Полукровка — девять дорог

— Мне не нужен дом, из которого нельзя уйти. Но бесконечно уходить — тоже способ позволить месту решать за тебя.

Эля почувствовала желание отступить к двери. Не уйти. Просто поставить между ними стол, стену, любую вещь, которая вернула бы разговору безопасный размер.

— Месяц ничего не изменит, — сказала она.

— Тогда бояться нечего.

Лисса появилась из кладовой с медным горшком.

— Нашла один с дном.

Она посмотрела на них и осторожно поставила горшок на стол.

— Сделка всё ещё действует. Месяц жилья за помощь с реестром. Потом можете уйти. Я не запру дверь.

Эля взяла ключ.

— Один месяц.

— Конечно, — сказала Лисса слишком быстро.

— И этот дом не наш.

— Он принадлежит мере.

— Мы здесь временно.

— Я запишу именно так.

Аскар снова поднял молоток. Эля поймала его взгляд.

— Ни слова.

— Мне нужны гвозди.

— И второе одеяло, — добавила Лисса.

— У нас есть два.

— Одно вы отдали возчику с больной лошадью.

Аскар задумался.

— Тогда гвозди и одеяло.

Эля сжала ключ в ладони. Железные зубцы впились в кожу, оставляя три красные точки. Дверь у неё за спиной всё ещё стояла открытой.

Она не закрыла её. Но и ключ не вернула.

Аскар вернулся с рынка перед закатом. Гвозди он принёс россыпью в кожаном мешочке, смолу — в старом горшке, а второе одеяло выбрал плотное, серое, без единой заплаты. Кроме этого в его руках оказались две глиняные кружки.

— Кружки зачем? — спросила Эля.

— Пить.

— В доме есть миски.

— Из мисок едят.

— На дороге мы пили из одной кружки.

— На дороге мы иногда ели холодную крупу ножом. Не всё заслуживает превращения в обычай.

Он поставил кружки на полку. Одну ближе к очагу, другую у края, где Эля уже сложила точильный камень и масло для клинков. Не спросил, какая кому. Просто запомнил, с какой стороны она садилась последние четыре месяца.

Лисса принесла из кладовой обломок мела и написала на внутренней стороне двери: «один месяц». Ниже поставила дату.

— Чтобы никто не забыл условия, — объяснила она.

— Сотри, — сказала Эля.

— Зачем? Через месяц запись докажет, что ты права.

— А если дом раньше упадёт в реку?

— Тогда дверь поплывёт отдельно, и условия всё равно сохранятся.

Аскар повесил ключ на гвоздь у косяка. Эля хотела снять его и убрать в сумку, где лежали деньги, запасной нож и всё необходимое для быстрого ухода. Вместо этого проверила, крепко ли вошёл гвоздь.

Впервые за последние месяцы мысль о доступной двери не заставила её немедленно выбрать путь наружу.

Ключ остался у двери.

◆

Ужин готовили из того, что пережило дорогу: половины копчёной рыбы, двух луковиц, горсти крупы и кореньев, которые Лисса принесла с рынка. Аскар нарезал их слишком крупно. Лисса отобрала нож и показала, как надо. Эля сидела у окна, точила короткий клинок и слушала их спор о толщине моркови так внимательно, словно от него зависела оборона города.

— Крупные куски не развариваются, — сказал Аскар.

— Они не успевают свариться.

— Нужно дольше держать горшок на огне.

— Тогда крупа превращается в клей.

— Клей тоже полезен. У нас ставня сломана.

— Ты всегда так готовишь?

— До сих пор никто не умер.

Эля провела камнем по лезвию.

— Это потому, что ты кормишь людей после боя. Они не отличают ужин от ранения.

Аскар указал на неё деревянной ложкой.

— Человек, который однажды сварил ременную кожу, лишён права голоса.

— Это был запасной ремень.

— Это был мой ремень.

— Значит, ты проявил вклад в общий котёл.

Лисса прыснула. На этот раз смех продержался дольше. Она отвернулась к очагу, но не оборвала его сама.

Когда похлёбка была готова, они ели за отмытым столом. Снаружи шумела река, в мастерской через переулок кто-то ровно стучал молотком по заготовке весла. Дом отзывался на каждый порыв ветра скрипом, словно ещё не решил, согласен ли терпеть жильцов.

Лисса рассказывала о мере. О писце, который дважды записал козу как вдову, потому что хозяйка и животное носили одно имя. О купце, пытавшемся взвесить телегу без колёс, чтобы снизить пошлину. О старшем весовщике, прежнем хозяине дома, который мог определить недостачу муки по звуку мешка, но однажды перепутал собственный сапог с гирей.

— Мирт говорил, что он жульничает, — сказала она. — Однажды спрятал камень в мешок с солью, чтобы проверить. Старший весовщик сразу нашёл камень и заставил Мирта три дня мести двор.

Лисса улыбнулась воспоминанию. Потом замерла с ложкой у губ.

— Я не должна была смеяться.

Эля положила нож для хлеба на стол.

— Почему?

— Потому что он умер.

— Он не был мёртвым, когда спрятал камень.

Лисса посмотрела на неё.

Эля медленно подбирала слова. Любое утешение рисковало превратить Мирта в урок, а Лиссину боль — в задачу, которую взрослые красиво решили за ужином.

— Если помнить только последний день, — сказала она, — человеку достаётся слишком мало жизни. Мирт был не только тем, кого увели из каравана. Он ещё портил соль, получал наказания и, судя по всему, плохо выбирал камни.

— Камень был хороший. Просто мешок оказался маленьким.

— Тем более.

Лисса снова улыбнулась. Глаза блестели, но слёзы не пролились.

— А Рен? — спросила она. — Ты можешь вспоминать смешное о нём?

Вопрос вошёл тихо и потому глубже.

Эля посмотрела на миску. Она помнила руки Рена, кровь на снегу, его голос в лесу, которого никогда не было. Смешные вещи сохранились хуже. Не потому, что их было мало. Тень питалась яркими воспоминаниями, и смерть всегда кричала громче обычного дня.

— Не всё, — ответила она. — Иногда знаю, что смеялась, но не помню почему.

Аскар не коснулся её. Не отвёл разговор. Он сидел напротив и оставлял ей право закончить самой.

— Это страшно? — спросила Лисса.

— Да.

— Ты злишься?

— Иногда. Но уже не знаю, на кого.

— Можно злиться без имени.

— Ты научилась этому в мере?

— Нет. В мере каждому злу дают номер, чтобы положить в нужный шкаф.

Аскар отложил ложку.

— Поэтому зло там так хорошо хранится.

После ужина Лисса развернула на столе копию списка пропавших. Они разделили страницы: Эле достались имена и приметы, Аскару — маршруты, Лиссе — долговые отметки и печати. Работали при двух свечах. Воск стекал на дерево, ветер трогал пламя через щель в ставне.

Ничего нового они не нашли. Семь имён оставались без людей, тела и объяснения. Две расписки ссылались на архив Морвея, одна — на несуществующую контору в Далене. Эля почувствовала знакомое раздражение: мир умел прятать жестокость в таком количестве бумаги, что мечу негде было развернуться.

— Завтра запросим черновые книги, — сказала Лисса.

— Тебе их дадут?

— Нет.

— Тогда зачем спрашивать?

— Чтобы отказ записали. Потом отказ можно показать старшему писцу.

Аскар одобрительно кивнул.

— Она опаснее тебя.

— Я заметила.

Лисса собрала листы. У двери остановилась.

— Я останусь у тётки Равы. Она живёт над пекарней. Если телегу начнут разбирать ночью, мне пришлют гонца.

— Ночью ты никуда не пойдёшь одна, — сказала Эля.

— Я приду за вами.

— Сначала за стражей.

— Стража спит ближе к мере.

— Значит, тем более.

Лисса закатила глаза, но кивнула. Эля вернула ей огрызок угля, который весь день носила в кармане.

— Ты украла его, — сказала девочка.

— Сохранила.

— В мере за это дают номер.

— Запиши на мой счёт.

Когда дверь закрылась, дом стал тише. На столе осталось три миски. Аскар взял две и понёс к тазу. Эля собрала третью, вытерла крошки и вдруг поняла, что они делят работу без единого слова. Как на стоянке: он приносил воду, она проверяла оружие; он разводил огонь, она выбирала место. Только здесь не нужно было сворачивать одеяла до рассвета.

— Не привыкай, — сказала она.

Аскар опустил миску в воду.

— К чему?

— К дому.

— Я стараюсь не привязываться к ставне. Она ненадёжная.

— Ты понимаешь.

Он повернулся. Между ними были стол, две свечи и всё, чего они не называли.

— Понимаю, — сказал Аскар. — Один месяц.

Эля ждала подколки, но её не было. От этого стало легче и почему-то больнее.

◆

Ожог на ладони Аскара открылся после полуночи.

Он не разбудил Элю. Просто встал с кровати и ушёл вниз, стараясь не задеть скрипучую половицу. Она проснулась от отсутствия тепла рядом и нашла его у очага. Аскар сидел на лавке, держа руку над тазом. В воде расходились тонкие серые полосы.

— Ты собирался утром сказать, что всё прошло? — спросила Эля.

— Я рассчитывал, что к утру пройдёт.

— Значит, да.

Она зажгла вторую свечу, достала из сумки чистую ткань и мазь. Ожог не кровоточил, но кожа по краям стала прозрачной. Внутри пульсировал слабый тёмный свет, отзываясь на биение сердца.

— После телеги? — спросила она.

— После ворот. Усилилось у весов.

— Почему молчал?

— Ты была занята спасением человека без чуда.

— Это не ответ.

— Я учусь у тебя.

Эля посмотрела на него. Аскар выдержал взгляд несколько мгновений и сдался первым.

— Не хотел, чтобы город снова стал причиной уйти.

Она промыла ладонь и наложила мазь. Её пальцы двигались уверенно. Простая работа: ткань, лекарство, правильное давление. Никакой просьбы к теплу под грудиной.

— Мы не обязаны оставаться из-за ключа.

— Знаю.

— И из-за Лиссы.

— Знаю.

— Тогда почему ты говоришь так, будто я уже решила сбежать?

— Потому что ты проверила оба выхода раньше, чем увидела кровать.

Эля затянула узел сильнее необходимого. Он поморщился.

— Это за наблюдательность.

— Справедливо.

Она не отпустила его руку. Большой палец лежал у основания повязки, чувствуя пульс.

— Я не знаю, как оставаться, — сказала Эля.

Аскар ответил не сразу.

— Я тоже.

— Ты выглядишь уверенно.

— Я вырос в Кассаре. Там уверенно выглядит каждый, кто хочет сохранить сапоги до вечера.

— Очень полезный навык для дома.

— Особенно если крыша продолжит течь.

Он наклонился и коснулся губами её виска. Поцелуй был коротким, привычным и настолько тихим, что Эля могла бы сделать вид, будто его не было. Она повернула голову и поцеловала его в губы сама.

Никакого обещания. Никакого названия. Только тепло, знакомый вкус горькой мази на его пальцах и ладонь Аскара у неё на затылке.

В дверь забарабанили.

Эля отстранилась мгновенно, уже доставая нож.

— Это я! — крикнула Лисса снаружи. — Не убивайте дверь, она и так плохо закрывается.

Аскар посмотрел на Элю.

— Очень временный дом.

— Молчи.

Лисса вошла запыхавшаяся, без плаща, с растрёпанной косой. В одной руке держала фонарь, другую сжимала в кулак.

— Я сначала позвала стражника, — сообщила она. — Он идёт. Медленно. Потому что застёгивает сапоги.

— Что случилось?

— Телегу начали разгружать по приказу старшего писца. Травы действительно сверху. Но под ними пустое отделение. Почти пустое.

Она раскрыла ладонь.

На коже лежала чёрная бусина. Маленькая, матовая, с тонким угловатым знаком Ноктарского дома. Один край был сколот, а в отверстии застрял обрывок той же маслянистой нити, которую Эля приняла за паклю у колеса.

Комната словно стала холоднее, хотя огонь не изменился.

Эля не потянулась к бусине сразу. Четыре месяца назад такие вещи вели её по следу Тени, Барахура и Рена. Теперь на ладони Лиссы лежала не часть прошлого. Кто-то использовал старый знак сегодня.

— Ты уверена, что она из телеги? — спросил Аскар.

— Я видела, как она выпала из щели под доской. Писец хотел бросить обратно. Я забрала.

— Нарушив приказ не трогать груз, — сказала Эля.

— Я знала, что ты оценишь.

Аскар взял фонарь и поднёс ближе. Знак был похож на прежний, но одна линия уходила в сторону, образуя незнакомый крючок.

— Не Кхар-Рах, — сказал он. — Или не только они.

Эля достала со стола копию списка и развернула карту маршрутов. Телега по чистовым бумагам вышла из Далема, прошла Ровель и вошла в Серый Брод с юга. Кременёвская пломба принадлежала северной заставе. Бусина была спрятана под грузом до того, как новую ось смазали северной смолой.

— Покажи номер пломбы, — попросила она.

Лисса назвала.

Эля нашла нужную строку в книге застав. Пусто. Следующий номер стоял на партии железа месячной давности, предыдущий — на шерстяном обозе. Пломбы между ними по документам не существовало.

— Она не проходила северную заставу, — сказала Лисса.

— И всё же получила её печать, — ответил Аскар.

За дверью послышались шаги наконец прибывшего стражника. Эля закрыла пальцы Лиссы вокруг бусины, не позволяя ему увидеть находку с порога.

— Никому не отдавай её без записи и двух свидетелей.

— Я думала, ты скажешь спрятать.

— Если спрячем, это снова будет только наша правда.

Эля посмотрела на ключ, лежавший у очага, на три миски у таза и на раскрытые книги. Месяц назад она бы взяла бусину, оружие и ушла по следу до рассвета. Теперь след начинался не за воротами, а здесь: в пломбах, именах и людях, которых можно было заставить отвечать публично.

— Утром потребуем оба варианта реестра, — сказала она. — Чистовой и черновой. И найдём того, кто выдал несуществующую пломбу.

— А возчик? — спросила Лисса.

Аскар посмотрел в тёмное окно.

— До утра его нужно оставить под охраной. Он знает, где получил телегу, даже если пока не понимает, что знает.

Эля открыла дверь стражнику.

За её спиной Лисса держала бусину, Аскар — фонарь, а дом старшего весовщика впервые выглядел не пустым.

Телега приехала с юга, несла северную пломбу и знак Ноктарского дома, которого не было ни в одном реестре. Значит, кто-то не просто прятал дорогу.

Кто-то научился вписывать её туда, где дороги никогда не существовало.

Глава 2. Чёрная нить

Утро началось с дождя, протёкшей крыши и спора о том, кто должен был догадаться поставить таз под третью дыру.

— Ты её нашёл, — сказала Эля.

— Я нашёл две.

— Значит, плохо искал.

Аскар стоял на кровати босиком и прижимал к потолку сложенный кусок промасленной ткани. Вода всё равно находила край и капала ему на плечо. Лисса сидела на полу, обхватив миску с горячей кашей, и наблюдала за ремонтом с выражением человека, который заранее знал исход.

— Дом принадлежит мере, — напомнила она. — По закону течь должна устранять мера.

— Когда?

— После письменной жалобы, осмотра и решения старшего писца.

Новая капля попала Аскару в волосы.

— К лету?

— К какому именно, в законе не сказано.

Эля передвинула таз. Вода ударила в его дно ровным звоном. Дом ещё не успел стать привычным, но уже требовал от них решений, которые невозможно было свернуть и привязать к седлу.

На столе лежала чёрная бусина. Лисса завернула её в чистую ткань, запечатала воском меры и заставила ночного стражника поставить знак свидетеля. Рядом находились копия номера несуществующей пломбы и обрывок маслянистой нити.

— Возчика допрашивают после первого колокола, — сказала Лисса. — Старший писец разрешил мне присутствовать.

— Разрешил? — переспросила Эля.

— Я принесла ему завтрак и стояла рядом, пока он не разрешил.

— Это называется осадой, — сказал Аскар.

— В мере это называется ожиданием решения.

Он спрыгнул с кровати. Повязка на ладони намокла. Эля поймала его за запястье прежде, чем он успел спрятать руку.

— Сменить.

— После допроса.

— Сейчас.

— Возчик может заговорить до первого колокола.

— Значит, пусть упражняется без нас.

Аскар посмотрел на Лиссу, явно рассчитывая на поддержку.

— Я не вмешиваюсь в семейные решения, — сказала она и зачерпнула кашу.

В комнате стало тихо.

Эля медленно повернула голову.

— Какие решения?

— Домовые. Я сказала домовые.

— Ты сказала другое.

— Дождь громкий.

Аскар протянул Эле руку.

— Повязка, — напомнил он с безупречно серьёзным лицом.

Она развязала ткань чуть резче, чем требовалось. Ожог побледнел, тёмное мерцание исчезло. Хороший знак, если не считать того, что Эля уже начала различать его хорошие и плохие дни.

— Сегодня мы не разделяемся, — сказала она, накладывая мазь. — Лисса остаётся при писцах. Ты проверяешь показания возчика по дороге. Я говорю с теми, кто открывал груз.

— Это называется разделиться, — заметил Аскар.

— В одном здании.

— Очень маленькие отдельные дороги.

Эля затянула узел.

— Ещё замечания?

— Ни одного.

Лисса доела кашу и поставила миску в таз под протечку. Капля разбилась о остатки еды.

— Теперь у нас две проблемы, — сказала она. — Крыша и каша.

— Три, — ответила Эля, забирая со стола бусину. — Кто-то знает, что мы нашли телегу. До вчерашнего вечера возчик был просто человеком с чужими бумагами. Сегодня он свидетель.

Аскар надел перчатку поверх свежей повязки.

— Тогда пойдём раньше колокола.

◆

Возчика звали Реван Тосс. Имя было записано в дорожной книге дважды: один раз как погонщика из Далена, второй — как временного служащего Ровельской торговой конторы. Почерки различались, даты пересекались, а сам Реван утверждал, что никогда не бывал в Далене.

Его посадили не в камеру, а в комнату для спорящих купцов. Стол прикрутили к полу, окно закрывала деревянная решётка, зато на двери отсутствовал замок. Мера хотела сохранить его рядом, не признавая арестованным.

Реван выглядел так, будто не спал. Он всё ещё мял вчерашнюю шапку, хотя край уже начал распускаться.

За столом сидели два писца. Лисса устроилась между ними с чистым листом и запасным пером. Эля заняла место напротив возчика. Аскар остался у окна.

— Расскажи с момента, когда получил телегу, — сказала Эля.

— Я уже рассказывал.

— Вчера вокруг кричали двадцать человек. Сегодня только мы.

Реван посмотрел на писцов.

— Они тоже кричат.

— Только если испортить поля, — сказала Лисса. — Не ставьте локоть на лист.

Он убрал локоть.

— Я нанялся в Ровеле. На площади у старой дамбы стоит двор «Три сети». Там всегда нужны возчики. Мне дали задаток, сказали прийти к рассвету. Телега уже ждала за городом.

— Кто дал деньги?

— Мужчина в коричневом плаще.

— Очень редкий цвет.

— Я не разглядел лица.

— Голос?

— Обычный.

— Руки?

Реван нахмурился.

— Что руки?

— Мозоли, кольца, отсутствующие пальцы. Люди забывают лицо, но замечают, как им считают монеты.

Он перестал мять шапку.

— На правой руке была белая монета. Сначала решил, что прилипла к ладони. Потом увидел: её держит кожаная петля между пальцами.

Аскар повернулся от окна.

— Монета настоящая?

— Не знаю. Белая, без чеканки. Он постучал ею по борту и сказал, что в Сером Броде меня встретит человек с такой же.

Лисса записала каждое слово.

— Где именно стояла телега? — спросил Аскар.

— За дамбой.

— С какой стороны дороги?

— Слева.

— Если смотреть на север или на юг?

Реван замешкался.

— На север.

— Что было за ней?

— Поле.

— Какое?

— Обычное поле.

— Посев, стерня, вода?

— Камыш. И старый столб с железным кольцом.

Аскар подошёл к столу.

— Это не Ровельская дамба. Там нет камыша западнее дороги. Есть постоялый двор у северного привала, возле старого водосброса. До Ровеля оттуда почти два дня.

Реван побледнел.

— Мне сказали, что это Ровель.

— И ты поверил?

— Я пришёл ночью. Меня привезли в закрытой повозке с другими работниками. Откуда мне знать?

Эля услышала важное слово.

— С другими?

— Пятеро. Может, шестеро. Нас высаживали по одному. Никого не видел после.

— И тебя не удивило, что работникам нельзя видеть дорогу?

Реван сжал шапку.

— Когда три дня не ел, удивляешься после задатка.

Эля промолчала. Мир предлагал бедным достаточно подозрительных работ, чтобы осторожность стала роскошью.

— Что ты должен был сделать в городе?

— Поставить телегу у весов. Не открывать. Дождаться человека с белой монетой и отдать поводья.

— А если груз задержат?

Он посмотрел на дверь.

— Уйти.

— Только?

— Только уйти.

Ложь была маленькой. Она пряталась не в голосе, а в том, как его большой палец нашёл край шапки и начал тереть одно место.

— Реван, — сказала Эля. — Вчера ты смотрел на ворота до того, как телегу задержали. Ты уже знал, что будешь уходить.

— Я боялся купца.

— Купец хотел пошлину вернуть. Ты боялся кого-то, кто не стоял во дворе.

Он молчал.

Аскар положил на стол обрывок чёрной нити. Не бусину — только нить.

— Это было на грузе?

Реван отшатнулся так резко, что стул скрипнул.

— Нет.

— Теперь верю, — сказал Аскар.

— Я не знаю, что это.

— Но знаешь, чего от неё ждать.

Реван закрыл лицо руками. Писцы перестали двигать перьями.

— Мне велели сжечь бумаги, — произнёс он наконец. — Если пломбу снимут до передачи. Под сиденьем был пузырёк с маслом и кремень. Я выбросил их, когда вошёл в очередь. Не смог. Там вокруг люди, лошади. Я думал, сгорит телега, а загорится весь двор.

— Кто велел?

— Мужчина с монетой.

— Что он сказал про нить?

— Что человек на рынке узнает её. Лавка возле красильщиков. На вывеске три иглы. Он даст мне ещё деньги и выведет из города.

Эля посмотрела на писцов.

— Записали?

Оба кивнули.

— Теперь запишите отдельно: Реван Тосс добровольно согласился показать лавку и дать свидетельство при городской мере.

— Я не соглашался идти, — сказал возчик.

— Тогда останешься здесь, а лавку найдём без тебя. Но человек с белой монетой решит, что ты уже всё рассказал.

Он посмотрел на деревянную решётку. За ней дождь полосовал двор.

— Здесь меня защитят?

Старший писец отсутствовал, стража менялась каждые четыре часа, а на двери не было замка. Эля не стала обещать удобную ложь.

— Здесь твоё имя записано у трёх людей. Это лучше, чем быть неизвестным телом за дамбой. Но защитить тебя получится, только если мы поймём, от кого.

Реван долго смотрел на неё.

— Я покажу лавку.

Лисса закончила запись и посыпала чернила песком.

— Поставьте знак здесь и здесь.

— Я не умею писать.

— Поэтому знак. Любой, которым сможете подтвердить своё решение ещё раз.

Он нарисовал кривой треугольник.

Эля смотрела, как писцы добавляют свои подписи. Нить на столе оставалась просто вещью. Но вокруг неё впервые появились имена, время и добровольно данное свидетельство.

Прошлое больше не было единственным доказательством.

◆

Лавка трёх игл стояла там, где обещал Реван: в красильном ряду, между чанами с синей корой и навесом, под которым сушилась ткань цвета старой крови. Дождь делал краски ярче. Вода стекала с полотнищ синими, жёлтыми и багровыми нитями, смешивалась в канаве и уходила к реке мутной радугой.

Ревана переодели в плащ без знаков и оставили в крытой повозке напротив. С ним сидели Лисса и один из писцов. Эля сперва возражала против присутствия девочки, но Лисса напомнила, что именно её почерк подтверждает добровольное свидетельство. Аскар добавил, что повозка безопаснее открытого ряда. После этого Эля возражала уже молча.

На вывеске лавки действительно были три иглы, вбитые в деревянный круг. Хозяин торговал шнурами, нитями для парусов, тонкими ремешками и крашеными лентами. Он был круглым мужчиной с тщательно подстриженной бородой и пальцами, испещрёнными уколами.

— Чёрная промасленная нить? — переспросил он. — Для обуви берут льняную, для тетивы конопляную. Промасленную можно положить в шов лодки, но чёрная краска там ни к чему.

Эля положила обрывок на прилавок.

Торговец не коснулся его. Взгляд метнулся к двери, потом к задней занавеси.

— Не моя.

— Я не спрашивала, твоя ли.

— Тогда зачем пришла?

— Реван сказал, что человек с белой монетой велел показать её здесь.

При упоминании имени торговец побледнел. Он убрал с прилавка руки и вытер ладони о передник.

— Не знаю никакого Ревана.

Аскар рассматривал мотки на стене. Не вмешиваясь, снял один, провёл нить между пальцами и вернул точно на прежнее место.

— У тебя на нижней полке такой же масляный состав, — сказал он. — Только нити светлые.

— Состав обычный.

— Значит, чёрную делал кто-то, кто знает твою работу.

— Полгорода знает мою работу.

— И много людей велят возчикам приходить к твоей вывеске?

Торговец посмотрел на Элю.

— Уходите.

— Дай имя, и уйдём.

— У меня семья.