Город без Ангелов

И она доверилась ему. Позволила взять верх над собственными разумом и гордостью. В волнении и страхе скомкала простыню, когда сильные руки закинули стройные ноги на мужскую поясницу, из-за чего тела стали ещё ближе друг к другу. Взгляд Ханны скользнул по голому телу, она издала тяжёлый, глубокий вздох, отвернулась в сторону окна, надеясь пережить весь ужас как можно скорее.

Как назло, всё вокруг остановилось. Перестали тихо тикать часы. Лёгкий ветерок больше не проникал в спальню сквозь приоткрытое окно, не колыхал занавески. Не двигалась и Ханна, замерло её взволнованное дыхание.

Виктор легонько двинулся вперёд – и сразу же уловил жалобный всхлип, увидел, как веки крепко зажмурились, губы поджались. На дрожащих ресницах сверкнули капли. Пальцы сильнее вцепились в белую ткань, костяшки побелели. Пущая нежность овладела Соболевым, и он ласково провёл кончиком носа вверх по чужому, тепло дыхнул в переносицу.

– Дыши.

Она послушно вобрала как можно больше воздуха, из-за чего грудь заметно поднялась и через несколько секунд опустилась. Разомкнула слипшиеся ресницы, взглянула на него сквозь тонкую пелену слёз, которые всё никак не прекращали скапливаться в глазах.

В её взгляде было всё: боль и страх, нежелание и доверие. И это дурманило Виктора. Но он держался, и его руки – одна обхватила талию, другая вжалась в матрас – дрожали в нетерпении. Не хотел рушить её доверие. Внушить ей совсем другое, заставить думать по-другому.

Так, как будет угодно ему.

Он целовал её шею и плечи, ключицы и грудь, обжигая губами, дыханием и интимными фразами. Она вилась под ним, забывая про боль. Но невозможно было забыть, чтосейчас происходит.

Он двигался медленно, растягивая удовольствие и унижение. Он умело игрался с ней и её сознанием, подчинял не указами и грубостью, а комплиментами и нежностью.

"Он прижимал сигарету к спине, только когда я не держала осанку. Оставленными на коже синяками, колкими словами разбил розовые очки, показал мне настоящий мир. Он вывел меня из этой бедности и бесславия. Доказал, что добиться успеха можно не через постель. А то, что происходит сейчас... другое. Он действительно желает мне добра..."

– Виктор Андреевич...

Горячая ладонь легла на шею, ощутила, как бешено пульсирует сонная артерия. Их дыхание слилось воедино.

– Позови меня по имени.

– Виктор, – его имя прозвучало, как настоящая мольба. Безнадёжная и искренняя, – я хочу, хочу...

– Что ты хочешь, моя мадонна? – Он, желая признания, нарочно замедлился. Виктор двигался до боли медленно, едва не доводя до отчаяния.

Ханна не ответила, лишь пальцы скользнули чуть выше, к затылку. Она приподнимается и целует. Сама. Неглубоко и ласково, но дурманяще. И Соболев поддаётся её негласной просьбе. Опрокидывает обратно, целует уже настойчиво и жадно, вдавливает в постель.

Отдалённая боль и услада стали единым целым. Познавшие друг друга тела сплетались, поддавались навстречу, прижимались, дрожали вместе, разделяли на постели лёгкий цветочный и густой амбровый ароматы. Пальцы сминали кожу, ногти оставляли обрывистые, хаотичные розовеющие полосы.

Виктор прохрипел в покрывшуюся следами страсти шейку, оставив на ней последний мокрый поцелуй. Их тела, трясущиеся в избытке чувств, были всё ещё близки и только через долгие секунды, когда оба задыхались, разлучились.

Соболев рухнул рядом, прикрыв глаза и пытаясь отдышаться. Ханна была почти бесшумна, лишь молча, едва слышимо приходя в себя, смотрела в потолок сквозь сотни точек, бегающих перед глазами. Чувство непринятия никуда не делось, лишь на время заглушилось под такими очаровывающими ласками. В горле вновь что-то сжалось, предупреждая, что вот-вот хлынут слёзы.

Она приподнялась, села, что далось тяжело, так как тело и разум до сих пор не отошли от произошедшего. Лёгкая боль и приятная слабость напомнили о себе.

– Ну куда же ты? – Виктор вытянул руку, уцепился за запястье, на котором глухо заныл синяк, некогда оставленный его крепкой хваткой. Сейчас же она была совсем невесома, а голос его елейный. – Останься на ночь.

– Мне нужно в душ.

– Мне тоже.

– Виктор, – его имя обожгло язык и осталось горьким послевкусием, – я хочу побыть одна.

Раздался непонятный смешок. Не то разочарованный, не то понимающий. Соболев поднялся с кровати, накинул на хрупкие плечи свой пиджак. Как это было вечером. Сам надел рубашку и застегнул на несколько нижних пуговиц, порылся в своём чёрном кожаном портфеле, выудил оттуда портсигар и зажигалку. В ночном мраке всколыхнулся огонёк пламени, зажёг сигарету. С распахнутой дверью на балкон в комнату ворвался освежающий ветер, и тогда тонкая нить едкого дыма едва донеслась до девичьего нюха, из-за чего пришлось невольно поморщиться.

Ханну поразил резкий холод в действиях Соболева. Она помнила лишь его бережные прикосновения, убаюкивающий шёпот. А сейчас её пробило до дрожи. Не найдя лучшего варианта, кроме как пробубнить неловкое «Спасибо», она скользнула в ближайшую дверь, которая вела в ванную комнату прямиком из спальни, и только тогда поняла, что ноги трясутся, а по щекам текут слёзы.

Больше на неё не смотрела в зеркале шикарная девушка с аккуратными локонами, умелым макияжем и прекрасной улыбкой. Лишь возжеланная, обруганная танцовщица бурлеска, продавшая свою честь за успех. С растрёпанными волосами, со стёртой помадой, потёкшей тушью, смазанными малиновыми поцелуями и пунцовыми следами.

Больше не невинна. Ничуть не лучше актрис, которых осуждала за то, каким именно способом они исполнили свою мечту.

Соблазнительная, испорченная, грязная. Так низко, так пошло.

III

Девушку окружал лишь туман. Едва ли что-то долетало до слуха. Каждое движение было выполнено инстинктивно в ответ на строгий наказ хореографа. Безо всякого раздумья пальцы защёлкивали застёжку на новом сияющем бюстгальтере для будущего выступления. Тряслись руки, держащие веер из алых перьев; едва сорвался с губ тихий скулёж, когда тонкая указка стукнула о запястье, повелевая держать планку. Грубые слова не были уловлены разбитым сознанием.

Всё было мутно. Силуэты, декорации, костюмы сливались в пятна; музыка, голоса, стук каблуков лишь порождали гудение в ушах. Так пусто было на душе, и лишь сдавленность в горле напоминала девушке о том, что она всё ещё жива. Вернее, продолжает существовать.

Даже после того, чтопроизошло. Даже после того, как покорилась. Отдалась. Оправдала.

Её взгляд лишь на пару секунд остановился на посетившем репетицию Николае. Он подозвал к себе хореографа, обмолвился с ним несколькими словами. И было в его лице и глазах нечто зацепившее. Подтекст, который Ханна так и не смогла разгадать; она даже едва ли заметила, что после короткого разговора работник клуба стал чуть более ласков с ней и что Клинов следил за каждым её движением. Без пошлости и даже любопытства. С некоторым беспокойством. Будто он не только знал, чтопроизошло той ночью, но и чувствовал её страх, стыд, ненависть к себе же.

И вновь взгляд прикован к зеркалу в персональной гримёрной. Лёгкий, естественный макияж. Волосы, собранные в чуть растрепавшийся пучок. Маленькие серёжки – не серебро, бижутерия. Скромное платье, ночью соскользнувшее с плеч и упавшее на пол в чужой спальне.

Лицо без прежней лучезарной улыбки. Пустота, неведомое отчаяние в глазах. Непонимание, как жить дальше, как мириться с произошедшим. Как простить себя за то, что позволила.

Хотелось дать волю эмоциям, но все слёзы были выплаканы минувшей ночью, когда горячая грудь прижалась к голым лопаткам, из-за чего холодная дрожь пробила всё тело сильнее. Когда мужские руки вытянулись вперёд, загребли в осторожные объятия, а пальцы сомкнулись вокруг трясущихся ладоней. Тёплое дыхание щекотало шею и затылок; порой доносилось едва различимое, совсем тихое сопение. А она не спала. Плакала. Бесшумно и долго. От всё никак не утихающей лёгкой боли. От пережитого ужаса. От чувства злости на себя.

Ничто не разрушало ночное молчание, лишь слёзы безостановочно текли по щекам, щипая покрасневшие глаза и нежную кожу. Безмятежный сон завладел девушкой, только когда мокрые дорожки сверкнули огоньком февральского рассвета.

Деликатный стук в дверь заставил вздрогнуть, инстинктивно зажать на пару секунд большим и указательным пальцами переносицу и шмыгнуть, прогоняя прочь давление в глазах, и только после этого удалось подняться со стула, на дрожащих ногах пройти к двери, отпереть.

– В следующий раз спрашивай, кто стучит.

Ханна, не успев ни о чём подумать, покорно отступила назад, когда Виктор настойчиво протиснулся в ярко освещённую гримёрную. Медленно прошёл от одной стены к противоположной, проводя ладонью по попадавшимся поверхностям.

– Что это за дрянь? – Пальцы коснулись палетки, раскрыли стеклянную крышку.

– Тени, – танцовщица до такой степени растерялась, что даже не закрыла дверь обратно, а голос дрогнул.

– Я знаю, что тени. – Подушечка среднего пальца оставила на тыльной стороне ладони мерцающий красный след. – Фирма дрянь.

С тихим стуком захлопнулась крышка – и сразу после этого раздался треск: палетка упала в мусорное ведро и разбилась. Только тогда девушка сделала пару шагов вперёд, просипев короткое «Виктор Андреевич», но он перегородил ей путь ко столу вытянутой рукой.

– Это низко – танцовщице в клубе самого Николая Александровича пользоваться дешёвкой. – Взгляд едва коснулся помады и туши, как и те оказались рядом с палеткой, из-за чего в горле Ханны встала пущая тяжесть. – Я не хочу открывать твой ящик и видеть там прочее барахло. Сама выкинешь.

– Но... – хотелось сказать, что когда-то на это уходили едва не последние деньги, но язык не повернулся. Больше она не позволит себе так унижаться.

– Не бубни. – Мужчина опёрся поясницей о стол. – Лучше собирайся, по магазинам прогуляемся.

– Виктор Андреевич, – было стыдно. Настолько, что слова кололи изнутри, – я не могу позволить себе это.

– Во-первых, – одна его рука неожиданно сжала стройную талию, другая обхватила плечо, из-за чего раздался шумный вздох, – просто Виктор.

Он был до неприличия близко; Ханне показалось, что его губы вот-вот накроют её. Она уже смиренно прикрыла глаза, как вдруг ощутила горячее дыхание на своём виске. Показалось, что Виктор коротко, совсем тихо усмехнулся.

– Во-вторых, если я настоял, значит, за мой счёт.

Ханна почувствовала, как к щекам прихлынуло тепло. Она боялась покраснеть прямо сейчас, в его руках. Нельзя. И без того всё это низко.

Но льнуть к нему, его тёплому телу, настойчивым прикосновениям и ласковым словам хотелось сильнее. Казалось, они затмевали скудные остатки её гордости, растворившейся с уходом в зрелищный, вульгарный бурлеск.

– Я не могу принять это, – слова были прошёптаны на блаженном выдохе, и она невольно чуть задрала голову, когда дыхание коснулось шеи. Ожидала поцелуй, но не получила, из-за чего ноги чуть дрогнули в нетерпении.

– Считай, что я пригласил тебя на свидание.

Та поперхнулась, а щёки всё-таки покрылись румянцем. Между тем руки настойчивее сжали кожу сквозь ткань светлого платья, а кончик носа блуждал по шее, собирая в единое созвездие замаскированные пудрой следы страсти, оставшиеся с минувшей ночи.

Ханне на пару мгновений показалось, что пол рухнул. Сердце затрепетало чаще, а дыхание сбилось в край. Этот мужчина был слишком непредсказуем, и контраст его действий обжигал болезненно и приятно одновременно. Рядом с ним разум растворялся. Отвращение к себе и гордость забывались мгновенно.

Она не понимала, что это было такое – голос затрепетавшего сердца или изнывание сломанного рассудка. Одно она знала точно: он умел покорять, подчинять, заставлять чувствовать. Былая пустота растворилась, смешалась со стыдом и честью, агонией и наслаждением. Такое позволяло ощущать себя наконец-то живой.

– Своеобразное свидание, знаешь ли, – её голос оборвался, когда тёплые губы оставили поцелуй на бешено пульсирующей сонной артерии.

– Не переживай, вечером будет куда интереснее. – Его губы поднялись к лицу девушки вновь, чуть не сомкнулись с чужими – и Виктор окончательно отпрянул, оставив танцовщицу без хватки и ожидаемого поцелуя. – А пока собирайся. Буду ждать на улице.

После его слов в коридоре послышался наскоро отдаляющийся стук женских каблуков. Подслушивали.

Один лишь брошенный на стенд с дорогими косметическими средствами любопытный взгляд – и сотрудница магазина, выслушивая указания Виктора, с предоброй улыбкой кивала, охотно рекомендовала разнообразные товары. Подбивала купить всё больше и больше, а Соболев с ответной улыбкой велел нести всё на кассу. Только Ханна чувствовала себя до жути неловко, с каждой минутой лишь нервнее сжимала чужой локоть, то и дело нашёптывая: «Хватит, Виктор, больше не нужно».

Совсем провалиться сквозь землю захотелось от даже не предложения, а наказа заглянуть в пару-тройку бутиков. Она складывала ладони, укрытые шёлковыми перчатками, на животе, неловко поворачивалась то одним боком, то другим, демонстрируя очередное платье; он всплёскивал руками, не без восторга восклицая:

– На сцене иначе себя вела! – Затем руки соскальзывали в карманы пиджака, он наклонял голову чуть набок, детально изучая каждый новый образ. – Где же та бесстыдная танцовщица, приковавшая к себе всё внимание с самого дебюта?

Взгляд устремился в пустоту. Краска не прилилась к щекам – напротив, лицо только побледнело, а к глотке подобрался ком. Стыд. Омерзение. Разочарование.

– Гляди, так и потухнешь совсем, только-только взойдя на звёздное небо. – Виктор бросил девушке белую горжетку, и та ахнула от неожиданности, однако ловко поймала мягкий аксессуар. – Примерь-ка.

Ханна покорно развернулась обратно к зеркалу, небрежно накинула мех на шею. Повернулась боком, из-за чего шпильки в очередной раз стукнули о пол. Посмотрела на свою талию, идеально подчёркнутую чёрным облегающим платьем с вырезом едва не до бедра. Чуть опустила пушистую накидку, забросила на одно плечо, обвила вокруг другого. Сложила на животе ладони, укрытые длинными чёрными перчатками, – и уголки её губ невольно приподнялись. Контраст оказался беспроигрышным вариантом, и Виктор, осознав свою победу, улыбнулся.

– Совсем другое дело. Хоть в Голливуде сниматься.

Знал, на что надавить, заставив поперхнуться от так и не унявшегося гадкого чувства сдавленности в горле. Внушить, что желанного исхода ни за что не могло быть. Что это было лишь отдалённой мечтой о чистой славе, взамен которой была куплена грязная за слишкомдорогую цену.

– Виктор, давай начистоту, – танцовщица попыталась говорить чётко и уверенно, будто тому могли помочь скрещённые на груди руки. – Почему мы здесь? К чему эти бутики, брендовые одежды? Вечернее платье и дорогой парфюм, в конце концов?

"Показывает этим мою цену? Люксовое тряпьё и аромат – то, за что меня можно купить?"

К глазам подло подбирались слёзы, однако Ханна, уведя взгляд в сторону, проморгалась, отгоняя прочь влажную пелену.

Не церемонясь, Виктор сделал пару шагов вперёд – так, что обернувшаяся девушка попятилась бы назад, если бы за спиной не было зеркала во весь рост.

– Николай Александрович сегодня устраивает светский вечер в своей вилле. – В глазах девушки так и читалось непонимание, потому Виктор пояснил: – Не волнуйся, выступать не будешь. Пойдёшь со мной. Мы с Николаем Александровичем уже всё согласовали.

«Всё решается за меня. Без меня. Такова она – жизнь звёзд?» – чтобы не заплакать или не нагрубить, пришлось укусить нижнюю губу до боли и опустить взгляд вниз.

Лос-Анджелес, яркий, великолепный город в мечтах ещё совсем юной девочки, бежавшей прочь от войны за славой и успехом кинозвезды, медленно потухал; сейчас же он рухнул. Стал городом осколков сладостных, но несбыточных грёз. Городом притворства и боли. Местом, где голос и волю имеет только сильнейший, остальные же вынуждены подчиняться, пресмыкаться.

– Только не вздумай так же опускать взгляд на публике. Никто не переносит мрачность на лице. – Пальцы мужчины сомкнулись на тонком подбородке, подняли его, заставляя девушку посмотреть прямо в почти чёрные глаза. – Это уже не в моде. Всем по нраву улыбка.

От его слов вдоль по позвоночнику пробежался мерзкий холод. Она покорно выдавила улыбку сквозь унижение и сдержанные слёзы.

Шумно. Мало воздуха. Безысходно – настолько, что мужской локоть стал единственной верной опорой сейчас. От выдавленной улыбки становилось тошно, от амбре дорогих парфюмов кружилась голова. Никогда роскошная вилла не казалась Ханне местом, в котором становилось настолько дурно.

Лица сливались воедино, многие имена забывались тут же. Она терялась среди множества киношников и бизнесменов и, скрывая сдавленность в горле за приветливой улыбкой, всё льнула к Виктору в ответ на слова других гостей о том, что из них вышла прекрасная пара. А он оставлял невесомый поцелуй на оголённом изгибе шеи и плеча и сильнее сжимал кожу на талии девушки сквозь недавно купленное чёрное платье. По-собственнически.

Одно знакомство сменяло другое. Непрошеные прикосновения напоминали обо всех ужасах минувшей ночи. Сплетня за сплетней сливались в единый гул.

Вместо улыбок и комплиментов всюду мерещились насмешки. Ханне казалось, будто каждый гость точно знал о произошедшем. Будто Виктор рассказал всё: о слезах и мольбах, о том, до чего же она жалка и вместе с тем желанна. О том, как за одну лишь ночь святая стала обесчещенной.

Всё-таки осмелившись сказать о необходимости припудрить нос, танцовщица смогла ускользнуть из эпицентра роскошного вечера и юркнуть на улицу, перед этим ненароком услыхав очередную нелестную речь, от которой, казалось, вот-вот стошнит:

– Поговаривают, мистер Соболев держит дом моды лишь для галочки, даже не управляет им – сутенёры и без дополнительного заработка в золоте купаются! – едва рассекающий гомон громкий шёпот из уст вульгарно одетой дамы казался змеиным шипением.

– Я слышала, что он даже своими проститутками не брезговал! – воодушевлённо проверещала её подруга и, пустив короткий смешок, приложила подушечки пальцев к губам.

Лёгкая вечерняя прохлада и поздний ветерок не освежили, не развеяли осадок. Появилось странное, неконтролируемое желание закурить, пусть танцовщицу всегда воротило от едкого запаха дыма. Пообещав себе попросить сигарету у кого бы то ни было, но, как назло, никого не обнаружив на террасе, Ханна сложила руки на гипсовых перилах и облокотилась, чуть свесившись вниз и уставившись на отражение звёзд в длинном бассейне.

Минуты текли, но досада не отступала. Лишь мелкая рябь покрывала водную гладь, когда бриз пытался нашептать слова успокоения. Ощутив привкус железа, девушка мысленно ругнулась, слизала капли крови, протёрла губы друг о друга и сделала глубокий вдох, запрещая себе кусать нежную кожу вновь. Хотелось, чтобы стало хоть как-то легче.

– Необычное место, чтобы припудрить нос.

Девушка от неожиданности едва не взвизгнула и обернулась, постаралась натянуть на лицо маску невозмутимости.

– Мне казалось, мужчины из высшего общества знают, что девушка отходит не припудриться.

– Для чего же тогда?

Он играл с ней, но эта игра напоминала хождение по тонкому льду. Медленную, непринуждённую охоту, исход которой предсказуем. Скользнувшая к талии ладонь так и демонстрировала, что Ханна загнана в ловушку, единственный способ выбраться из которой – правильно подбирать слова.

– Чтобы не наделать и не наговорить глупостей.

Свободная рука мгновенно ухватилась за подбородок. Некрепко, но угрожающе. Ханна пошатнулась от такого и едва бы устояла на ногах, если бы пальцы не сжали талию и не подпихнули тело навстречу, прижимая живот к животу.

– Расскажи мне всё.

Его голос был абсолютно спокоен, но от этого стало не по себе. Его безэмоциональный тон напоминал приказ, ослушаться который невозможно. Который необходимо выполнить сквозь смущение и страх.

– Я слышала сплетни. Люди шепчутся о твоём образе жизни. – Она старалась увести взгляд в сторону, но Виктор нарочно держал верно, ловя каждый блеск испуга в глазах и каждый взволнованный стук сердца. – Я боюсь, что они видят во мне лишь способ покончить со слухами о твоих связях с... разнымидамами.

– Сплетни на то и сплетни, чтобы распускать их за спинами эталонов, лишь бы хоть как-то сравнять себя с ними. Лишь бы не ударить в грязь лицом.

Пальцы вцепились в нежную кожу сильнее – настолько, что челюсть заныла и пришлось обронить короткий, жалобный скулёж, невольно ухватиться за крепкое запястье в безуспешной попытке оттащить мужскую руку. Дыхание перехватило от паники и осознания собственной беспомощности.

– Но ты ведь не глупенькая, чтобы верить каким-то слухам и бояться, что подумают о нас?

Его улыбка под приглушённым светом, пробивающимся сквозь панорамные окна, казалась безумной. Ханна проморгалась, отгоняя прочь пугающее наваждение – и увидела лишь неудачную игру теней и света. Улыбнулась – ласково, тепло, почти позабыв о том, что челюсть едва не сводило от давления. Легонько, насколько позволяла чужая хватка, мотнула головой.

– Вот и правильно. – Пальцы Виктора разомлели, и девушка отпрянула немного назад, дрожащей кистью протирая чуть покрасневшую кожу, на которой осталось несколько невзрачных следов от коротких ногтей. – Каждый думает друг о друге, что врагу не пожелаешь. Но они нам улыбаются и говорят комплименты – и это главное, запомни.

Ханне всё казалось, что за ними следят в упор, стоя прямо напротив стеклянной двери, ведущей на террасу. Почему-то мысли посетил хрупкий силуэт, окутанный дымкой от сигареты, вставленной в длинный мундштук. Новая волна короткой тревоги накрыла всё тело, заставила содрогнуться и перевести взгляд в сторону виллы, но там никого не было. Захотелось списать всё на недавнее разочарование и прохладу ветра.

Лос-Анджелес был городом фальшивых улыбок. Городом грязи, пороков и грехов, скрывающихся за яркой оболочкой роскоши, славы и восторга.

Городом, в котором царили лицемерие и ложь.

IV

Дни стали точной копией друг друга: утренние и дневные репетиции, вечерние выступления или мероприятия, ночные мгновения уединения. Страх и едва сдержанные слёзы, желание и наслаждение – такая бурная смесь дурманила, растворялась в ласковых стонах и голодных прикосновениях.

День. Одного лишь появления на роскошном вечере Клинова в обществе Соболева хватило, чтобы вызвать море смешанных эмоций у публики. Танцовщицы переглядывались и перешёптывались, когда на репетицию приходила Ханна. От неё оставался шлейф нового, теперь же дорогого парфюма. Хореограф относился к ней бережнее и уже не столь скупался на похвалу.

Ранний вечер. Припудрены бледные синяки и розоватые отметины, волосы накручены на бигуди, от яркого запаха красного лака появляется желание чихнуть. Пальцы осторожно, дабы не смазать яркий маникюр, листают очередной модный журнал; голые ноги, выглядывающие из-под короткого шёлкового пеньюара нежно-розового цвета, болтаются в воздухе в такт джазовой мелодии с излюбленной пластинки.

Раскрывается дверь – Ханна, заинтересованная новой брендовой коллекцией, даже не поднимает взгляд. Виктор не мог не усмехнуться, увидев всюду валяющиеся средства для ухода за кожей, косметику, ожерелья и бусы, не подошедшие бигуди. Поначалу такой дамский беспорядок выводил из себя, но после стал казаться лишь безобидной и вместе с тем забавной игрой.

Ей же всё равно. Её не привлекают улыбки и комплименты, аплодисменты и восторг. Её радуют одни лишь ювелирные изделия да дорогая одежда, которые совсем недавно не могла позволить. Она находит утешение в пластинках. Наконец-то полноценный сон, благодаря которому вечная тревога и постоянная усталость спадают.

Это лучше, чем минувшие месяцы изнурительных стараний за скудную плату и отсутствие какого-либо веса в обществе.

– Что-то интересное нашла?

Только тогда Ханна оторвала взгляд от глянцевой страницы и обратила внимание на Виктора. Она смотрела на него совсем пусто, равнодушно, хоть и сверкнула в её тёмных глазах искорка кокетства.

– Хочу вот это платье. – Подушечки её пальцев очертили стройную фигуру модели, скользнули по контуру белого платья с утончённым шлейфом, глубоким вырезом и подчёркнутой грудью, после же самый кончик ноготка осторожно ткнул на жемчужное украшение на шее девушки с фотографии. – И такое ожерелье.

– У тебя же есть похожие бусы и молочное платье почти такого же фасона.

В его голосе не было ни единой нотки упрёка или недовольства. Лишь игра, которой Ханна охотно поддалась. Выгнулась, присев на колени и едва не смяв шёлковую простыню, подняла руки вверх и потянулась. Спина затекла, а долго упиравшиеся в матрас локти порумянили.

– Вик, ты не понимаешь, это платье совсем другое, – тон её растянутый, кажется скучающим, – а мои ожерелья к нему не так подходят, как это.