ПУЛЯ И ПЕЧАТЬ: ЯЛТИНСКИЙ ТРАМВАЙ

— Дело политическое, Станислав Корнелиевич, — Ковалевский брезгливо кивает на листовку анархистов, не снимая перчаток. — Мои люди уже взяли след. Боевая ячейка харьковских эсеров-максималистов. Гарин копал землю под трамвай, они мстили за угнетение пролетариата и осквернение предгорий. Оставьте это ведомству внутренних дел. Курорт не любит шума, Государь в Ливадии отдыхать изволит, а вы тут со своими министерскими амбициями.

— Анархисты не запирают двери на задвижки изнутри, ротмистр, — Коткевич поднимается, вытирая пальцы платком. — И они не кладут в лаланды жертв уголь со старых кладбищ Бахчисарая. Как ваш филер в Симферополе? Челюсть уже вправили?

Ковалевский на миг бледнеет, его рука непроизвольно дергается к кобуре нагана.

— Вы зарываетесь, Коткевич. Мои люди выполняли приказ по обеспечению безопасности района. Мещанин Юфу был террористом.

— Юфу был напуганным дураком, которого вы использовали, чтобы затормозить мой поезд, — Коткевич делает шаг вперед, глядя ротмистру прямо в зрачки. — Гарин убит профессионалом. Убийца покинул комнату через секретный проход гостиницы, который есть только у вашей службы. На туалетном столике инженера лежала записная книжка. Последняя запись сделана 13 октября: «14:00. Встреча с К. в кофейне Бабаджана. Он принес образцы грунта. Пещеры Шаукая обитаемы». Кто такой «К.», Ковалевский? Не вы ли сами?

Ковалевский кривит губы в наглой усмешке, проходя к столу. Его пальцы в лайковых перчатках касаются раскиданных чертежей.

— Гостиница «Россия» — старое здание. Здесь много щелей. А караимская магия, о которой треплются татары на базаре, творит чудеса. Может, Хранитель Тишины прошел сквозь стену. Расследование веду я. Прошу освободить помещение, пока мои люди не составили акт о самоуправстве министерских чинов.

Коткевич промолчал. Его взгляд зафиксировал мелкую деталь. На обшлаге мундира Ковалевского, прямо у золотого шитья, темнело крошечное фиолетовое пятно. Те самые чернила, которыми было написано предписание филерам в Симферополе. Те самые чернила, состав которых покойный Юфу поминал в предсмертном бреду.

— Акт будете составлять в казематах Петропавловки, ротмистр, — Коткевич достает из кармана предписание за подписью министра юстиции. — Особые полномочия Сената. Дело о саботаже на правительской трассе Чаева переходит в мое личное ведение. Все ваши филеры отстраняются от осмотра. Кузмич, выстави этих господ за дверь. Если кто пикнет — стреляй на поражение.

Кузмич с сухим щелчком взводит курок своего «Смит-Вессона». Жандармы Ковалевского переглядываются, ротмистр цедит проклятие сквозь зубы, разворачивается и стремительно выходит, хлопнув дверью. Саспенс в комнате сгущается до предела.

Сцена 4: Свидетель Дуван и новые гипотезы. Тектонический разлом

Из тени коридора, дождавшись ухода охранки, выдвигается Семен Дуван. Серый заграничный костюм-тройка, массивная золотая цепочка часов на жилете, трость с серебряным набалдашником. Лицо породистое, умное, борода аккуратно подстрижена. Рядом с ним — его секретарь Леонид Громов. Молодой парень с бледным, испитым лицом, в очках, непрерывно строчит что-то в блокноте, пальцы мелко дрожат.

— Ковалевский погряз во взятках, Коткевич, — Дуван рубит воздух ладонью, проходя к столу покойного инженера. — Анархисты — дешевая ширма для петербургских газет. Пять лет назад американцы из Вестингауза зубы обломали о мою Ялту. Теперь Чаев получил концессию под отечественные субсидии. Ковалевскому заплатили, чтобы он списал смерть Гарина на террор, запугал инженеров и похоронил проект. А «проклятие предков» — это сказка для темных извозчиков, чтобы они пошли жечь рельсы.

— А вы сами, Семен Эзрович? — Коткевич прищуривается. — Зачем вам этот трамвай? Ваша община против модернизации. Старейшины караимов открыто проклинают рельсы. Илья Юфу ехал из Бахчисарая с амулетом, на котором вырезано ваше имя. Вы знали Юфу?

Дуван на секунду замирает. Громов за его спиной перестает писать, поднимает глаза. В комнате слышно только, как капли дождя бьют по стеклу.

— Юфу был племянником старого аптекаря Бабаджана, — медленно говорит Дуван, опуская голову. — Мальчишка начитался старых свитков и сошел с ума на почве защиты Балта-Тиймез. Он думал, что я продал веру за акции трамвайного общества Чаева. Но Гарин... Гарин был моим другом. Он искал компромисс. Трасса должна была пройти через скалу Шаукай в обход Ливадии и в обход наших святынь. Он нашел там древние пустоты, Коткевич. Но там есть третья сила.

— Какая сила?

— Архитектор Краснов, — Дуван понижает голос до шепота. — Он строит Белый дворец для Государя. Гарин за неделю до смерти прибежал ко мне белый как полотно. Он сказал, что Краснов заложил фундамент дворца прямо над тектоническим разломом скалы Шаукай. Если Чаев начнет взрывать скалу под туннель, плато Ливадии сдвинется. Новый царский дворец рухнет в море вместе со строительными лесами. Гарин хотел передать эти расчеты барону Фредериксу, министру двора. Но его убили. И чертежи пропали.

Коткевич сопоставляет факты. Новая гипотеза переворачивает дело. Если Гарин угрожал строительству Краснова, круг подозреваемых расширяется до первых лиц Министерства Императорского Двора. Чаев мог убрать инженера, чтобы спасти свои миллионы субсидий. Краснов мог убрать инженера, чтобы скрыть ошибку в расчетах фундамента. Ковалевский лишь зачищал следы.

— Кто еще знал о расчетах Гарина? — спрашивает Коткевич.

— Его невеста, — Дуван смотрит на следователя в упор. — Моя племянница, Тамара Дуван. Она выпускница Ялтинской женской гимназии. Гарин был безумно влюблен в нее. Перед смертью он отдал ей дубликаты всех геодезических изысканий Шаукая. Если чертежи еще целы — они у нее. Но за ней уже ведут слежку филеры Ковалевского. Торопитесь, Станислав Корнелиевич. Если охранка доберется до девочки первой, расчеты Гарина сгорят в камине Ковалевского, а Тамару найдут в море.

Сцена 5: Экспертиза номера. Тайная ниша и фиолетовый след Громова

Дуван и Громов уходят. Коткевич запирает дверь изнутри на ту самую задвижку.

— Кузмич, факел сюда. Будем искать третью нишу, про которую Юфу твердил перед смертью.

Сыщики начинают детальный, пошаговый осмотр стен. Номер обит дорогими обоями со тисненым лилейным узором. Коткевич простукивает филенки дубовых панелей у плинтусов. Звук глухой, плотный. Возле камина панели поддаются. Раздается легкий щелчок. Две дубовые планки отходят в сторону, открывая скрытую в толще каменной кладки нишу. Тайник Охранного отделения для скрытого наблюдения за почетными гостями курорта.

Внутри ниши — небольшая табуретка, узкая смотровая щель, выходящая прямо к изголовью кровати Гарина через декоративную решетку вентиляции, и брошенные улики. На полу ниши лежит пустой флакон из-под химического раствора и небольшой латунный геодезический инструмент — угломер-теодолит со штампом «Мастерские путей сообщения, С-Петербург». Инструмент Гарина. На ручке угломера — черные, замасленные пятна.

Коткевич опускается на корточки, подносит к полу лупу. На пыльном полу ниши — два четких следа от подошвы обуви. Один — крупный, казенный сапог жандарма. Второй — небольшой размер, узкий носок, изящный каблук франтоватых венских туфель. Секретарь Громов носит именно такие. Рядом со следом — капли раствора на основе сока черноклена, который караимы используют для дубления кожи и изготовления тех самых фиолетовых чернил.

— Убийца сидел здесь, Кузмич, — Коткевич поднимается, его глаза горят холодным сыщицким азартом. — Он ждал, пока Гарин уснет. Запах озона в номере... Это не гроза. Убийца использовал портативный электрический ингалятор с хлороформом, закачал газ через решетку вентиляции. Гарин заснул мертвым сном. Затем убийца вышел из ниши через потайную панель, задушил инженера ремнем от его же теодолита, вложил в руку уголь «алкалык» и бросил листовку анархистов. Дверь номера осталась запертой изнутри. Громов испачкал пальцы в чернилах, когда помогал Ковалевскому зачищать тубус с чертежами. Крот сидит прямо в кабинете Дувана.

— Значит, пора брать этого очкарика под микитки? — Кузмич сжимает кулаки.

— Рано. Громов — лишь исполнитель. Он передаст чертежи Ковалевскому сегодня ночью. Нам нужна Тамара Дуван. Она ключ ко всей геологии Ливадии. Если расчеты Гарина подтвердят оползень, мы остановим стройку Чаева решением Сената, и Ковалевскому придется стреляться.

Коткевич прячет латунный угломер в саквояж. За окном отеля «Россия» окончательно стемнело. Горный туман спустился на набережную Ялты, превращая фонари в тусклые, размытые пятна. Сыщики гасят керосиновую лампу. Впереди — Дерекой, татарский пригород, где прячется племянница Дувана, хранящая главную тайну Белого дворца царя. Заговор модернизации обретает свои истинные контуры, и Коткевич готов нанести ответный удар.

Глава 3

ГЛАВА 3. «ВЕСТИНГАУЗ» ПРОТИВ КУБАНИ

Сцена 1: Ночной Дерекой. Кипарисы и филеры

Дождь. ДоЖдь. ДоЖДь. ДОЖДь. ДождЬ.

Сырой крымский октябрь въедался в сукно шинелей. Татарский пригород Дерекой тону́л в черной, скользкой грязи предгорий. Сады, обнесенные заборами из дикого ракушечника. Извилистые улочки, где карета не пройдет по ширине осей. Пахнет прелой айвой, овечьим сыром, дымом кизяка и мокрым инкерманским камнем.

Коткевич и Кузмич шли пешком от набережной Ялты. Избегали фонарей. Кузмич хромал, опираясь на дубовую трость, но шаг держал твердо. В левом кармане унтера — тяжелый армейский «Смит-Вессон», Коткевич держал руку в прорези сюртука, на рукояти «Браунинг-Маузера».

— Нас ведут, Станислав Корнелиевич, — тихо бросил Кузмич, не оборачиваясь. — От самого Массандровского моста пара обуви шлепает по лужам. Идут аккуратно, шагов на ПЯТЬдесят отстают. Под Мукденом японские пластуны так же сзади крались. Зря они это. У меня на них нюх.

— Филеры Ковалевского, — Коткевич не прибавил шагу. — Охранка караулит все выходы из дома Дувана. Ждут, пока Тамара сделает неверное движение. Местные татары напуганы. Днем Ковалевский пустил слух, что Гарина зарезали караимские сектанты по приказу Дувана. Хотят спровоцировать резню в пригороде.

— Знакомая порода, — Кузмич сплюнул в придорожную канаву. — Завернуть в тупик, проучить?

— Нет. Пусть думают, что мы идем вслепую. Наша цель — дом Бабаджана. Секретарь Громов час назад заказывал туда извозчика через портовую контору. Крот пошел сдавать чертежи туннеля.

Грязь под сапогами Коткевича чавкала, ме ме-лко, ритмично. Улочки Дерекоя сужались, превращаясь в каменные желоба. Стены домов из дикого бута нависали над головой, закрывая небо. Кое-где из-за заборов торчали черные пальцы столетних кипарисов. Они казались вехами на могиле.

Кузмич внезапно остановился. Трость уперлась в склизкий валун. Сзади, шагах в тридцати, шлепнул по луже тяжелый каблук. Преследователь торопился, терял дистанцию.

— Готовь «Браунинг», Станислав Корнелиевич, — прошептал унтер. — Сейчас на повороте у шелковицы я его приму.

Они резко свернули за угол ракушечного забора. Тень упала на Коткевича. Сверху сыпалась мелкая ледяная водяная труха. Шаг, еще шаг. Из тумана вынырнул силуэт в длинном суконном пальто. Фуражка Охранного отделения натянута до самых бровей, воротник поднят. В руках — короткий стальной ломик-фомка. Ищейка проверял замки на черном входе усадьбы Дувана.

Кузмич сработал беззвучно. Молниеносный выпад вперед, тяжелое тело унтера качнулось на здоровой ноге. Перехват трости двумя руками — железный набалдашник со свистом рассек воздух и ударил филера точно в основание черепа. Глухой, влажный треск. Тело обмякло, как тряпичная кукла, и повалилось в жидкую грязь под куст мокрой сирени.

Кузмич опустился на корточки, его огромные пальцы привычно и быстро обшарили карманы лежащего за три секунды.

— Жетон Ялтинского охранного отделения № 14, — унтер протянул Коткевичу кусок латуни. — И американские карманные часы. Тяжелые. Марка [Waltham]. На внутренней крышке гравировка: «Л. Г. от признательного господина У.».

— «Л. Г.» — это Леонид Громов, — Коткевич взял часы, поднес к глазам. На циферблате — без четверти одиннадцать. — А «господин У.» — это мистер Уайт, официальный представитель американского синдиката Вестингауза в Одессе. Пять лет назад Уайт предлагал Дувану взятку в сто тысяч долларов за уступку трамвайной концессии американцам. Дуван отказался. Теперь американцы играют через Громова и Ковалевского. Они хотят доказать Петербургу, что Чаев не устоит в Крыму, и перехватить стройку. Интрига замкнулась. Ломовики, Охранка, Вестингауз — все кормятся из одной руки.

Коткевич толкнул узкую калитку ворот усадьбы Дувана. Она была не заперта, петли густо смазаны салом. Сыщики беззвучно скользнули в глубину старого вишневого сада.

Сцена 2: Комната гимназистки. Чертежи под матрацем

Дом Дувана стоял в самом конце сада — двухэтажный каменный особняк в мавританском стиле, с резными деревянными верандами и узкими окнами-стрельницами. Окна первого этажа были темны, забиты изнутри ставнями. На втором этаже, за плотной шторой из зеленого сукна, едва теплился розовый огонек восковой свечи.

Сыщики поднялись по приставной деревянной лестнице, которую Кузмич нащупал у сарая для сушки табака. Окно веранды второго этажа поддалось легко — Коткевич аккуратно отжал шпингалет лезвием перочинного ножа. Металл звякнул, стекло задрожало.

Внутри пахло сухой лавандой, пудрой, французскими духами «Коти» и свежими чернилами. Комната Тамары Дуван. Спальня выпускницы Ялтинской женской гимназии. Интерьер строгий: узкая железная кровать, на стене — диплом в раме под стеклом, стопка тетрадей в кожаных переплетах, на круглом столе — раскрытый том Бодлера на французском языке.

Тамара сидела у зеркала. Она не вскрикнула, когда Коткевич шагнул с веранды на паркет. Лишь резко повернула голову. Ее правая рука мгновенно легла на латунный револьвер системы «Велодог», лежавший среди флаконов с туалетной водой. На ней было строгое коричневое форменное платье гимназистки, темные густые волосы собраны в тяжелый узел на затылке. Лицо бледное, породистое, разрез глаз — как у погибшего на станции Юфу. Караимская кровь.

— Вы Коткевич, — ее голос не дрожал. — Дядя говорил о вас. Ковалевский уже убил Гарина в «России». Теперь вы пришли за картами?

— Я пришел спасти вас, Тамара Семеновна, — Коткевич опустил ствол «Браунинга», показал ей серебряную джонку, изъятую у Юфу. — Илья Юфу мертв. Он принял цианид в моем купе у Лозовой. Перед смертью он просил передать вашему дяде, что рельсы станут крестом. Ковалевский ищет дубликаты расчетов Гарина. Громов уже украл оригиналы из отеля.

Девушка медленно опустила латунный «Велодог». Ее губы горько сжались, обнажив белые зубы.

— Леонид всегда был трусом, — тихо произнесла она, глядя на часы Waltham в руках Кузмича. — Он думал, что я не замечаю, как он переписывает дневники Гарина фиолетовыми чернилами для Охранки. Гарин знал, что его убьют. Он оставил мне вторую папку. Чаев заложил трассу прямо через карстовые пустоты скалы Шаукай. Если там начнут взрывать динамит под туннель, плато двинется. Ливадийский дворец Краснова уползет в море вместе со строительными лесами. Но Чаеву плевать на дворец — он застраховал строительные подряды в английском синдикате Ллойда на три миллиона рублей. Ему выгодно, чтобы произошел оползень. Он спишет катастрофу на форс-мажор, получит страховку и уедет в Париж.

Тамара подошла к кровати, рванула край тяжелого матраца. Под ним, среди белого полотна, лежала плоская папка из толстой синей бумаги, перевязанная суровым шпагатом. Геодезические синьки Гарина. На каждой странице — штамп: «Секретно. Изыскания ЮБК. Гарин».

Коткевич раскрыл папку, посветил карманным фонарем. Схемы тектонических разломов. Математические столбцы нагрузок на известняк. Гарин доказал: первый же трамвайный вагон, пущенный по рельсам Чаева у Ливадии, вызовет резонанс и обрушение пещер.

— Это документ государственной важности, Тамара Семеновна, — Коткевич спрятал папку под сюртук. — С этим я остановлю Чаева через Сенат. Но вам здесь оставаться нельзя. Ковалевский штурмует дом, как только поймет, что филер у ворот мертв. Кузмич, уводи девочку через старые виноградники к порту. У Дувана там должна быть каботажная шхуна.

— Нет, — Тамара посмотрела следователю прямо в глаза. — Я поеду с вами. Громов сейчас на аптекарском складе Бабаджана. Он пытается уничтожить лабораторные журналы Гарина, где записан химический состав грунтов Шаукая. Без этих журналов синьки — просто бумага для суда. Охранка сожжет склад через час.

Коткевич кивнул. Жестко. Без лишних слов.

— Кузмич, патроны в барабан. Идем на склад Бабаджана. Крот должен быть взят с поличным.

Сцена 3: Аптекарский склад. Запах серы и петля хазара

Улица Чехова, бывшая Виноградная. Аптекарский склад караима Бабаджана помещался в подвале старого каменного дома. Окна подвала были заменены толстыми чугунными решетками, вросшими в кладку. Вокруг — вековые дубы, глухие заборы, темнота.

Пахло тухлыми яйцами — сероводородом, соляной кислотой, карболкой и мертвечиной. Дверь в подвал была приоткрыта. Изнутри пробивался слабый желтый свет керосинового фонаря. Слышался шорох бумаги и приглушенный, злой мужской голос.

Коткевич скользнул внутрь первым, прижавшись спиной к влажной кирпичной стене. За ним — Кузмич и Тамара.

Подвал был огромен. Стеллажи до самого потолка заставлены флаконами, банками с притертыми пробками, тюками с сушеными травами. Посреди лаборатории, у массивного дубового стола, стоял Леонид Громов. Очки съехали на кончик носа, сюртук расстегнут, пальцы в фиолетовых чернилах. Он лихорадочно бросал тетради в железную бочку, где уже разгоралось пламя. На столе лежал открытый медный тубус Гарина — тот самый, украденный из «России».

Но Коткевич смотрел не на Громова.

В глубине подвала, между двумя стеллажами с кислотами, висел человек. Старый караим Бабаджан. Тело вытянулось, голова упала на левое плечо, под ногами — перевернутый деревянный ящик. На шее — широкий кожаный караимский пояс с серебряными бляхами. Тот самый ритуальный обряд, который Ковалевский пытался выдать за «самоубийство пророка». Под ногами мертвеца была аккуратно насыпана горсть красной земли — сухой глины из Иосафатовой долины Чуфут-Кале. Инсценировка была грубой, спешной.

— Стоять, Громов, — Коткевич вышел на свет фонаря, подняв «Браунинг». — Руки за голову. Кузмич, гаси бочку.

Громов вздрогнул, выронил тетрадь. Лицо его стало белым, как мел. Он дико огляделся, его рука потянулась к карману брюк, где звякнуло железо.

— Не советую, — Кузмич шагнул из тени, набалдашник трости со свистом рассек воздух в вершке от очков секретаря. — Пальцы отрублю по самые манжеты. На пол ствол.

Маленький дамский «Браунинг» со стуком покатился по каменным плитам. Громов упал на колени, закрыв лицо руками в фиолетовых чернилах.

— Это не я... Господи, это не я! — закричал он, срываясь на визг. — Ковалевский приказал! Он повесил старика! Бабаджан не хотел отдавать журналы Гарина! Он кричал, что Хранитель Тишины проклял трамвай! Ковалевский сам накинул ему пояс на шею! Я только жёг бумаги! Чаев заплатил ротмистру тридцать тысяч рублей за зачистку Ялты!

Тамара Дуван подошла к телу старого аптекаря. Ее лицо окаменело. Она медленно подняла с пола щепоть красной земли, рассыпанной под ногами мертвеца, высыпала ее в бочку с гаснущим огнем.

— Бабаджан знал секрет Шаукая, Коткевич, — тихо сказала она. — Эта красная глина... Ее нет в Ялте. Ее везут из пещер Бахчисарая. Гарин нашел в пустотах под Ливадией древний караимский схрон с золотыми монетами чеканки византийских императоров и свитками двенадцатого века. Ковалевский и Чаев хотят не просто страховку за оползень. Они хотят взорвать скалу, обрушить дворец Краснова, а под шумок катастрофы вывезти тонны древнего золота, которое Гарин нанес на свои изыскательские карты. Вот почему Илья Юфу сошел с ума. Он понял, что святыни предков разграбят под видом прокладки трамвайных путей.

Сцена 4: Вспышка магния. Жандармская засада

Свисток. СвИсТоК. СвИСТОК. СВИСТОК.

Резкий, пронзительный звук жандармского свистка разорвал тишину улицы Чехова снаружи. Сверху, со стороны лестницы подвала, раздался тяжелый топот казенных сапог. Жандармы. Оцепление. Ковалевский понял, что его филеры в Дерекое ликвидированы, и бросил в бой весь Симферопольский дивизион.

— Окна! — рявкнул Коткевич. — Кузмич, держи лестницу! Тамара, за стеллажи!

В подвал полетела стеклянная граната — дымовая шашка с бертолетовой солью. Вспышка магния ослепила сыщиков. Белый, удушливый дым мгновенно заполнил подвал, смешиваясь с запахом серы и карболки. Затрещали револьверные выстрелы. Жандармы били вслепую сквозь туман, пули колотили по стеллажам. Стеклянные банки лопались, соляная кислота с шипением полилась на каменный пол, разъедая сукно брошенных вещей.

Кузмич укрылся за массивным дубовым столом. Его «Смит-Вессон» грохнул дважды — казенный свинец калибра .44 выбил кирпичную крошку у входа. С лестницы донесся крик, покатилось тяжелое тело.

— Станислав Корнелиевич! — проревел унтер сквозь грохот и гарь. — Их там не меньше десятка! Нам подвал не удержать! Дым выест легкие за пять минут! Как уходить?

Громов на полу выл от страха, катаясь среди осколков и пролитой кислоты. Коткевич подбежал к Тамаре, прижал ее к полу за стеллажом. Пули сбивали флаконы над их головами, горячие брызги жгли кожу.

— Тамара! Здесь есть другой выход? Бабаджан не мог держать склад без потайной двери! Где ниша?

Девушка закашлялась от удушливого дыма, указала пальцем на дальнюю стену подвала, скрытую за тяжелым суконным занавесом.

— За бочками с дегтем! Там старая дренажная штольня, она выходит прямо к строительной узкоколейке Ливадийского дворца! Гарин через нее ходил в пещеры скалы Шаукай!

— Кузмич! К бочкам! — Коткевич схватил Тамару за руку, рванул папку Гарина поплотнее под сюртук. — Громова бросаем, он свое отработал!

Кузмич сделал три упреждающих выстрела в сторону лестницы, подавляя огонь жандармов, и гигантской тенью метнулся к дальней стене. Огромными ладонями унтер рванул две пустые дубовые бочки из-под дегтя в стороны. За ними открылся узкий, темный проем в кирпичной кладке. Повеяло сырым, ледяным воздухом подземных пещер, запахом столетней влаги и озона.

Жандармы во главе с Ковалевским ворвались в подвал, когда Коткевич уже переступал порог штольни. Ротмистр выстрелил трижды из нагана в туман, пуля чиркнула по латунному угломеру в саквояже следователя, выбив сноп искр.

— Вдогонку! — орал Ковалевский, его лицо в дыму казалось маской дьявола. — Живыми не брать! Списать на теракт анархистов! Обоих в пещерах закопать!

Коткевич рванул потайную дубовую дверь на себя. Стальные засовы со скрежетом вошли в пазы. Сыщики остались в полной, абсолютной темноте крымских подземных пустот. Сзади, сквозь толщу камня, доносились глухие удары прикладов в железо двери. Железный Змей ялтинского заговора окончательно сбросил маску модернизации, и Коткевич понимал: теперь закон империи защищают только семь патронов в его «Браунинге» и древние синьки мертвого инженера.

Сцена 5: Архивы Westinghouse. Бумаги из Одессы

Тьма в штольне была маслянистой, тяжелой. Коткевич чиркнул спичкой. Серный огонек выхватил из темноты каменный свод, покрытый кристаллами соли.

— Нам нужно перевести дух, — Коткевич опустил руку с папкой. — Кузмич, проверь Громова. Ты уверен, что он не побежал за нами?

— Этот очкарик сейчас штаны свои сушит в кислоте, Станислав Корнелиевич, — Кузмич тяжело осел на скальный выступ, баюкая колено. — Куда ему под землю. Там жандармы его сами скрутят. Вы мне лучше скажите, что мы с этими синьками делать будем, если Ковалевский все выходы из Ливадии перекроет?

Коткевич не ответил. Он достал из внутреннего кармана сюртука вторую пачку документов — бумаги, которые он тайно изъял из сейфа портовой конторы Одессы перед самой посадкой на поезд. Переписка американских инженеров [Westinghouse]с ялтинским Охранным отделением.

— Смотри сюда, Кузмич. Вот контракт от четырнадцатого мая 1907 года. Американцы заложили подкуп чинов Таврического земства. Пятьдесят тысяч долларов золотом через одесский банк Лиона. Ковалевский получил половину этой суммы за то, чтобы составить фиктивные акты о «непригодности грунтов» Южного берега для прокладки отечественного трамвая Чаева. Но Гарин сломал им игру. Он доказал, что туннель под Шаукаем технически возможен. И тогда американцы решили действовать тоньше: они договорились с Чаевым о геологической диверсии.

Тамара Дуван шагнула ближе, ее лицо в желтом свете спички казалось высеченным из мрамора.

— Так вот почему Чаев так легко согласился изменить трассировку... Он знал, что туннель рухнет.