Что-то на французском

Татьяна Грачева

Что-то на французском

Глава 1. Что случилось у Гоголя, раз он сделал каре?

И тут Данил понял, что лето закончилось.

Точнее, смирился с этой мыслью. Пару дней назад осень подпёрла двери чемоданами, полными промозглых ветров и тусклых рассветов, но тогда ещё сентябрь казался чем-то несбыточным, близким скорее к Рождеству, чем к сегодняшнему дню. Позавчера Ильясу купили новые школьные брюки и туфли. Он неожиданно вырос. Дети всегда это делают внезапно, причём именно за каникулы. И всё равно лето ещё длилось. Вчера тротуар усеяли пожухлые листья. Каштаны, как по команде, оголились и растопырили нагие ветки, но это всё ещё были летние каштаны, облетевшие от августовской жары.

А сейчас, сидя в сетевом магазине со стаканчиком кофе, Данил понял, что лето тю-тю. Реклама лекарств от кишечных расстройств сменилась предложениями средств от гриппа, очередь к холодильнику с мороженым и квасом иссякла.

Дома или в кафе Данил не допивал американо, последние глотки были едва тёплыми и казались горькими, но чтобы не заливать урну и не добавлять работы персоналу, он опустошил стакан. Скривился и смял картонку. Его взгляд упал на часы: пора возвращаться в салон. На три часа записалась новая клиентка. Данил планировал вернуться с запасом и натереть зеркало до блеска. Был у него собственный пунктик — он терпеть не мог отпечатки на стёклах. Да и клиентку лучше встретить не в дверях, а на рабочем месте.

В «Фиалке» Данил работал уже шесть лет с перерывом на год. Небольшой, удивительно камерный салон занимал первый этаж многоквартирного дома, существовал с тех пор, когда использовались огромные сушуары, напоминающие аппарат для связи с инопланетянами, а самой модной считалась стрижка сэссон1[1]. Парикмахерская вытаращила панорамные окна на набережную и уютно устроилась под массивным козырьком. Бетонный навес спасал от проливных дождей и осенней боры, он же воровал часть солнечных лучей.

Цены в салоне не задирали. За счёт доступности «Фиалка» пользовалась популярностью у среднего класса новороссийцев. Здесь можно было сделать маникюр, свадебную причёску и даже новомодный шатуш2[2] и при этом только немного надкусить кредитку.

Данил вернулся в «Фиалку» из пафосной и знаменитой на весь город женской студии «Айвори». Ушёл почти без скандала. Вроде как по собственному желанию. Официально не сдружился с коллективом. Неофициально — едва не оставил без волос одну из самых уважаемых дам города. Данил обещал не выносить сор из избы и слово сдержал, но бывшие коллеги нашли козла отпущения в его лице. В итоге репутация «Айвори» не пострадала, ведь вопиющая некомпетентность и безалаберность ушли вместе с Данилом в другой салон.

Покинув престижное и денежное место, Данил ужался в расходах, но зато, как сказал сын, он сэкономил на психологе и валерьянке. Как ни странно, количество клиенток не уменьшилось, вслед за Данилом потянулись дамы, привыкшие к его волшебным рукам. Данил подозревал, что дело не только в его профессиональных качествах, многие говорили, что с ним комфортно. Он не боялся экспериментировать, легко поддерживал беседу и, самое важное, всегда сообщал, если выбранная причёска не подходила. Посетив «Фиалку», многие говорили, будто побывали в «Айвори», разве что вместо шампанского их угощали обычным чаем.

Дорога к месту работы пролегала через двор, окружённый многоэтажками, и насквозь пронизывала детскую площадку. Иногда Данил перекусывал бутербродом прямо на одной из скамеек в тени платана, наблюдал за детьми и слушал музыку. Последнее время он практически не расставался с наушниками, поэтому важные и не очень события ассоциировались у него с определёнными музыкальными композициями. Данил предпочитал не современные эйрподсы, а полноразмерные наушники с большими синими амбушюрами. Помимо прямого назначения, они хорошо защищали уши от ветра.

Память его телефона хранила множество подборок на любой случай: для осенней хандры, песни о кошках, морские баллады, саундтреки к фильмам, песни на французском. Именно последнюю подборку Данил слушал с начала августа и периодически пополнял новыми треками. Даже подпевал как умел, хотя его знания в этом языке ограничивались счётом до трёх и классическим «Comment ça va?»3[3] .

Обычно в обеденное время игровая площадка пустовала, но не в этот раз. Школьники ловили последние часы безделья перед тем, как вернуться в школьную мясорубку, молодые мамочки вывели малышей поковыряться в песочнице. Данил выбрал свободную скамейку и, чтобы перекрыть гвалт, прибавил громкость. Песня на французском заволокла мысли словно туман, вызывая ассоциации, вряд ли хоть немного отражающие реальный смысл текста. Солнце нежно пригрело щёки и вынудило сощуриться.

Из блаженной полудрёмы Данила выбросило в одно мгновение. Будто сердце пропустило удар, а потом ускорилось. Данил точно не спал и не падал в обморок, да и утратил связь с реальностью на минуту, ну, может, две, но, открыв глаза, растерялся. Группа подростков поредела и сдвинулась от качелей к беседке. Песочница вообще опустела, неподвижными остались только бабушки на скамейках. Песня в плейлисте тоже сменилась, перескочила сразу через несколько треков.

Данил сел ровно, недоумённо почесал висок ребром мобильника, тут же посмотрел на дисплей. Почему-то на экране был открыт календарь. Но он не помнил, зачем вообще заходил в приложение. Что-то хотел записать? У него что, солнечный удар? Или это предвестники маразма? В тридцать четыре года рановато как-то. Он открыл вкладку августа, заполненную заметками, в основном связанными с приготовлениями к школе и распределением занятий у репетиторов для Ильяса, пропустил такой же разрисованный заметками сентябрь и нажал на седьмое октября. На эту дату планировалась поездка в Москву на выставку парфюмерно-косметической отрасли. Странно, что он не отметил её. Может, поэтому и зашёл в приложение, чтобы внести событие? Не раздумывая, он добавил поездку в список и выключил телефон. Подобные выпадения из реальности случались с ним редко, что-то подобное бывало в детстве, мама называла его головой садовой и припоминала, как он, будучи ребёнком, порой вёл себя странно.

Не включая музыку, Данил вернулся к «Фиалке». Успел до прихода новой клиентки.

Открыв двери, поздоровался сразу со всеми:

— Привет. — Перевёл взгляд на своё рабочее место: — Кто это мою любимую Эльзу украсил?

Дарья Ивановна — самая возрастная работница «Фиалки» — усмехнулась:

— Обновки любят все женщины, даже если от них осталась одна голова. Розовый бант ещё никому не вредил.

Дарья Ивановна обитала в «Фиалке» со времён её основания и называла себя ровесницей курильского землетрясения, напоминала Барби-пенсионерку, откормленную любящим Кеном. Работала она в основном с возрастными клиентами и детьми, не слишком привередливыми и разбирающимися в модных тенденциях. В её арсенале была парочка популярных классических стрижек. Для мужчин: гриб, канадка и лакированный пробор в духе старого Голливуда. Для женщин, как ни странно ещё проще — всех старше тридцати пяти она стригла одинаково: каскад до плеч с объёмом на затылке. Данил эту стрижку называл: «уже не девочка, но ещё не бабушка». Каким бы ни было пожелание дамы, у Дарьи Ивановны получалась всегда одна и та же причёска. Если же результат клиентку устраивал, то «ещё не бабушка» попадала в разряд регулярных посетителей «Фиалки». Одну-единственную женскую стрижку Дарья Ивановна делала великолепно.

Всё новое она не жаловала. Регулярно припоминала, как прежде накручивали локоны на горячий гвоздь и фиксировали сахарной водой. Настоящего цвета её волос никто не помнил, десять лет назад парики захватили её голову в плен. Коллекция искусственных шевелюр насчитывала больше десяти штук, и по выбранному цвету легко угадывалось настроение Дарьи Ивановны. Сегодня она была рыжей, а значит, в хорошем расположении духа, даже несколько игривом.

Один из париков каменная Эльза получила в дар — чёрный, строгий, в виде графичного каре. Такая стрижка редко кого украшала и чаще всего случалась в приступе отчаяния или жажды кардинально изменить жизнь. В «Фиалке» существовала своеобразная присказка: «Никогда не обижайте барышню с каре, она уже обижена».

Гипсовая женская голова появилась на столике Данила несколько месяцев назад — подарок благодарной клиентки, по профессии преподавательницы в художественной школе. Лицо у Эльзы было одухотворённое, профиль — нежный, улыбка — с хитрецой. Данилу порой казалось, что она кого-то смутно напоминает, но пока он не смог вытащить из закромов памяти лицо прототипа.

Он не стал уносить подаренный бюст домой, оставил в салоне и использовал как подставку для наушников. Имя у головы появилось случайно, в один из дней, когда Данила в очередной раз пытались сосватать чьей-нибудь знакомой или дочери. Он тогда прикрылся гипсовой женщиной, как вечной избранницей, и назвал любимой Эльзой. Эльзу каждый украшал на свой вкус. На её каменной голове постоянно появлялись шиньоны, заколки, бигуди или ободки, были бы руки — заимела бы маникюр. К ней обращались за советом и жаловались на непогоду.

Последнее время в причёске Эльзы начали появляться цветные канекалоны — новое увлечение Оксанки. В противовес консервативной Дарье Ивановне в «Фиалке» завелась молодая, полная свежих идей парикмахерша. Оксанка постоянно чему-то училась, проходила всевозможные курсы и семинары, пробовала новые техники и безжалостно испытывала их на волосах клиенток. Её основным заработком были праздничные причёски и плетение кос. Последние месяцы она сооружала немыслимые коконы с искусственными цветными прядями, себе же вплела розовый канекалон и синий пожертвовала Эльзе.

Оксанка была девушкой серьёзной, но с лёгкой придурью, что неизменно привлекало к ней мужчин — фигуристая, знойная реинкарнация Мэрилин Монро с глазами Клеопатры. Наиболее настойчивые ухажёры пытались записаться к ней на приём, но она работала только с женщинами. Если вдруг соглашалась красиво причесать носителя хвостатой хромосомы, значит, он ещё не дорос до пубертата. Насчёт половой принадлежности стилистов Оксанка строго придерживалась принципа:

— Парикмахер, как гинеколог, должен быть одного пола с клиенткой. Мужиков пусть лечат урологи и стрижёт Данил.

Данил и стриг — правда, не только мужчин и не только стриг. Не просто так назывался универсалом. Кроме стрижек он делал ежедневные укладки, маскировал седые корни, а в последнее время всё чаще создавал блондинок. Разве что свадебными укладками не занимался, перепоручал их Оксанке. Хотя выиграл несколько местных конкурсов в номинации «Праздничная причёска». В «Фиалке» не было специальной парикмахерской лаборатории, как в «Айвори», но стоимость пергидрольного волшебства не пробивала потолок, а результат получался не хуже, чем в лучших салонах столицы. Сарафанное радио работало без сбоев. Следуя советам подруг, приходили новые клиентки, записная книжка Данила распухала, порой сдвигая конец рабочего дня на неприлично позднее время.

Едва он успел вымыть руки и надеть фартук, как Дарья Ивановна кивнула в сторону панорамного окна:

— Даниель, там ещё одна твоя блондинка. Новенькая, кажется.

За стеклом промелькнула тонкая женская фигурка в ярком платье. Данил удивился:

— О, я её знаю. Арина — одноклассница моего сына.

Девушка открыла двери, пробежалась взглядом по салону и приветливо улыбнулась Данилу.

— Здравствуйте, я не опоздала?

— Привет, Арин.

— Можно Риша. Я так привыкла. Арина звучит сильно по-пушкински.

— Хорошо, Риша.

В этот раз Дарья Ивановна не угадала. Риша не планировала пополнять ряды блондинок, собиралась лишь обновить стрижку и закрасить фиолетовую прядь.

Пока он занимался волосами Риши, Дарья Ивановна успела подстричь двух первоклассников, а Оксанка уговорила на канекалон новую клиентку. Данил не торопился, хотя чувствовал себя неуютно. А всё потому, что Риша была не просто знакомой сына, а барышней, разбившей его сердце — первой и пока единственной любовью Ильяса. Данил внимательно её рассматривал, отмечал все детали, о которых узнал от сына: родинку на плече, тонкие запястья, привычку постукивать по бедру острыми ногтями и, конечно же, «фигуру, лучше, чем у Моники Беллуччи». Риша покорила не только Ильяса, и внешность не была её единственным достоинством. Она играла в волейбол и защищала честь школы на олимпиадах по английскому языку и астрономии. Что ж, Ильяс прав: в такую девушку сложно не влюбиться и ещё сложнее разлюбить.

Во время стрижки Риша внимательно смотрела в зеркало, строго контролировала каждое движение ножниц. Это раздражало. Данил сердился сам на себя за неловкость и растерянность. Это его сын влюблён, а не он, чего он так нервничает? Можно подумать, обиду за испорченную причёску она перенесёт на Ильяса и тогда его план по соблазнению одноклассницы провалится. И с чего он вдруг испортит простейшую стрижку?

Желая разрядить обстановку, он завёл разговор:

— Последний год, выпускной класс. Наверное, уже придумала, куда будешь поступать?

— Конечно. На факультет лингвистики. Институт иностранных языков.

— В Краснодаре?

— Да. А Ильяс что планирует?

Данил тут же сделал себе зарубку в памяти: «Рассказать сыну, что она о нём спрашивала».

— Хочет в мореходку. — И тут же хмыкнул: — Это у нас семейное.

— Семейное? — удивилась Риша, поймала взгляд Данила в зеркале: — Вы тоже учились в университете Ушакова?

— Хотеть в мореходку — у нас семейное, — вздохнул Данил и поспешил перевести тему: — У лица чуть покороче делаем?

— Да, так чтобы с собранными волосами у лица оставались пряди, и я не выглядела как гвоздь.

Когда Данил закончил укладывать причёску, Риша придирчиво оглядела своё отражение и неожиданно улыбнулась:

— Обалдеть. Не зря мне вас посоветовали. То что нужно!

Несмотря на многолетний опыт, реакции новых клиентов Данил ждал с насторожённостью. Бывают просто люди такие, просто недовольные по жизни. Они всегда ищут к чему придраться, а не чему порадоваться. Рише понравилась. Возможно, она станет постоянной клиенткой.

Позже он сделал завивку возрастной клиентке, правда, сначала долго её отговаривал от химии. Женщина была непреклонна, давно хотела пополнить ряды кудрявых. Получив вожделенную причёску, записалась через месяц на покраску, но из «Фиалки» не ушла, направилась в кабинет маникюра. Видимо, сегодня намечался полный апгрейд.

Савва открыл двери, сделал приглашающий жест рукой.

— Прошу в мои хоромы.

Если к парикмахеру-мужчине относились вполне спокойно, несмотря на то, что в Новороссийске это всё же было редкостью, то мужчина-маникюрщик считался самой настоящей экзотикой. Савва не планировал карьеру в индустрии красоты. Профессия перешла к нему от жены, когда та ушла в декрет. Беременность проходила сложно, Вика в основном лежала на сохранении или на диване и, чтобы не потерять клиентов, обучила мужа премудростям маникюра прямо на дому. Савва сам не ожидал, что освоит это ремесло так талантливо, что сменит работу электрика на мастера маникюра. Запись к нему была плотной. А перед праздниками он не выходил из своего кабинета до позднего вечера. В итоге жена превратилась в домохозяйку, а Савва занял её место в «Фиалке».

На подтрунивания знакомых Савва не обращал внимания. Нарочно надевал розовый фартук, сверху укладывал густую бороду и, заполняя документы в графе «работа» гордо писал: «мастер маникюра».

Когда Данил покидал «Фиалку», там ещё кипела работа. Два вечера в неделю он освобождал для тренажёрного зала. Раньше ходил туда один, но с начала июня компанию ему составил Ильяс. Вот и сегодня они договорились встретиться на набережной у фонтана, чтобы немного прогуляться, а после отправиться в «Титан».

Данил оставил машину на парковке и пошёл к морю. В воздухе висела серая дымка, она же, словно вуаль, покрывала бирюзовые волны — яркий признак приближающегося сентября. И хотя на набережной было шумно и людно, эта суета напоминала толкотню на перроне за пять минут до отправления поезда. Люди спешили. Кому-то завтра с утра в школу, кому-то в институт, а кому-то вести туда детей или внуков. В любом случае тех, кого затрагивал праздник знаний, было большинство.

Ильяса он увидел издалека. Сначала не узнал и скользнул взглядом мимо: никак не мог привыкнуть к новой причёске сына. Природный русый цвет волос, такой же, как и у самого Данила, посветлел на два тона, будто волосы сильно выгорели на солнце. Отращённые за лето пряди он уложил на две стороны и разделил пробором. Такая причёска была популярна лет двадцать назад и снова вошла в моду в этом году благодаря корейским артистам со штоками на лбу. Ильяс полностью поменял гардероб. Ярких цветов почти не осталось: джинсы, футболки, кофты он теперь покупал чёрные, белыми остались только кроссовки. Он изо всех сил лепил из себя другого человека. Получалось с переменным успехом, всё же сотворить так быстро новую личность нереально, но Данил отметил, что за два месяца изменились осанка и походка, но взгляд, порой смущённый или виноватый, выдавал в нём прежнего Ильяса. Быть наглым и самоуверенным он ещё не научился.

План сына стать самым популярным в выпускном классе и завоевать одноклассницу Данил поддержал. В любом случае ходить в тренажёрку и к репетиторам гораздо лучше, чем киснуть от любви и орать в стенку: «Почему он, а не я?!» Ильяс предпочёл действовать. И это вызывало уважение.

Поводом поработать над собой стала неразделённая любовь, а отправной точкой — отказ Риши танцевать медленный танец на последнем звонке. Несколько лет Данил безуспешно уговаривал сына выпрямиться и носить корректирующий корсет, но только в семнадцать Ильяс сам это осознал, даже упрекнул, что его не особо ругали за сутулость. Данил предложил записаться в «Титан». По собственному опыту знал, что с заниженной самооценкой и худобой нужно бороться физической нагрузкой.

Внешностью Ильяс пошёл в мужскую поросль Лазаревых. Ему достался высокий рост и длинные конечности. С такой конституцией тяжело накачать мышцы, но и полнота не грозит. Его отец даже в пятьдесят четыре не наел живот и влезал в китель тридцатилетней давности. Была у всех Лазаревых странная особенность: чем-то во внешности природа одарила их излишне щедро.

Данилу перепали шикарные густые брови и крупные уши, хорошо хоть не лопухастые. В юности он жутко комплексовал от этого незавидного комбо, но, став парикмахером догадался отрастить волосы и сменить причёску. Волнистые пряди уравновесили выдающиеся особенности лица: чуть прикрыли брови и замаскировали уши. Вскоре он научился затмевать улыбкой то, что считал недостатками внешности, и подшучивать над собой. Он до сих пор хорошо помнил, как в старших классах ощущал себя нелепым и нестандартным и мечтал быть как все. Даже сейчас искренне удивлялся, когда женщины называли его симпатичным и спрашивали, не оказывает ли он на дому парикмахерские услуги? Под модным фасадом где-то глубоко прятался пугливый подросток, ожидающий одобрения.

Отцу Данила природа выдала большой нос. Очень большой нос с горбинкой. Но в комплекте к большому носу прилагались самоирония и хорошее чувство юмора. Олег решил, что похож на носатого, но чертовски привлекательного Эдриана Броуди, и гордо демонстрировал греческий профиль. Именно у отца Данил научился умению говорить нет без чувства вины и принимать себя всяким: парикмахером, отцом-одиночкой, Данилом без второй «и».

Ильяс ещё не научился дедушкиной самоиронии, с ужасом ждал, когда у него прорежется лазаревская особенность и что-то на лице начнёт бесконтрольно увеличиваться. Пока же он отличался пухлыми, по-девчоночьи мягкими губами, странно контрастирующими с острыми скулами и общей худобой.

Он подошёл и раздражённо шаркнул кроссовкой, будто пнул воздух.

Данил заметил его настроение:

— Ты чего такой весёлый?

— Риши не будет на первое сентября. Саня сказал, у неё в профиле последняя фотка из Сочи.

— У твоего Сани устаревшая информация. Я сегодня стриг твою Ришу.

Ильяс удивился и сразу же нахмурился:

— Сегодня? Почему не позвонил или эсэмэску не кинул? Я бы пришёл, типа тебя навестить.

— Завтра увидитесь. Обязательно отметь её новую причёску, женщины такое любят.

Ильяс хмыкнул:

— Это не будет стрёмно выглядеть? Мы не особо общаемся, и тут я такой: «У тебя красивая причёска!»

— Озвучить комплимент никогда не бывает лишним. Даже если она промолчит, ей будет приятно. Уж лучше бы люди чаще сомневались, стоит ли гадость говорить. А то хорошее сказать неловко, а пакость — нате вам, без раздумий прямо в лицо или камнем в спину.

— Ладно, скажу комплимент.

Данил видел, что сын озабочен и явно переживает, как воспримут в школе его новую внешность. Пока последствия тренажёрки едва проглядывались под свободной одеждой, но Ильяс был настроен решительно, тренировки не пропускал.

Они прошли до городского пляжа и свернули к парковке. Когда Данил открыл дверцу автомобиля, в кармане зазвонил телефон. На экране высветилось имя «Папа Олег». Он до сих пор называл отца и так, и так. А в телефоне нарочно написал сдвоено, как-то прочитал, что самые важные контакты нужно вносить с записную книжку без выпендрёжа, чтобы в случае чего спасательные службы могли быстро найти родственников.

— Алло.

— Не пугайся, я в больнице.

— Что случилось? — тут же испугался Данил.

Ильяс отметил нахмуренные брови и заволновался, беззвучно повторил тот же вопрос. Данил включил громкую связь.

Голос отца звучал бодро, будто он не из палаты звонил, а с курорта:

— Да, всё нормально! И не так меня акулы трепали. Походу, инсульт, даже звучит скучно. Но мне повезло. Скорая приехала не просто вовремя, мгновенно. Оказывается, машина была на вызове в порту. Кто-то позвонил, а тут я, готовенький. Меня чем-то накололи и забрали на отдых в больничку. Так что буду у них тут пить бульон и заедать пареными котлетами без мяса.

— Как ты себя чувствуешь?

Отец хмыкнул:

— Заторможенно немного, будто кракен огрел щупальцем по башке. Даже прикольно.

В трубке послышались посторонние голоса, видимо, в палату вошёл врач или медсестра. Данил не успел задать вопрос, отец поторопился завершить разговор:

— Я перезвоню.

Ильяс и Данил несколько секунд стояли молча. Рядом просигналила машина, нарушила тишину и вывела их из раздумья.

Ильяс вздрогнул.

— Я сам тогда схожу на тренировку.

— Я отвезу тебя и съезжу к отцу. Форма с собой?

Ильяс кивнул в сторону рюкзака на плече.

Оставив сына напротив входа в тренажёрный зал, Данил вырулил на дорогу и сразу же набрал номер отца.

— Пап, что тебе привезти?

— Не приезжай.

— В смысле?

— В прямом, завтра приедешь. — И чуть тише добавил: — Карина пришла.

— А, ну ок, — растерялся Данил.

Отбил звонок и спрятал телефон в карман. Отцу сейчас точно не до него и уж точно не до инсульта. Значит, Карина пришла. Данил задумался и пропустил поворот, чертыхнулся и поехал дальше, решив вырулить на привычную дорогу через несколько кварталов. В этой части города он давно не бывал. Жилые дома выглядели потрёпанными и пыльными, будто присыпанными серым пеплом. В груди закопошилась смутная тревога и болезненное узнавание: он здесь бывал.

Припарковав машину на обочине, Данил выбрался из салона. Прошёл мимо двух домов и свернул в сторону пятиэтажек мезозойской эры. Утрамбованная тропинка вывела его в заросший двор-колодец. Путь преградил обглоданный временем каменный забор — ровесник Дарьи Ивановны, чуть дальше сгустившиеся сумерки подпирали две разбитые колонны. Раньше тут была арка, за ней стоял старый двухэтажный дом. Даже тридцать лет назад он производил впечатление ветхого, сейчас же выглядел совершеннейшей развалюхой. Центральная дверь была заколочена.

В последний раз Данил тут был в шестилетнем возрасте, так же накануне первого сентября. Тогда у него ещё не было папы, только мама и бабушка. Воспоминания того периода походили на мутный сон, но этот дом чётко отпечатался на подкорке, видимо, сыграла роль эмоциональная память. Испуг — сильнейший якорь. А он тогда здорово перепугался. Мама привезла его в Новороссийск вроде за обновками к школе. Он тогда впервые увидел своего отца, но ещё не знал, кто этот носатый, смешливый дядька. Они гуляли по городу, а потом он заблудился.