Реки лжи. Течение

Моргана спалила письмо в камине и впервые в жизни напилась.

Ей едва исполнилось двадцать, и в самом начале – несколько месяцев – она надеялась, что Уилберт поймет сам. Не то чтобы она смотрела на него печальными глазами – она лишний раз избегала на него смотреть, – но нельзя же не заметить, когда ты так кому-то нужен!

Как оказалось, можно. Уилберт на три месяца уехал в Индию по делам фирмы, потом вернулся, потом снова уехал и вернулся, и в этих всполохах надежд и их крушении прошло полтора года. Моргана наконец признала, что чуда не произойдет – поняла она это куда раньше. Уилберт видел все и ничего не замечал. Он имел достаточно гордости или порядочности, чтобы не использовать друга своего брата на манер отмычки, открывающей нужные двери, но едва ли Моргана была для него чем-то большим, чем полезное знакомство. Ламберт метался между ними, как добрая собака, не понимая природы происходящего. Уилберт, надо думать, тоже не понимал, но инстинктивно держался любезно и отстраненно, на какие-то полградуса теплее, чем со всеми прочими аристократами старой крови.

Едва ли здесь что-то могло измениться.

На прием Уилберт явился с опозданием в полчаса. Скорее всего, не имел желания оказаться в гуще событий и здороваться с большинством присутствующих. Будь его воля, наверное, проскользнул бы в зал и уселся в темном углу, как паук. Но он был слишком хорошо воспитан для таких фокусов.

– Лорд Гримвуд, наконец-то! Мы вас ждали.

Даже настолько избитое кокетство хозяйка вечера произнесла так, что у Морганы, привычной к любой лжи, свело зубы. Надо признать, в голосе Анны, мягко пожурившей гостя, звучала едва прикрытая радость. Всякий человек, который захотел бы увидеть в ее приветствии искреннее расположение, увидел бы его.

Уилберт поклонился:

– Примите мои извинения, леди Блэкмур. Благодарю за приглашение.

Моргана была уверена, что приглашению в спиритический кружок Уилберт был рад как петле на шею, и Анну он благодарил скорее за удовольствие ее увидеть.

Та, одарив его улыбкой, уплыла к другим гостям. Не иначе бдительный папочка курсировал поблизости.

Анна Блэкмур, конечно, не пригласила на мероприятие девиц, разменявших менее чем четвертый десяток, так что ласточки, не обремененные узами Гименея, вокруг Гримвудов не увивались. У старшего имелись титул и капитал, у младшего – открытое лицо и бьющее через край обаяние, а потому маменьки обычно осаждали Уилберта в то время, как дочери поглядывали на Ламберта. Но Анна не оставила им ни шанса.

Уилберт, надо отдать ему должное, не провожал Анну взглядом и не пытался говорить с ней дольше положенного. Но Моргана, которая сама старалась не смотреть на него без необходимости, понимала всю хрупкость надежд, порождаемых этим наблюдением.

В обществе этой женщины Уилберт не то чтобы расцветал, лучился счастьем или хотя бы делал более приятное выражение лица, но из его жестов пропадала обычная напряженность, готовность к атаке и обороне. Милым и располагающим человеком он от этого, конечно, не становился.

Моргана была практически уверена, что, раз все гости, представлявшие интерес для хозяйки, собрались, прозвучит приглашение сесть за стол, куда своевременно пригонят какую-нибудь ангажированную знаменитость из духовидцев, медиумов и прочих шарлатанов потустороннего профиля. Но, к ее бесконечному удивлению, Анна жестом попросила Моргану подойти. Рядом с ней уже стоял Ламберт, а Уилберт, похоже, свидетельствовал почтение барону Блэкмуру.

Моргана окинула отца Анны быстрым взглядом. Несколько располневший из-за возраста, но сохранивший превосходную осанку джентльмен. По лицу барона, как и по лицу его дочери, никогда нельзя было сказать, о чем он думает и беспокоит ли его что-то. С их последней встречи – два месяца назад – в черных волосах Блэкмура разве что прибавилось немного седины. Моргану мало беспокоила его судьба, но жить барону следовало как можно дольше.

– Джентльмены, причина, по которой я вас сюда пригласил, несколько деликатного свойства, – спокойным, хорошо поставленным голосом сообщил им Блэкмур, убедившись, что прочие гости заняты друг другом или закусками. – Если вам угодно выслушать ее, давайте проследуем в кабинет.

«Причину» в данном случае, очевидно, следовало заменить на «просьбу». Моргана даже отдаленно не могла представить, услугу какого рода она могла бы оказать Блэкмуру, и еще в меньшей степени собиралась ее оказывать, но оба Гримвуда кивнули. Младший – быстро и с энтузиазмом, старший – чуть помедлив, но твердо. Это, увы, решало дело.

– Премного благодарю.

«Опасно. Чертовски опасно».

В импровизированном кабинете – таковым его делал только добротный письменный стол и парочка стульев – Блэкмур уселся и кивнул им:

– Прошу простить пожилому человеку некоторые вольности. Моя просьба не отнимет много времени. Видите ли, джентльмены, не предположил бы, что на склоне лет займусь призраками…

«Как раз на склоне лет ими обыкновенно и занимаются. Или на заре самой нежной юности», – неприязненно подумала Моргана. Не происходило ничего жуткого, но волосы на ее затылке приподнялись.

«Моргана, не лезь в это. Ничего здесь нет, только гниль, плесень и скрежет».

Моргану передернуло. Прошло много лет, а она так и не набралась смелости спросить брата, что же там скрежещет.

– Займусь призраками или шарлатанами, – закончил Блэкмур.

– Что неприятно в равной степени. Одни приносят беспокойство своим несуществованием, а другие – существованием. В чем конкретно состоит проблема, господин барон?

Уилберт говорил спокойно и не смотрел на Анну, благоразумно занявшую удобную позицию, чтобы легко выпорхнуть к гостям, но его готовность помочь Блэкмурам Моргана буквально чувствовала.

Он терпеть не мог эту оккультную белиберду и уж тем более не стал бы по доброй воле бегать за преступниками – на то имелась полиция. Да и Моргане не пристало воровать лавры местных бобби или каких-нибудь докторов Мефисто, специалистов по инвольтации и жизни после смерти. Лучше всего было бы выйти, сообщив, что ни призраки, ни шарлатаны не являются их профилем и с проблемами подобного толку уместнее обратиться в Скотленд-Ярд, чем к порядочным джентльменам. Да Блэкмур и сам не мог этого не понимать.

Провалиться Моргане на месте, если барон не вел охоту на женихов. А почему бы, собственно, и нет. Маменьки, которая обставила бы дело с большим тактом и тонкостью, Анна лишилась в далеком детстве.

«Мог ли Блэкмур прогореть настолько, чтобы рассматривать кандидатуру Уилберта?»

Моргана не помнила никаких слухов о том, что состояние барона пострадало. Следовало немедленно навести справки. Впрочем, если он и начал по каким-то своим причинам обдумывать вариант с Гримвудом, метил он, несомненно, в де Монфора. Выбор между удачным с точки зрения светских приличий замужеством и компромиссом, который мезальянсом не назвал бы только снисходительный человек, был очевиден.

У Морганы похолодели кончики пальцев. До этого дня она не думала, что ее ужимки при встречах с Анной будут истолкованы именно так. Скорее всего, и Уилберту это в голову не приходило, а теперь могло прийти.

«Если я выйду из игры, Блэкмур оставит надежду на крупную рыбу. Нельзя отказываться, пока я не буду знать, что у него с доходами и долгами».

– Вы не могли бы рассказать об этом призраке или шарлатане подробнее? – Моргана не узнала бы собственного голоса, услышь она его со стороны.

Блэкмур, убедившись, что трое джентльменов единодушны в готовности его выслушать, кивнул.

– Леди Мэри Уоррен, близкая подруга моей покойной жены, обратилась ко мне с деликатной просьбой. Я не сомневаюсь в вашей скромности, господа, поскольку вопрос в некотором роде затрагивает доброе имя дамы.

На «добром имени дамы» Моргана мысленно покривилась. Леди Уоррен, злобная ханжа каких поискать, едва ли заслуживала чьей-то скромности. Если бы путь этой праведницы в рай лежал по мосту через реку, кишащую крокодилами, она рванулась бы к вратам, по дороге старательно спихивая всех ближних в воду. Учитывая, с каким сладострастием дама бичевала пороки, она рассчитывала гулять по райским кущам в одиночку, не иначе.

– Ее сын с женой отправились в путешествие на континент, они вернутся не ранее чем через два месяца, под Рождество. Теодор, как вы, возможно, знаете, невысокого мнения о любых экстрасенсах и медиумах и запрещает подобным людям переступать порог их дома. Они уехали в конце мая, в июне леди Уоррен пригласила доктора Беррини.

Уилберт беззвучно фыркнул, как сердитый кот. Моргана тоже не отказалась бы узнать, в каком университете названный «доктор» получил свой диплом. Не иначе Вельзевул и Аббадон самолично экзамены принимали.

– Сеанс прошел без каких-либо происшествий. Но леди Мэри считает, что Беррини подавил волю одной из ее служанок. Через три недели, когда медиум уже уезжал из Лондона, она ограбила госпожу. Дело можно было бы замять, но пропали фамильные драгоценности жены Теодора, леди Лотты. Если леди Уоррен обратится в полицию, может произойти скандал. Если не обратится – через месяц-другой скандал, боюсь, станет неизбежным.

Моргана в этом не сомневалась. Леди Лотта едва ли была в восторге от свекрови. В полугодичные путешествия без веских причин не отправляются.

– Что значит «подавил волю»? Служанка созналась? Если да, почему бы ей заодно не сознаться, куда она передала добычу?

– Первой мыслью леди Уоррен было вызвать полицию. Но потом она совместно с дворецким обыскала дом. Часть пропавших вещей была найдена в комнате старшей горничной. Та, конечно, все отрицала. Но следов взлома они не нашли, окна были целы, а пропали только вещи, украсть которые могла и горничная – деньги, украшения, дорогие безделушки. Ценные бумаги остались на месте…

– Ценные бумаги сложно перепродать, – пожал плечами Уилберт.

– А продавать дорогие безделушки – дело малоперспективное, – добавила Моргана. Она с трудом представляла, как безопасно пристроить изысканное уродство вроде фамильных серебряных подсвечников. – Из украшений можно продать хотя бы камни, а безделушки с вензелями ведут к дому, из которого они прибыли.

– А что с горничной? – Ламберта заботила судьба человека.

Моргана ощутила укол малопонятной тоски при мысли, что ни ее, ни Уилберта такие вопросы, очевидно, уже не трогали. Ну украла прислуга и украла.

Блэкмур нахмурился и как будто даже смутился.

– С горничной вышла не очень приятная история. Пока ее заперли в комнате и решали, вызывать ли полицию, она удавилась.

– А перед тем, как служанка удавилась, леди Уоррен, случайно, не побеседовала с ней в свойственной ей христианнейшей манере?

Вопрос Уилберта был задан таким спокойным тоном, что с равной вероятностью мог быть уточнением и издевкой. Моргана тоже вполне допускала, что старая мегера застращала бедняжку до смерти.

– Не могу знать, – отозвался Блэкмур, помедлив несколько секунд. Вероятно, такой вариант и ему в голову приходил.

– А старшая горничная… Она давно служила?

– Кажется, что-то около двадцати лет. Собственно, поэтому леди Уоррен и подозревает инвольтацию.

Моргана перевела взгляд на Ламберта – хмурого и несколько растерявшего задор – и Уилберта, чье лицо опять не выражало ничего помимо вежливой скуки.

– Несколько необычно, что леди Уоррен обратилась к вам с этой просьбой только теперь. Стоит октябрь, и, вне зависимости от вины горничной, украденное наверняка уже вывезено из Лондона.

– Доктор Беррини снова приехал и проводит сеансы, граф.

У Морганы заныло в груди. Она понимала, о чем попросит Блэкмур и, по всей вероятности, попросит именно ее.

– Кто-то из вас согласился бы пригласить его, джентльмены?

Уилберт глаза не закатил, но тон его сделался еще более ровным и вежливым, чем обычно:

– Боюсь, воспоминания об утрате отца слишком свежи для меня.

Если Ламберт и хотел возразить, то не решился. Уилберта можно было понять: доктор Беррини разрушил бы его репутацию в Сити, едва переступив порог дома. Моргана в этом отношении находилась в куда большей безопасности. Допустим, одинокий граф развлекается спиритизмом, ну не католическую церковь же он поддерживает или рабочим вопросом занимается, следует быть терпимыми к благородным увлечениям.

– Положим, моя сестра умерла достаточно давно. – Моргана надеялась, что ее голос звучит глухо и равнодушно. – Но не могу же я пригласить к себе этого шарлатана через газетное объявление. А если кто-то пустит слух, что мне нужен специалист по оккультным вопросам, я до конца жизни буду отбиваться от этих падальщиков.

– Доктор Беррини явится на собрание через полчаса. – Анна впервые за всю беседу подала голос. Ее мягкое контральто звучало безмятежно. – У вас будет возможность взглянуть на него. Вдруг вам захочется поставить под сомнение его способности. Весьма вероятно, что после этого он сам предложит вам провести сеанс.

Все-то было продумано наперед у этой умницы Анны Блэкмур. Моргана опустила глаза, боясь, как бы чувства, имевшие мало общего с христианскими, не проступили у нее на лице. К счастью, они с братом не отличались выразительной мимикой.

– Превосходно.

2

Уилберт до сих пор не решил, был ли Морган де Монфор храбрым человеком. Тот вроде бы спокойно участвовал в дуэлях, озвучивал одно и то же – не всегда удобное – мнение разным собеседникам и не вздрагивал при резких звуках. Но в бесцветных глазах графа стоял малопонятный страх. На самом дне, не поднимаясь на поверхность, он стыл там годами и никуда не уходил. Порой Уилберта посещала неприятная мысль, что Монфор боялся не чего-то загадочного в мире, а персонально его, барона Гримвуда. Если так, он даже отдаленно не мог предположить причину. Уж кто ему не сделал в жизни никакого зла, так граф де Монфор.

Уилберт, конечно, постарался не дать тому возможности сделать себе и никакого добра. Добро сильных мира сего обходилось недешево и напоминало не столько банк с четко прописанным, пусть и высоким, процентом, сколько ростовщика. Причем того, который может явиться в любой момент и потребовать немедленного погашения всех векселей, в довесок к подлинным присовокупив парочку поддельных. Он проходил этот урок достаточное количество раз, чтобы не нуждаться в повторении.

К тому же Монфор был другом Ламберта. И одним из немногих действительно полезных знакомств, которое могло бы помочь брату в жизни. Уилберт не имел права им рисковать. Это было второй веской причиной держаться от графа на почтительном расстоянии.

Просьба Блэкмура без малого шокировала Уилберта. Мысль, что с такой бедой можно пойти разве что к родственнику или близкому другу семьи, была и опасной, и волнующей. Уилберту, впрочем, недолго оставалось беспокоиться: он принял решение во что бы то ни стало просить руки Анны перед Рождеством. За последние три года он сумел поправить в своей жизни все, кроме происхождения. Гримвуды были и оставались ниже Блэкмуров по рождению, но солидный доход от судоходной компании и содержащееся в образцовом порядке поместье могли несколько скрасить ситуацию в глазах отца Анны. Предки Уилберта не получили шпоры во времена Вильгельма Завоевателя, прадед держал лавку в Лимерике, а его собственное вступление в права наследства омрачил скандал, замять который удалось с большим трудом. Но все это уже было историей, и нормандское завоевание, и лимерикская лавка, и даже подлинное завещание Роберта Гримвуда. Важным было то, что Анне не пришлось бы столкнуться с проблемой сложнее выбора платья или курорта. Она бы ни в чем не знала отказа. Смогла бы по-прежнему посещать балы, если бы захотела: на этот случай у Уилберта имелся брат, способный танцевать. Барону Блэкмуру стоило только раз закрыть глаза на его происхождение, и Уилберт сделал бы все, чтобы тесть никогда об этом не пожалел.

В конце концов, он был принят в доме Блэкмуров. Будь его присутствие нежелательным, барон бы дал это понять, уж нашел бы время за три года, которые Уилберт исправно наносил визиты. Да, он не приглашал Анну на танец, но у ее отца имелись глаза, и разобрать причину было не сложно. Он не мог не понимать конечную цель его посещений.

«Если бы Блэкмур вовсе не рассматривал меня как возможную партию, то давно бы отказал мне от дома. Жестоко было бы не отказать».

Не то чтобы люди творили мало жестокости, но обычно в ней имелся хоть какой-то смысл. Издеваться над ним только из любви к процессу у Блэкмура резона не было. Уилберт сделал достаточно, чтобы такое развлечение перестало считаться безопасным.

Когда речь зашла непосредственно о приглашении шарлатана в дом, Уилберт отказался раньше, чем успел просчитать долгоиграющие последствия. При его положении принять такого человека было практически гарантией потери репутации, а заработать ее стоило многого. У Монфора имелась броня старой крови и старых денег, и один медиум едва ли нанес бы ему урон. Для родовитого аристократа подобное приключение могло сойти за шутку, пусть и несколько эксцентричную, или за дань моде. Одного бы даже не пожурили за то, за что другого смешали бы с грязью. Уилберт жил в этом мире уже двадцать восемь лет и прекрасно понимал, как работают такие вещи.

Монфор тоже не выказал особенного энтузиазма, но на план Анны все же согласился. Тут Уилберт испытал неприятное чувство совершенной ошибки.

Парадоксально, но он никогда не завидовал Монфору. В этом миниатюрном и очень бледном, буквально выцветшем человеке Уилберту виделось что-то печальное и, пожалуй, больное. И дело было не в каком-то «вырождении рода», а в самом Моргане. Он не навевал мыслей о кровосмешении, наследственном безумии и прочих потемках старинных фамилий. Просто при одном взгляде на графа Уилберту делалось ясно, что он не объект какого-либо соревнования и тем более не предмет зависти. Горе разъедало этого человека словно болезнь. Уилберт не знал ее природы, но инстинктивно не хотел заразиться. Ему своих бед хватало. И он обязательно сказал бы Анне правду перед тем, как просить ее руки. Не про подделку завещания – это лежало в области прошлого и не повлияло бы на их грядущую жизнь. Но про чудовище в отражении и про то, как у него раскалывается голова от звона церковных колоколов, – рассказал бы.

Монфор, с лицом еще более замкнутым и напряженным чем обычно, вышел в общий зал. Уилберт последовал за ним, украдкой втянув воздух там, где минуту назад стояла Анна. Что-то теплое, цветочное, свойственное только ей. Тиски на висках чуть разжались. Он не понимал, как Анна это делала, но та одним своим присутствием приглушала враждебность реальности. Было бы им снова по семь лет, Уилберт бы просто стоял поблизости от нее и грелся, прикрыв глаза. Своим присутствием Анна делала окружающий мир выносимым, а отсутствием – невыносимым вдвойне. Он знал, что не повесится, если получит отказ. Но больше о дальнейшей жизни при таком обороте событий Уилберт не знал ничего и, по правде говоря, не хотел знать.