Реки лжи. Течение

На следующий день Моргану хоронили под проливным дождем, в закрытом гробу. Шептались, что лошадь, сбросив ее, проволокла девушку по земле несколько десятков ярдов. Уилберту хотелось свернуть шеи охотникам до таких обсуждений. Моргане едва сравнялось шестнадцать, и то, что произошло, было ужасно и без всех этих подробностей, пересказываемых с плохо скрываемым удовольствием.

Ламберт стоял рядом, с трудом сдерживая слезы. Брат отличался добрым сердцем и присутствовал на похоронах впервые. Уилберт же в пять лет успел схоронить мать и обладал до отвращения хорошей памятью. Его мысли носились от этого дождливого ветреного дня к тому, другому, и он почти не слышал бормотания священника. Промысел, прощение, встреча за гробом… Церковь была единственной организацией, которой годами и веками платили за обещания.

Уилберт вспомнил короткий взгляд Морганы, когда та обогнала его на самом выезде из аллеи. Он был слишком занят попытками удержаться в седле на галопе, чтобы суметь разобрать выражения ее лица. По большей части это было даже не зрительное впечатление, а ощущение, будто его вдруг погладили.

Моргана, надо признать, умела поставить в тупик.

Он впервые встретил ее тринадцатилетней, и уже тогда эта молчаливая девочка почему-то хотела его защищать. Она была умнее Ламберта, который за тем обедом ничего не понял, и смелее его самого, который понял все, но не решился этого прекратить. Демонстративно колотить посуду следовало ему, а не Моргане, которая сама тряслась как лист. Наверное, это называлось «мужеством отчаяния». Уилберт читал о нем в книгах, но сам не обладал таким качеством.

Он предпочитал как можно реже мысленно возвращаться к тому дню. Впервые Уилберт попытался покончить с собой в семь лет, ребенком запертый в комнате во время ночной грозы. Во второй – уже вполне холодно и осознанно – в тринадцать, когда понял, что ходить как человек больше не сможет, и тогда ему почти удалось. В семнадцать, после званого обеда у Монфоров, он предпринял бы третью попытку, наверняка успешную, но Моргана помешала этим планам осуществиться.

Едва ли на охоте она обернулась из удовольствия показать, как легко ей удалось вырваться вперед. Все произошло быстро, и Уилберт даже не успел окликнуть Моргану. Что она собиралась ему сказать? Знала что-то? Прощалась?

Не могла же она хотеть умереть. Хотя, если внимательно посмотреть на графа де Монфора, пожалуй, могла.

Три года назад, за пару часов до того самого проклятого обеда, на выходе из графской конюшни Уилберт буквально затылком почувствовал, что кто-то смотрит ему вслед, и обернулся. Те несколько секунд, которые Моргана стояла в полутьме, прежде чем окончательно шмыгнуть во мрак, он – совершенно опешивший – чуть ли не грелся под ее взглядом. В нем не было того безусловного осуждения, которым его щедро окатывал остальной мир. Словно бы Моргана не считала его выродком. Семнадцатилетний Уилберт впервые покраснел от какого-то странного чувства, напоминающего стыд. И позже задумался над невообразимой ранее вещью: а может ли хромоногое эльфское отродье нравиться девушкам? Мысли мгновенно понесли его к дочери соседа по имению, Анне Блэкмур, и встретившийся по дороге отец посоветовал ему стереть улыбку, джентльмену не подобающую. «При вашем лице и статусе». Спасибо, хоть про ногу не напомнил, будто Уилберт не видел в зеркале своего лица и не был осведомлен о своем статусе. Одноклассники ему все отлично рассказали, а потом и показали. Ему, конечно, удалось своротить пару носов, а одному даже сломать руку, но с лестницы скатился он, и калекой тоже остался он.

Священник наконец прекратил бубнить. Уилберт перевел взгляд на гроб.

Чего бы ни обещала церковь, земная любовь кончалась землей. Только ненависть давала плоды и цвела несколько поколений, как плесень в темном погребе. Все хорошее и чистое, что было в этом мире, стремилось отсюда уйти. Он закрыл глаза и как наяву увидел мать, белую, белее атласной обивки гроба. За час до смерти у нее пошла горлом кровь, и она потеряла ее так много, что румяна уже не могли помочь.

Во время прощальной церемонии леди Гримвуд лежала в открытом гробу. Отец не отказался от удовольствия в последний раз выставить на всеобщее обозрение свой лучший трофей: первую красавицу Лондона, которая из всего обилия поклонников предпочла выскочку, чей дед купил титул и полуразвалившийся дом, ныне гордо именуемый поместьем. «Союз небесного ангела и несгораемого сейфа», – шутили об их браке. Уилберт лучше всех на свете знал, как мало смешного вышло из этой истории.

Ангел продержалась меньше семи лет. К последнему году только служанка, вовремя сообразившая, что происходит неладное, сумела вырвать из рук ангела ножницы. Отец сделал матери замечание на предмет недостаточно широкой улыбки, а она очень его любила и каждое слово воспринимала предельно серьезно.

Уилберт вздрогнул и распахнул глаза. Роскошная крышка гроба из красного дерева. Даже похороны дочери граф де Монфор превратил в ярмарку тщеславия. А она лежала под вензелями и белыми розами, совсем одна. Он был рад, что не видит мертвого лица Морганы.

Или все же видел. Морган де Монфор – страшноватая, до синевы бледная копия сестры – смотрел на него, не мигая. Он стоял довольно близко, и Уилберт разглядел широченные зрачки, почти затопившие светло-серую радужку. В глазах графского сына стояло что-то глубоко болезненное.

Уилберт дернул щекой и отвернулся. Взгляд Моргана он чувствовал как крик, бьющий в уши. И ему очень хотелось, чтобы взгляд наконец замолчал. Здесь находилось порядочно людей, и пялиться именно на него было вовсе не обязательно. Он ровно так же не мог ничем помочь Моргану, как и все остальные.

Гроб оторвали от земли и медленно понесли в фамильный склеп. Ноги носильщиков проваливались в размокшую от дождя почву, мерзко хлюпало. Священник вновь забормотал что-то пустое и скучное, как повторяющийся сон, где бегаешь от двери к двери, и за каждой – глухая кирпичная кладка.

Уилберт из-под ресниц оглядел толпу. Конечно, из господ плакал один Ламберт. Морган наконец перестал на него смотреть. Ему сделалось настолько дурно, что кто-то из мужчин взял наследника под руку и повел прочь. Того шатало, как пьяного, и он едва передвигал ноги.

Впрочем, если бы умер Ламберт, он, Уилберт, наверное, лег бы на гроб, как собака, и там бы издох. Удивляться настоящему горю не следовало, пусть они и жили в мире, где батистовые платочки подносили к сухим глазам, а испанские ведьмы заказывали траурные наряды у самых модных портных.

Уилберт смотрел вслед удаляющейся процессии.

«Бедная Моргана».

«Видишь все и ничего не замечаешь. Бедной Моргане стерли лицо».

Он, вздрогнув, обернулся в поисках острослова, который посмел так пошутить. А потом понял, что никто их не нагнал и рядом с ним стоит лишь Ламберт, усиленно изображающий, что глаза у него слезятся от ветра.

– Пойдем, пока отец нас не потерял, – прошептал брат.

«Нас». Ламберт всегда был к нему добр.

– Идем.

– Ты видел Моргана?

– Глаза у меня, как ты мог заметить, есть. Причем исправный комплект.

– С Морганом что-то неладно. Он ни слова не сказал за все похороны.

Уилберт кивком показал на удаляющуюся толпу и дорожку, ведущую к склепу. Он мог бы спросить, а что вообще «ладно» в месте, где только что похоронили девушку в цвете лет, но Ламберт к шестнадцати годам сумел сохранить повадки ласкового щенка, готового обожать все кругом, и просто не понял бы. У них было пять лет разницы, и целая пропасть, разделяющая тех, кто всеми любим и любит сам, и тех, кто напрасно оказался в этом мире. Туда, где жил его брат, слова Уилберта не долетали.

Может, оно и к лучшему. Уилберт понятия не имел, была ли непреклонная враждебность реальности естественной константой, существующей для всех, или сводилась к происходящему в его разуме, а значит, возможному наследственному безумию.

– Как скажешь, ты знаешь его лучше. Это твой друг, а не мой.

– Он был бы рад и с тобой дружить.

– О да, я, бесспорно, приятный собеседник и к тому же прекрасный партнер по лаун-теннису.

Ламберт упрямо боднул воздух головой, но так ничего и не ответил.

* * *

На своих похоронах Моргана продрогла до костей. Она надеялась, что подхватит простуду и та перейдет в воспаление легких, которое убьет ее в пару недель. И делала для этого все, что было в ее силах, жадно глотая холодный воздух.

Но то бесконечное одиночество, в которое погрузилась ее жизнь, по-видимому, уважали даже болезни и смерть. Они не приходили, сколько она потом ни прижималась лбом к холодным стеклам и ни дышала у раскрытых оконных створок.

На больший протест ее смелости не хватало. Да и отец позаботился, чтобы окна в ее спальне – бывшей спальне Моргана – зимой заколотили намертво, оставив крохотную форточку. Она сутки напролет сидела в этом гробу, спускаясь лишь тогда, когда отец требовал спуститься. Очень много курила. Граф сказал, что, если она не посадит голос до весны, он решит проблему при помощи кислоты или щелочи. Зная его, Моргана ни секунды не сомневалась, что так и случится.

Пока голос не сделается низким, ей запрещалось разговаривать на людях. Даже со слугами.

Осень перешла в зиму, а потом белое безмолвие сожрало пространство за окнами и само время. Серые ночи были немногим темнее, чем серые дни. Моргана не знала, подслушивает ли отец ее сны, поэтому на всякий случай перестала говорить даже в них. Просила у Моргана прощения за то, что взяла его лицо и имя, выводя слова на зеркале.

В середине марта Морган с той стороны написал, что не в обиде.

Течение

Дым и зеркала

1

Восемь лет спустя

– Морган, прошу, тебе ничего не стоит позевать с нами час-другой.

– Не притворяйся, что тебе понятна концепция стоимости, Ламберт.

Моргана по привычке говорила тихо и смотрела чуть выше глаз собеседника. То, что восемь лет назад было преступлением ее отца, стало ее преступлением. Ублюдок гнил в могиле четвертый год и, раз уж она не нашла в себе сил сразу пойти в Скотленд-Ярд и сознаться в обмане, она была соучастницей, а не только жертвой.

– Ну, прошу, на пару вечеров.

– Ламберт, спиритуализм – это химера.

Вот уж о чем Моргана была осведомлена лучше всех на свете. Морган был рядом с ней ежечасно, и для этого не требовалось вызывать экстрасенсов и прочих специалистов по вращению столов и тарелочек.

– Да не в спиритуализме дело. Если ты там покажешься, то и Берти будет прилично прийти. А вечер организует наша подруга детства. Он обрадуется возможности вспомнить старые времена…

«Так пусть пригласит Анну Блэкмур на чашку мышьяка. Этот файф-о-клок я готова проспонсировать и даже сама сервирую стол».

– Твоему брату прилично прийти в любое место, которое он сочтет приличным. По-видимому, он того же мнения об этом «оккультном сообществе», что и я.

– Почему ты отказываешься? – Ламберт смотрел на нее взглядом доброй и умной собаки, которая не понимала, почему с ней отказываются играть. Карие глаза, предельно разнившиеся с сине-серыми и холодными, как осень, глазами брата, прекрасно для этого подходили.

«Потому что в день его свадьбы я приду в церковь и вышибу мозги сперва невесте, а потом себе, вот будет веселье в покойницкой!»

– Потому что в богоспасаемом Лондоне больше сотни клубов и салонов на любой вкус и кошелек. И вовсе не очевидно, почему мне следует посетить непременно этот и непременно завтра.

– Морган, ну я прошу тебя, один раз.

«Каждый выход в свет – потенциальный риск. А уж выпишут мне билет в Пентонвилл или в Бедлам – это как повезет, дядюшка последнюю сорочку продаст, лишь бы я поскорее свернула шею и не мешала передаче титула и земель».

– Почему твой брат не пойдет, раз хочет?

– Партнеры по Сити не поймут. Ты себе представить не можешь, с какими занудами Берти вынужден водиться.

«Я бы тоже не стала иметь дела с судоходной компанией, владелец которой верит в каких-то фантомов помимо банковских процентов да духа честной коммерции».

Идея посетить очередное то ли спиритическое, то ли спиритуалистическое собрание, на сей раз патронируемое самим бароном Блэкмуром, не вызывала у Морганы ни малейшего энтузиазма. Но Ламберт, ее единственный друг, по счастью достаточно слепой, чтобы не заметить, как он перешел по наследству, заслуживал некоторого внимания к своим просьбам. Если бы это дело не способствовало возможному сближению Уилберта и Анны Блэкмур, Моргану бы и минуту не пришлось бы уговаривать. Однако самой ковать цепь, на другом конце которой могли зазвенеть свадебные колокола барона Гримвуда, – нет. В ночных кошмарах она и без того их слышала.

Золотой свет вокруг Уилберта так и не потускнел. Пожалуй, этот свет да брат в отражениях и составляли все постоянное в ее существовании, которое Моргана жизнью бы не назвала. Но кое-какие контуры за сиянием она уже различала, и хорошего там было мало. Барон Гримвуд-старший опочил в мире, едва Уилберту исполнилось двадцать четыре. На оглашении его последней воли случился скандал настолько громкий, что эхо, преодолев стены загородного особняка, достигло столичных гостиных и газет средней руки. Все состояние отходило старшему сыну, а младшие дети и вторая жена барона не удостоились и строчки в завещании. Войдя в права наследства, Уилберт выделил им достойное содержание. Пилар, имевшая собственный капитал в Испании, гневно отказалась, разругалась с пасынком, едва ли не публично обвинив его в подлоге, и демонстративно покинула Гримвуд, забрав с собой несовершеннолетних на тот момент сына и дочь. Уилберт, в его годы оставшийся один в огромном особняке и при огромном состоянии, не закутил и не зачастил в Лондон, а продолжил кропотливо вести дела отцовской судоходной компании. По крупицам собирал и без того немногочисленные связи (факт купленного меньше века назад титула и торговая стезя прадеда давали о себе знать), исправно посещал сессии парламента. Уилберт как будто еще надеялся сдать экзамен по дисциплине «социальный успех», и Моргане оставалось только догадываться, папеньку какой из местных девиц он готовится встретить в роли сурового экзаменатора.

Ненавидела она на всякий случай всех, а Анну Блэкмур – особенно сильно. Они были ровесницы, и мысль, что та уже года четыре как могла осчастливить какого-нибудь обладателя титула и кошелька, но все чего-то ждала, Моргану нервировала. Дворянину лишь в третьем поколении единственная дочь барона старой фамилии не досталась бы, но папенька, как показывала практика, мог и умереть, а потом Анну едва ли остановили бы светские условности. Моргану на ее месте точно не остановили бы.

Отец здорово над ней посмеялся. Даже после его смерти она не могла распорядиться своей судьбой так, как хотела. Прийти к Уилберту и сказать: «Меня восемь лет заставляли танцевать мужские партии на балах и посещать джентельменские клубы, не говоря уже о том, что ваш брат таскал меня по борделям, я курю и вижу призрака, но я буду вам хорошей женой»? С тем же успехом она могла повеситься на дереве перед его окнами. Это, по крайней мере, избавило бы ее от лишнего позора.

– Морган, ну пожалуйста, – напомнил о своем присутствии Ламберт.

Моргана подошла к окну. Стоял конец осени, приближался сезон туманов. В мареве по ту сторону светло-серого было еще больше, чем бурого, но ждать оставалось недолго. После того, как ее год держали в заколоченной комнате, точно животное, Моргана ненавидела ставни, шторы и прочие драпировки. По счастью, денег, полученных ею после смерти отца, хватило бы, чтобы застеклить весь Лондон и мыть окна трижды в день до второго пришествия Спасителя. В идеально вычищенных стеклах она видела грустного брата. Морган, конечно, хотел бы, чтобы она помогла Ламберту: это был его единственный друг.

– Берти дурно заводит связи, ты знаешь. Но человек он не дурной.

И еще одна деталь за золотым ореолом. К двадцати восьми годам по количеству только известных ей дуэлей Уилберт мог бы составить достойную конкуренцию профессиональному бретеру. Моргана даже однажды выступала его секундантом, когда Ламберт тяжело болел. То, что она увидела, ей не понравилось: Уилберт, имевший право на первый выстрел, хладнокровно отстрелил своему визави правую кисть вместе с револьвером. Выражение лица у него было ровно как в день, когда над столом де Монфоров летали шпильки. Только теперь вокруг вовсе не шпильки летали, и Моргана боялась, что однажды Уилберт доиграется.

– Ладно, завтра вечером я туда заеду. И не думай уговаривать меня бывать там часто, – не оборачиваясь, сказала Моргана.

– Но…

– Я не белое вино, чтобы подавать меня к рыбе, когда хозяевам застолья это угодно или когда наступает перемена блюд.

Ламберт в отражении пожал плечами. Он обладал легким нравом и многое спускал тем, кого считал близкими. Не иначе, прошел выучку у Уилберта. Моргана старалась общаться со старшим Гримвудом реже по двум причинам: боялась себя выдать и боялась услышать нечто такое, из-за чего придется прогуляться «на пленэр». С годами характер Уилберта, если посмотреть правде в глаза, лучше не становился. Дело могло быть в ноге, которая, конечно, болела. Или Моргана просто ошиблась с объектом приложения своих светлых чувств. Поправить первое и второе было равно невозможно.

– Ты проследишь, чтобы твой брат не оставался наедине с Анной Блэкмур и не вел с ней долгих бесед.

Ламберт удивленно поднял брови:

– Ты… Да неужели… Я и подумать не мог, что ты так ею увлечен…

Моргана искренне надеялась, что ненависть, перекосившую ее лицо, в оконном отражении можно было принять за пароксизм отчаянья или страсти.

– Не удивлюсь, если однажды я из-за нее застрелюсь.

Вот уж где была чистая правда.

Ламберт с четверть часа призывал всех святых в свидетели, что никогда не допустит подобного, и обязался стойко принять любые кары небесные, если только он позволит брату любезничать с Анной лишнюю минуту. Да и вообще они друзья детства и Морган выдумывает трагедию на пустом месте. Моргане пришлось трижды отказаться от предложения пойти к актрисам и еще раз пять подтвердить свое намерение не сводить счеты с жизнью, прежде чем обеспокоенный друг ушел.

Она стояла и смотрела в туман. Брат смотрел в комнату, на затухающее пламя камина. Тоска в его взгляде ясно говорила, что с той стороны нет ни тепла, ни света.

«А все-таки я ее очень ненавижу». – «Смертный грех».

Угроза попасть в ад сработала бы лучше, если бы Моргана не жила в аду всю сознательную жизнь.

Она прижалась к холодному стеклу и почувствовала на своем лбу еще более холодные губы.

Анна Блэкмур, что ни говори, была хороша. Ее красота навевала мысли скорее о породистой лошади, чем о греческой нимфе, но о лошади чрезвычайно холеной и лощеной. При виде блестящих темных кудрей и карих глаз, опушенных каким-то невероятным количеством ресниц, Моргану буквально начинало трясти. Куда уж ей, бледной, рыжеватой, с припудренными веснушками и глазами такими светлыми, что серыми или голубыми их назвал бы лишь очень снисходительный человек, тягаться с такой победительной прелестью. Она в обычные-то дни здоровым цветом лица не блистала, а рядом с Анной, наверное, становилась похожей на труп.

Моргана хотела бы думать, что красота и какое-то физически ощутимое здоровье – вот и все, чем небеса наградили девицу Блэкмур, но это все же не соответствовало действительности. Единственная – и, что важнее, любимая – дочь барона получила недурное воспитание и образование, далеко выходящее за рамки обязательного для девицы их круга. Моргане повезло разве что учиться по мужской программе, но и Анна не ограничилась курсом домоводства да игры на фортепиано. И, надо отдать должное, она не была вульгарна. Если бы каким-то чудом Моргане пришлось вступить с Анной в честное соревнование, кроме титула и родословной, крыть ей было бы нечем.

– Леди Блэкмур.

– Граф де Монфор.

Моргана старательно приучала себя смотреть на девицу Блэкмур как на квинтал затянутого в бархат мяса, хотя и понимала, насколько это несправедливо. Красивая, веселая, уверенная в себе, та стала бы ей подругой, не дели они одного мужчину. Моргана едва пожала протянутую руку в элегантной перчатке, стараясь завершить движение быстрее. Она каждый раз боялась, что Анна заметит, как «графа де Монфора» трясет в ее присутствии. Ламберт, вошедший следом, цвел в улыбке куда более искренней, чем стоили мероприятие и компания.

Комнаты, нанятые для встречи с призраками, выглядели хорошо. О публике Моргана бы этого не сказала. Без пять минут «смешанное общество». Младшие сыновья, два-три вышедших в тираж политика, несколько вдов с репутацией на самой грани скандала. Не было ничего удивительного, что Анна заказала к ужину барона Гримвуда, способного одним взглядом присыпать всю эту пеструю толпу белым снегом. И, конечно, графа де Монфора, придающего мероприятию пристойный вид. В газетном отчете ее фамилия, без сомнений, возглавляла бы список приглашенных.

Маменьки девиц на выданье осаждали бы Моргану, даже если бы она увела из Лондонского зоопарка орангутанга и станцевала бы с ним на Пикадилли, но беззастенчивое использование имени коробило. Хотя, конечно, дело было просто в ненависти. Если бы магия старой фамилии потребовалась любому из Гримвудов, Моргана без лишних вопросов сделала бы практически что угодно.

«Анна смертна. И чем ближе я к ней, тем ближе она к смерти».

Насчет свойств собственной натуры Моргана давно не заблуждалась. Она лгала большую часть сознательной жизни. Застрелила на дуэли человека лишь за глупость, сказанную не в той компании. Будь на ее месте Морган, брат нашел бы способ «не услышать» или «не понять», а Моргана понимала только то, что на нее смотрит Уилберт и сейчас она или убьет человека, или перейдет в категорию трусов. Перспектива встретить презрительный сине-серый взгляд напугала ее сильнее, чем необходимость подставить лоб под пулю не последнего стрелка Лондона. И она убила, чем здорово озадачила – а может, и разочаровала – Ламберта, ожидавшего красивого выстрела в воздух. Поединок был короткий, меньше минуты, а потом Моргана лежала пластом неделю, не в силах даже поесть. И, конечно, до сих пор делала все возможное, чтобы не пересекаться с родственниками лорда Эндрю Гриффитса, хотя тот вряд ли ставил их в известность, когда и с кем дерется. Иногда она совершенно серьезно обдумывала, кого бы подкупить, чтобы организовать для Анны Блэкмур чудовищный скандал. И, пожалуй, ее останавливало только опасение, что такая девица без деятельной помощи не утопится, а Уилберт может вдруг взять да и переступить через общественные условности ради любви, когда папеньке Анны станет уже не до вдумчивого выбора женихов.

Отец сделал из Морганы тень Моргана, но то были обстоятельства непреодолимой силы, вроде стихийного бедствия. Лгуньей, убийцей и человеком, который задыхается от ненависти, она стала сама. Ее боялась даже родная мать, после смерти супруга решившая уединиться в отдаленном поместье, лишь бы не находиться под одной крышей с «графом».

Тем лучше было для них обеих. Графиня позволила мужу похоронить сына в дамском платье, а потом четыре года молча смотрела, как в ад катится ее дочь. Моргана не особенно опасалась, что мать свяжется с нотариусом и расскажет ему некоторые пикантные подробности, если почувствует угрозу. Безопасность вдовствующей графини скорее гарантировало отвращение, через которое она не могла переступить.

Перед отъездом в Эшфорд мать скреблась к ней в кабинет, словно надеялась, что в мире существуют слова, способные перечеркнуть четыре года молчаливого согласия с происходящим. Моргана не открыла. Дочь леди Элизабет де Монфор была мертва, ее «сын» в ней не нуждался.

Если бы мать по ту сторону двери зарыдала и сказала, что боялась отца все это время так же, как и Моргана, и так же, как и Моргана, не могла ничего сделать, не имела достаточно воли, чтобы связаться с нотариусом или своей родней, возможно, что-то бы изменилось. Но та ушла почти сразу, даже не повздыхав для приличия. А вскоре покинула поместье.

Моргана написала Уилберту длинное письмо, выплеснув на бумагу всю печальную правду последних четырех лет, а с ней – бесполезную любовь и крик о помощи. Перечитав, представила скандал, который разразится после огласки. Злорадство, с которым общество захлопнет двери перед обоими Гримвудами: братья поддерживали с ней отношения и ничего не поняли. Ее – стараниями дяди, конечно, – упекут в Бедлам, если лауданумом не отравят. Даже при таком раскладе она, возможно, нуждалась в правде, но вот Уилберт в ней точно не нуждался. Его дела только-только наладились. Отец оставил сыну скверное наследство по части связей и репутации, и тот старался как мог, доказывая, что достаточно хорош для общества, в котором хотел вращаться. Он, видит бог, был много лучше, чем требовалось. И все это могло разбиться о чужие грехи четырехлетней давности. О женщину, которую он не любил, а после таких фокусов мог и возненавидеть. Она годами его обманывала и, что хуже, ей это хорошо удавалось.