Тюльпаны зацветут весной

В начале девятнадцатого века в село Жеребец были переселены несколько десятков семей государственных крестьян из Полтавской губернии. К сороковым годам уже 10 тысяч десятин земли вокруг села были переданы офицерам и чиновникам, пожелавшим осесть в сём благословенном месте после выхода в отставку. В те же годы в окрестностях поселилось немало однодворцев и «чиншевой» шляхты, которые тоже получали земельные наделы. Значительная часть земли была отдана правительством государственным крестьянам. К югу от села, в сторону Мелитополя – свободные земли заполнили многочисленные немецкие колонии, а на восток от Гуляйполя степь пестрела еврейскими хуторами.

По первому переделу земли, который состоялся в селе в 1862 году, на каждую ревизскую душу пришлось по 8,5 десятин земли. Второй передел 1870 года проводился уже не по ревизским душам, а на всё мужское население села. И вышло тогда на одного человека по 4,4 десятины пахотной и 0,16 десятины приусадебной земли. С 1891 года крестьяне перешли на подворно-наследственное владение землёй. Подворными считались хозяйства, в которых были мужчины, внесённые в регистрационные списки до 1870 года. Им нарезали по 5 десятин земли. Мужчины, родившиеся после 1870 года, не имели права на подворный надел, и получали только по одной десятине. Последующий передел 1897 года сократил эту долю до 0,75 десятины.

Жители села, как и все государственные крестьяне, за пользование казёнными землями платили подушную и оброчную подати, отбывали рекрутскую повинность, заменённую 1874 году всеобщей воинской обязанностью.

Четыре раза в год в селе Жеребец проводились ярмарки, на которых торговали мануфактурой, бакалейными и промышленными товарами, сельским инвентарём, хлебом, скотом, лошадьми, товарами гончарного и кожевенного промысла.

В этом самом селе, в предпоследнюю зиму уходящего девятнадцатого века, родился у Терентия Тимофеевича Полынина шестой ребёнок. При совершении обряда крещения в сельской церкви Святого Николая с младенцем, наречённым Василием, случился конфуз, впрочем, не такой уж и редкий в подобной ситуации. Когда батюшка окунул младенца в купель, невинное дитя, от неожиданности, пустило струю, ответно окропив своего крестителя.

В десять лет Василий пошёл учиться в земскую школу, но было то учение недолгим. Через два года, испытывая нужду в прокормлении большой, в шестнадцать человек, семьи, отец забрал сына из школы и отдал в подпаски к зажиточному хозяину, у которого три последующих года Василий пас телят, возил на быках сено, прибирал в скотниках и на базу. Старшие братья Василия – Петро и Павел, батрачили в соседнем немецком хуторе Блюменфельд, оттого виделись редко, по большей части зимой. Дома с отцом работал самый старший из сыновей – Степан, уже отслуживший свою службу и женившийся на статной и смуглолицей красавице – Клавдии Болтуновой. Две старшие сестры: Анна и Елена помогали матери по дому, а вечерами собирались с подружками во дворе у соседей, заглядывали в раскрытые окна, из которых доносились голоса собравшихся в хате молодых парней и нарочито громко смеялись, лузгая семечки из принесённых с собой головок подсолнуха.

– Пора дочкам приданое собирать, – всякий раз говаривала мужу Ульяна, когда разговор заходил о детях. – Выросли наши дочки – чисто, невесты. Вскорости, гляди, сваты пожалуют…

– То верно, – соглашался Терентий. – Выросли дивчины, в самую пору входят. А Воскобойников-то старший нашей Анне люб.

– Хороший парень, смирный, работящий – в отца Ивана. Только бы сложилось всё у них.

– И не гляди – сложится. Анна – девка видная, всё при ней. И по дому, и хозяйству всё умеет, и Елена не хуже неё.

Младшая дочь Полина была при матери, училась стряпать, шить, вязать. Самым младшим в семье был сын Филипп.

Довеском к большой семье Терентия Тимофеевича была его вдовая сестра Степанида с двумя дочерьми. Старшая из её дочерей, став молодицей, вышла замуж и переехала к мужу в соседнее село Юрковку, а младшая – Татьяна, ровесница Анны, девичьи посиделки не любила и находилась всё больше при матери.

Реформа

Всё хозяйство Терентия Тимофеевича состояло из восьми десятин земли, двух лошадей и двух коров. Этого было недостаточно, чтобы прокормить большую семью, потому и батрачили старшие сыновья, чтобы помочь отцу сводить концы с концами. Таких хозяйств в селе было четыре сотни дворов, а сотни полторы дворов жили очень бедно, не имели ни земли, ни скотины. И только семьдесят дворов считались зажиточными, владевшими большими земельными наделами, доходившими до ста и более десятин.

Поздней осенью 1906 года, вследствие первого указа царя о праве выхода из общины с наделом земли, собрались на сельском майдане несколько сотен разорившихся крестьян и стали требовать – отобрать землю у богатых и отдать её бедным. Зачинщиков митинга: школьного учителя Ковтуна, бедняков Кислицу и Калениченко арестовали и отправили в Александровскую тюрьму. Между тем, правительство изыскивало меры, чтобы погасить напряжённость в народе. Бывший двадцать четвёртый губернатор Саратовской губернии – первый министр правительства России – Пётр Аркадьевич Столыпин считал, что причина бедственного положения крестьян, а, следовательно, причина их постоянного недовольства кроется в общинной форме владения землёй. Нужно было, во что бы то ни стало, сменить форму собственности на землю.

«Дикая, полуголодная деревня, – говорил Пётр Столыпин, – не привыкшая уважать ни свою, не чужую собственность, не боящаяся, действуя миром, никакой ответственности – всегда будет представлять собой горючий материал, готовый вспыхнуть по каждому поводу».

Вскоре заговорили о земельной реформе. Столыпин предлагал наделять вышедших из общины крестьян отрубами, то есть земельными наделами в 20–30 десятин для ведения единоличного хозяйства. Он твёрдо верил, что это единственно верный путь к благополучию крестьян, но, как доказала жизнь, ошибался.

Равнинный, спокойный и однообразный ландшафт заволжских степей позволял наделять крестьян отрубами, уравнивая всех перед силами природы. В Новороссии ситуация была иная. Неоднородность ландшафта, то есть наличие пониженных и повышенных участков пашни и лугов, создавало большую зависимость урожая от погодных условий. При общинной форме владения землёй эта зависимость выравнивалась за счёт того, что крестьянские наделы (полоски) были разбросаны по разным местам общего поля, как лоскуты большого одеяла. Собранный же воедино отрубной крестьянский надел мог оказаться, как на высокой, так и на низкой земле, что было крайне рискованно. В дождливый год заливало низины, и урожай погибал; в засуху сгорали хлеба на верхних участках. В результате возникало много отказных земель.

Помимо проблемы аграрной в крестьянской среде возникла новая, социальная линия раскола и вражды. Вековые общинные традиции поведения и уклада жизни русского крестьянства не принимали новых форм существования человека в обществе. Общинники боролись с выделенцами всеми возможными способами, начиная от косых взглядов и кончая поджогами. Детей отрубщиков не пускали в школы, молодых не венчали в церкви, запрещали пользоваться колодцами, реками, прудами. В итоге – к 1910 году выход крестьян из общины замедлился. Видя такое торможение в народе, правительство в том же году издало закон об обязательном выходе крестьян из общины.

Зашевелилось крестьянство в центральных областях России и Новороссии. Бедняки продавали остатки своих земельных наделов по тридцати рублей за десятину и освобождались от всех недоимок и податей. В специально созданном Крестьянском банке брали подъёмные ссуды для переезда на новое место жительства, в Переселенческих управлениях получали необходимые документы, приобретали по низким ценам железнодорожные билеты и, загрузившись в вагоны, названные впоследствии «столыпинскими», вмещавшие сорок человек и восемь лошадей, отправлялись на восток – в Поволжье и Сибирь.

Были и такие, что шли своим ходом – впрягали в повозки лошадей, быков и даже коров, катили большие, похожие на арбу, тележки. По тёплому, растрескавшемуся от палящего солнца чернозёму семенили босоногие чумазые дети. Однако не всем крестьянам реформа помогла наладить жизнь. Многие, получившие право выхода из общины, продали свои наделы и, промотав вырученные деньги, пополнили ряды пролетариев, ожидавших своего исторического часа.

Младший брат Терентия, продав свою долю отцова наследства, с первой волной переселенцев отправился в Сибирь, с тех пор от него не было никаких известий. Терентию Тимофеевичу, покинувшему общину зимой одиннадцатого года, в надел досталась отказная земля на лысых холмах за большой и ветвистой Белоглинской балкой. Последовавшие за этим два неурожайных года вконец разорили и без того небогатое хозяйство Полыниных.

А ещё через год массовое переселение на восток безземельных крестьян в селе прекратилось, многие, не найдя счастья в чужих краях, вернулись обратно. Кто-то шёл в батраки, кто-то нанимался в многочисленные мастерские и кузницы, а многие – на построенный перед войной промышленником Заславским машиностроительный завод, выпускавший сельский инвентарь: бороны, плуги, сеялки, косилки-молотилки и телеги. Приезжали на этот завод опрятно одетые немцы из своих экономий, обхаживали, осматривали выпущенную заводом продукцию, приценивались и охотно покупали.

Война

Россия, начавшая свой исторический разбег от реформ Петра, к концу девятнадцатого века сделалась могущественной европейской державой, достигнув лидерства в экономике, научных и культурных сферах. Российский рубль стал главной европейской валютой. Природные богатства России ставили её вне конкуренции среди мировых держав. Это обстоятельство очень беспокоило Англию. Всегда завистливая и коварная, озлобившаяся на весь мир после поражения в Столетней войне, Англия не могла примириться с таким положением вещей и стала подталкивать промышленно развитую, но обделённую ресурсами Германию к войне с Россией. Для Англии такое поведение было не ново: она всегда предпочитала «загребать жар» чужими руками, создавая для этого союзные ей коалиции.

В последний июльский вторник 1914 года началась Русско-германская война, превратившаяся, в скором времени, в мировую.

На волне патриотического подъёма чётко и организованно проходили в селе первые наборы резервистов, у мобилизационных пунктов выстраивались очереди добровольцев. Все были уверены, что война будет короткой и победоносной. Никто не догадывался, что с началом этой войны человечество вступало в новую – долгую и жестокую эпоху противостояния Добра и Зла. Немцы-колонисты, опасаясь погромов, затаились в своих экономиях.

С первым набором был мобилизован и ушёл на войну старший сын Терентия Тимофеевича – Степан. На железнодорожной станции села простился Степан с родителями, братьями, сёстрами и женой Клавдией. Двое малых детей оставались у неё на руках. Вместе со Степаном ушли из села по первому набору ещё восемь сотен молодых мужиков и парней. Никто из них не думал, что война окажется долгой и кровавой, что она поглотит, перемешает их с землёй и грязью в болотах и лесах Литвы, на тоскливых равнинах Польши, лесистых горах враждебной Галиции.

Роковой для России ошибкой было то, что в течение первых месяцев войны, применяя устаревшую тактику широких фронтальных атак, делая упор на храбрость и умелость русских солдат, не учитывая возросшую мощь автоматического огнестрельного оружия и артиллерии противника, она потеряла три четверти своей кадровой армии и офицерского состава. Прямым следствием этих тяжёлых потерь стали усилившиеся к 1917 году брожения в армии, свершение Октябрьского переворота и приход к власти в России большевиков.

Тяготы затяжной войны легли на плечи резервистов и новобранцев. Применение мощных огневых средств заставило пехоту зарываться в землю. Перед новым мощным оружием – пулемётом ещё не было придумано и создано противодействующей силы. Лучшая в мире русская конница утратила свою ударную роль. Артиллерия за день выстреливала предписанную штабом месячную норму снарядов. К концу 1914 года все воюющие стороны стали испытывать снарядный голод. Линия фронта на какое-то время стабилизировалась. В марте 1915 года русские войска овладели крепостью Перемышль, взяв много пленных и артиллерии. В мае, пользуясь бездействием Франции и Англии, немцы собрали в южной Польше новую армию и прорвали фронт. Русская армия стала медленно, но неуклонно отходить на восток. Союзники могли бы помочь России, активизируя свои действия, но не сделали этого…

Тяжёлым был для России 1915 год. Год несбывшихся надежд, как его называли, и тяжёлых поражений. Начавшееся под Горлицей немецкое наступление, к концу лета вышло на линию: Рига – Двинск – Барановичи. Потоки беженцев заполнили города и селения. Остро ощущалась нехватка эшелонов для переброски войск и вывоза раненых. Цены на хлеб поползли вверх. Не было уверенности, что германцев удастся задержать на Днепре. Надвигалась военная катастрофа. Зашевелились, сидевшие до сих пор тихо, немецкие колонисты.

Цели и смысл войны, получившей название «Великой», до вступления в неё Турции, были непонятны широким слоям русского общества, а количество понесённых жертв казались неоправданными. После того, как Турция вступила в войну на стороне Германии, сама собой обозначилась для России заветная стратегическая цель – взятие Константинополя и установление контроля над черноморскими проливами. Необходимость же этой войны, с точки зрения западного мира, как врагов, так и «союзников», состояла в том, чтобы подорвать экономически, ослабить физически и, самое главное, расколоть на составляющие огромную мировую державу, какой была Россия в начале ХХ века.

Для выполнения поставленной западным миром задачи все средства были хороши, и немцы приступили к расшатыванию России изнутри. Ещё в 1914 году в Германии был создан «Комитет освобождения евреев России». Находящийся в эмиграции Ленин в сентябре 1915 года заявил, что в случае своего прихода к власти в России, будет согласен заключить с Германией мир на приемлемых для неё условиях. На создание и подготовку революционных организаций, даже из числа военнопленных, правительство Германии выделило более шестидесяти миллионов марок.

Понимая, что потеря Украины лишит Россию статуса мировой державы, они отфильтровывали из сотен тысяч военнопленных – украинцев, создавали им лучшие условия содержания, лучше кормили и формировали из добровольцев вооружённые подразделения. Так уже весной 1915 года русские войска столкнулись в Карпатах у горы Маковка, с батальоном украинских Сечевых стрельцов.

Летом 1915 года Берлин и Стамбул пообещали автономию Грузии, в августе того же года был сформирован первый финский батальон, а вечно обиженная на Россию Польша с маниакальной настойчивостью мечтала вернуть не только свою утраченную независимость, но и былое величие.

Тогда, в самом тяжком для России году никто не мог себе представить, что борьба с западным миром растянется на десятилетия и даже столетия, что будут в этой войне и горячие, и холодные стадии, что и через сто лет Россия продолжит бороться, отстаивая свою самостоятельность. Принятые тогда решения и состоявшиеся события, предопределили дальнейший ход всего ХХ века. Именно в 1915 году решался главный вопрос: в каком направлении будет идти Россия – к победе или революции? Не приняв радикальных изменений в стратегии войны и не решившись на серьёзные изменения во внутренней политике, Россия избрала в 1915 году путь к революции.

Колонисты

Взойдя на российский престол 1762 году, Екатерина обратилась к своим землякам с призывом – ехать в Россию и заселять свободные южнорусские степи, получая бесплатно земельные наделы. Множество немецких семей из Пруссии, Австрии, Богемии откликнулись на этот призыв.

Для скорейшего освоения безлюдных степей Екатерина дарила свободные земли также русским помещикам, отличившимся генералам и офицерам. Таким образом, в конце 18 века все земли вдоль рек были уже заняты.

В 19 веке колонисты получали от государства по 60 десятин земли на двор. Не умевшие управляться с землёй помещики, продавали свои обширные угодья, а колонисты охотно их покупали. В колониях вся земля, как и в русских поселениях, принадлежала общине. В хуторах земля была частная. Только в отличие от русских общин, у немцев земля не дробилась при каждом переделе, а переходила от отца к старшему сыну. Таким образом, немецкие хозяйства не разорялись, а лишь преумножали своё состояние.

В Жеребецкой волости было два немецких поселения: Екатеринфельд и Розенвейт, неподалёку, по реке Малой Камышеватке находилась экономия Обидинная, по реке Конке вверх по течению стоял хутор Блюменфельд, а всего в Александровском уезде в начале века проживало более семисот немецких семейств, что составляло два процента от общего населения. Из выставляемых каждый год на продажу помещичьих земель, немцами скупалось больше половины, что вызывало недовольство местного населения.

В конце 1914 года в Государственной Думе уже шли разговоры о конфискации земли у немецких колонистов и передаче её русским крестьянам. Издавались книги и листовки с антинемецким содержанием. Министерством внутренних дел по всем губерниям был разослан циркуляр о переименовании немецких названий селений на русские. С февраля 1915 года на Дону начался процесс отчуждения земель у немцев, весной он охватил весь юг России. В сельской местности распространились самовольные захваты земли, грабежи и поджоги.

Министр внутренних дел Хвостов требовал передачи земель, отобранных у немцев, в Крестьянский банк для награждения ею русских офицеров и солдат. В Новороссии имели место факты массового лишения собственности немецких колонистов.

В начале февраля 1915 года Думой был принят закон «О землевладении и землепользовании некоторых разрядов, состоящих в Русском подданстве германских выходцев». В соответствие с этим законом, уже летом были выселены все немцы, проживавшие западнее Днепра. Ждали своей очереди и левобережные колонисты.

Решение

Терентий Полынин вместе со своим соседом Иваном Воскобойниковым уже дважды ездили в Александровск, в администрацию уезда – узнавать: скоро ли будут раздавать немецкие земли, и какова будет норма. В Переселенческом управлении им посоветовали не дожидаться, пока подойдёт очередь Александровских экономий, тем более что земля, скорее всего, отойдёт банку, и её придётся выкупать. Озадаченным ходокам предложили ехать в Поволжье, в Новоузенский или Николаевские уезды, где тоже было много немецких поселений, ожидающих своей участи, но земля там самая дешёвая в России. Предусматривались и льготы для переселенцев: освобождение на пять лет от налогов, прощение всех недоимок, предоставление беспроцентной ссуды на 100–400 рублей для обустройства на новом месте.

Вернувшись домой, ходоки поведали своим соседям всё то, что они услышали и узнали в уезде. На следующий день на площади у церкви собрался стихийный сход, народ долго обсуждал предложение уездной администрации, взвешивая все «за» и «против», приводя обстоятельные и, казавшиеся важными, доводы. Одни возлагали на переезд большие надежды, видя в нём единственный выход из бедственного положения, другие, махнув рукой, расходились по домам.

Тяжело принималось решение.

Даже ночью, выйдя из душной хаты во двор, Терентий долго прислушивался к усыпляющему стрекотанию сверчков и редкой перекличке собак, доносившейся с дальних концов села. Внимательно, будто в первый раз, разглядывал он Божью дорогу на звёздном небе, веками сопровождавшую чумацкие тракты. Почему-то вспомнилось детство, весёлая рыбная ловля в тогда ещё полноводной речке Жеребец, вспомнились молодые отец и мать.

Взгляд Терентия устремился на запад – туда, где под чёрным небосводом затаилось во тьме соседнее село Юрковка. В иные ночи его белые хаты в отражённом холодном свете луны, представляли собою причудливые нагромождения огромных каменных блоков, покрывавшие весь левый берег Конки. Вспомнилась давняя вражда между сёлами, существовавшая с незапамятных времён и казавшаяся ему теперь глупой забавой мирного времени. В основе многолетней вражды было то обстоятельство, что население Юрковки сплошь состояло из малороссов, а в Жеребце, преимущественно, жили русские. Но, несмотря на старую междоусобицу, не проходило года, чтобы женихи с одного берега пограничной реки не отправляли бы сватов на другой берег…

Пролетевшая над головой летучая мышь, прервала воспоминания Терентия. «Тьфу ты, нечистая сила!» – выругался он, сплюнул и перекрестился. Ещё какое-то время Терентий оставался на месте, осматриваясь вокруг. Всё, что он мог разглядеть в ночи, теперь показалось ему каким-то особенно родным и близким, что щемящей тоской и сердечным трепетом отозвалось в его душе. «Как же это можно всё оставить? – думал он. – Всё бросить и ехать неизвестно куда – за Волгу, в голую степь». Так и не утвердившись в своём решении, растревоженный тяжёлыми мыслями, Терентий вернулся в хату, тихо подошёл к кровати и лёг, стараясь не разбудить жену. Постепенно терзавшие его думы притупились и он заснул.

Только начавшееся второго мая наступление немцев под Горлицей и прорыв фронта отсекли последние сомнения.

Сошла талая вода, досыта напоившая разбухший чернозём полей, прогрелись и окрепли глубокие борозды дорог, на просохших гуртах под тёплыми лучами весеннего солнца отцвели лазоревые цветы – тюльпаны, обдуло весенним ветерком белые вишни в садах и прилетевшие с юга аисты уселись в свои широкие гнёзда.

Терентий Тимофеевич выправил в волостном правлении подорожные бумаги и предписания, и со всем своим семейством, состоящим из десяти человек, двинулся на восток. Взятую с собой поклажу: сельскохозяйственный инвентарь, провизию, плотницкий инструмент, зерно, семена, посуду, самовар, запас одежды и дедовские иконы – погрузили на две крытые телеги. Дедовская хата и двор были оставлены на старшую дочь Анну. Её муж – Василий Воскобойников, сын соседа Ивана, только месяц назад был призван в армию. Вместе с Анной дожидаться своего мужа – Степана осталась и невестка Клавдия с двумя своими детьми. Согласно действующему закону, семьи ушедших на войну мужей или отцов получали из казны «кормовую норму», составлявшую три рубля в месяц. Этой суммы хватало, чтобы семья не умерла с голоду.

Вместе с семейством Полыниных отправились на восток – искать счастья в иных местах ещё тринадцать дворов: Воскобойниковы, Кулыбко, Перетятько, Жидковы, Пасько, Гринёвы, Старосвитские, Фидря, Девятко, Балакшины, Твердохлебовы, Носенко и Морозовы. Терентий Тимофеевич, избранный земляками в «походные атаманы», возглавил растянувшийся на полверсты, медленно бредущий обоз крытых повозок.

Каждый, кто оставил в то утро свой дом и отправился в дальнюю дорогу – навстречу солнцу, уносил с собой в душе тяжкий груз расставания с насиженным веками местом и робкую надежду на лучшую жизнь в неведомых краях. Никто не знал, как эта новая жизнь сложится, какую «обетованную» землю каждый из них обретёт в конце своего пути. Но ещё более никто не мог знать и предположить, что всего через пятнадцать лет отнимут большевики обещанную крестьянам землю, сгребут народ с отдельных хуторов в новые общины и назовут их колхозами…

Ну, а пока пестрела южнорусская степь крестьянскими кибитками, её колеблющаяся в полуденном зное тишина наполнялась скрипом колёс и голосами детей, бегающих босиком по горячей земле. Тягучим ароматным дымом вечерних костров покрывалось розовеющее в лучах заходящего солнца море волнистого ковыля. Неторопливо тянулся по приазовским степям и по белёсым равнинам Придонья длинный обоз односельчан. Миновали Докучаевск и Белую Калитву, и во второй половине мая обозники вышли к Царицыну. С высокого правого берега реки открылся селянам вид на Волгу. Впервые Василий увидел великую реку, и дух захватило от простора, которому не было конца и краю. На северной окраине города, поставив телеги и кибитки в круг, разбили табор, дали отдых животным, запаслись в городе провиантом и отметились в Переселенческом управлении. Через два дня, отдохнув и накупавшись в Волге, переселенцы продолжили свой путь. От Царицына дорога пошла на север по берегу Иловли, через Петров Вал – до самого Саратова.

Степь

Моста через Волгу в Саратове в ту пору не было. Для переброски грузов и людей имелись разного рода переправы: паромная – для железнодорожных составов, пароходная – для пассажиров и гужевого транспорта. Зимой такие перевозки обеспечивали «Саратовские ледоколы», а их капитаны звались «капитанами поперечного плавания». Летние пароходы были двух типов: «Первый» перевозил пассажиров, «Четвёртый», имевший с двух сторон открытую палубу, загружался повозками и, не разворачиваясь, ходил то берега до берега, причаливая обеими сторонами. Большие гребные колёса бесстрастно и шумно шлёпали по воде своими лопастями в обоих направлениях.

От Покровска, что располагался на левом берегу Волги напротив Саратова, была проложена железная дорога в сторону Уральска. Дорога эта была своеобразной границей между нижним и средним Поволжьем. Нижнее Поволжье широкой, стокилометровой полосой уходило на юг до Царицына, а среднее – на севере упиралось в самарскую излучину Волги и простиралось на восток до Синих гор, протянувшихся длинными пологими отрогами южного Урала от Бузулука до запылённой и продуваемой всеми ветрами станции Озинки. Эти степные увалы Общего и Синего сыртов, прозванные в народе Синими горами, были границей, за которой начиналась Оренбургская лесостепь. На юг за Озинками до самого горизонта лежала голая и ровная, как стол, почти безжизненная Уральская степь.