем Кирон успел ответить. За порогом мы снова стали наследниками враждующих семей и разошлись к своим сопровождающим. Старший Хранитель Светлой Башни заметил выбившуюся прядь Аманты, но Кирон не поправил ее.

В малой столовой меня ждали родители Кирона. Его отец сидел во главе стола и читал отчет, Вирена Ноквейн, мать Кирона, просматривала письмо с печатью западного дозора. Для Рекарда места не приготовили, поэтому наставник проводил меня до дверей и ушел разговаривать с лекарем. Я заняла указанное Кироном кресло, положила руки на стол и резко вспомнила, что он всегда держит их на коленях. Исправить позу незаметно уже не получилось: мать подняла глаза от письма и проследила за движением.

– Служители нашли причину повреждений? – спросил отец, откладывая отчет рядом с тарелкой.

– Оборванная сила проходит через контуры обеих Башен, – ответила я заготовленной фразой. – Чаша откроется через шесть дней. До того времени границы продолжат слабеть, поэтому Рекард запретил мне работать со сводом без сопровождения.

Отец Кирона нахмурился при упоминании наставника, но объяснение принял. Слуга поставил передо мной тарелку и наполнил бокал водой. Я поблагодарила его. Слуга задержал руку с кувшином, мать Кирона опустила письмо, а отец посмотрел прямо на меня.

– Я чем-то Вас не устраиваю, господин? – осторожно спросил слуга, решив, что благодарность скрывает недовольство.

– Нет, все в порядке, – ответила я и взяла вилку. – Можете идти.

Слуга поклонился и покинул комнату, а мать продолжила наблюдать за мной. Я заставила себя не трогать ворот, не искать глазами Рекарда и не задавать вопросов, однако молчания хватило ненадолго. Возле руки отца лежал утренний список пострадавших, и я вспомнила молодого Хранителя, отшатнувшегося от площадки после моего неверного удара.

– Как чувствует себя Хранитель? – спросила я, кивнув на отчет.

– Лекарь не обнаружил серьезных повреждений, – ответил отец, даже не взглянув на бумаги. – Завтра он вернется на пост.

– Завтра? – переспросила я, вспомнив побледневшее лицо мужчины. – Ему следует дать хотя бы день на восстановление.

– Он сам отказался от отдыха, – сообщил отец и сложил руки перед собой. – Почему тебя волнует решение рядового Хранителя?

– Потому что он пострадал из-за моего приказа, – ответила я, прежде чем успела выбрать слова Кирона. – Я направил силу неправильно, а удар принял он.

Мать медленно положила письмо на стол. Кирон предупреждал, что она не повторяет вопросы, когда уже заметила перемену. Сейчас она вовсе ничего не спросила, но ее взгляд стал внимательнее.

– Ты никогда не обсуждаешь ошибки перед слугами, – произнес отец и посмотрел на закрывшуюся дверь. – И тем более не принимаешь на себя вину, пока разбор не закончен.

– Слуга ушел, – напомнила я, чувствуя, как ворот снова начинает давить на горло. – А разбор не изменит того, что произошло у опоры.

– Святилище сделало тебя непривычно мягким, – заметила мать. Она взяла бокал, но пить не стала. – Утром ты потерял контроль над силой, вечером благодаришь прислугу и беспокоишься о человеке, имя которого прежде не спрашивал. Что произошло за закрытыми дверями?

Кирон велел отвечать ей коротко. Я опустила руки на колени и постаралась вернуть его неподвижное выражение.

– Я провел день, наблюдая последствия незавершенного обряда, – ответила я после короткой паузы. – Возможно, раньше мне следовало внимательнее относиться к людям, которые исправляют мои ошибки.

– Ошибки исправляет наследник, а Хранители выполняют его приказы, – возразил отец, отодвигая тарелку. – Если начнешь сомневаться перед каждым решением, верхняя граница погубит гораздо больше людей, чем одна сорвавшаяся опора.

– Забота о них не мешает принимать решения, – ответила я, уже понимая, что должна замолчать. – Возможно, помогает помнить, ради кого мы держим границу.

Родители Кирона переглянулись. Мать вернулась к письму, а отец велел утром явиться на повторную проверку контроля. До осмотра он запретил мне самостоятельно подходить к своду и потребовал присутствия Рекарда.

Я согласилась. Нужное сопровождение удалось получить, но родители уже подозревали неладное.

В коридоре Рекард ждал возле окна.

– Вы продержались меньше четверти часа, – сказал наставник, открывая дверь в покои наследника. – Даже я ожидал большего.

– Я поблагодарила слугу и спросила о раненом Хранителе, – призналась я, заходя следом. – Если проявление вежливости кажется Ноквейнам признаком болезни, виновата не я.

– Вежливость их не встревожила. Я так понимаю, Вы начали спорить, – сказал Рекард. – Вы признали ошибку перед отцом Кирона и заговорили о людях, которых он считает частью службы.

– Хранители не часть стены, – возразила я, бросив защитный ремень на стол. – Они могут уставать, бояться и получать ранения.

– Я знаю, – спокойно ответил Рекард и закрыл дверь. – Кирон тоже знает. Только он не говорит об этом с родителями, и никогда с ними не спорит.

Я хотела напомнить, каким бессердечным выглядел его ученик возле Чаши, но промолчала.

– Его мать спросила, что случилось за закрытыми дверями святилища, – сообщила я, снимая защитный ремень. – Она не поверила объяснению.

– И не поверит завтра, если Вы продолжите менять Кирона, – предупредил Рекард. – Договор запрещает вредить его телу, но репутация тоже принадлежит ему. Постарайтесь оставить хотя бы ее в прежнем состоянии.

– Я не собираюсь становиться жестокой ради хорошей игры, – сказала я, выдержав его взгляд.

– Жестокость не требуется, – ответил Рекард, направляясь к двери. – Иногда достаточно промолчать.

Рекард ушел, оставив меня одну. Я подошла к окну и посмотрела на Светлую Башню, где Кирон сейчас проходил собственную проверку. Хотелось надеяться, что он справляется лучше, но я вспомнила Эли, розовую птицу и привычку Ноквейна отвечать на семейные вопросы как на допросе. Скорее всего, спокойного вечера не будет ни в одной Башне.

Кирон

По дороге из святилища я повторил советы Аманты. Отец требует честного мнения. Мать замечает настроение раньше слов. Брат спорит из привычки. Бабушка знает, когда ей лгут. Опаснее всех оставалась Эли: она помнила каждое обещание сестры.

Люмьерны ждали меня в гостиной. Отец стоял возле камина, старший брат читал сообщение из святилища, мать помогала Эли распутать ленту на рукаве. Бабушка сидела немного в стороне и первой посмотрела на выбившуюся прядь. Я вспомнил запрет Аманты, убрал руку от волос и подошел к семье.

– Служители подтвердили связь нарушений с обрядом? – спросил отец, забирая у меня письмо.

– Да. Сила вернется к Чаше через семь дней с момента проваленного ритуала, и тогда мы с темным должны закончить начатое, – ответил я. – Оставшиеся дни Вы усиливаете наблюдение за нижними печатями и не допускаете меня к ним без сопровождения.

– Я усиливаю? – переспросил отец, оторвавшись от письма.

Аманта предупреждала, что разговаривает с отцом свободно, но я слишком поздно понял, какого ответа он ждал.