Писательский кабинет

Я плыву — а война идет. Я пытаюсь найти свой маленький островок спокойствия, отгородиться от мира, а она находит меня даже здесь, в этой темной воде. Напоминает о себе жужжанием мотора. И конца нет войне. Эта мысль — липкая, как озерный ил. Она обволакивает и тянет на дно. Кажется, что это жужжание уже не снаружи, а внутри головы.

Сразу и настроение подпортилось у меня: от политики никуда не спрячешься.

Она больше не где-то там, в телевизоре. Она здесь. Она — этот звук в небе. Она — тревога, которая заставляет сердце сжиматься. Она — причина, по которой мой сосед уехал «за ленточку», а его жена теперь ходит с потухшими глазами. Она — причина, по которой я смотрю на звезды и вместо вечности вижу маршрут полета бездушной машины.

Я резко перевернулся и поплыл к берегу. Быстро, с силой, выбрасывая руки вперед, словно пытаясь убежать от этого звука, от этих мыслей. Вода сопротивлялась, била в лицо мелкими волнами. Хотелось грести до тех пор, пока легкие не начнут гореть, пока мышцы не сведет судорогой. Хотелось заглушить внутренний гул физической болью.

Выбравшись на берег, я тяжело дышал, опершись руками о колени. Вода стекала с меня, оставляя на песке темные пятна. Звук беспилотника уже затих, растворился в ночи. Но тишина не вернулась. В ушах все еще стоял его фантомный гул.

Я поднял голову. Небо было прежним — черным, с редкими проколами звезд. Но теперь оно казалось чужим и опасным. Просто потолок, за которым скрывается что-то, чего я не могу ни контролировать, ни понять.

Я натянул влажную футболку. Она неприятно липла к телу. Пора домой. В этом маленьком мире, где я пытался спрятаться, больше не было покоя. Война нашла меня и здесь. И напомнила, что мой мир — лишь крошечный плот в огромном, штормящем океане. И плыть придется долго.

ПОСЛЕДНИЙ ГРЕБОК РОМАНТИКА

Старое весло, истертое тысячами гребков и десятками рек, кажется чужеродным в моих руках. Оно из другого времени. Из того, где Хопёр был диким, берега — пустынными, а тишину нарушал лишь плеск воды да крик ночной птицы. Того Хопра, который я знавал полвека назад, больше нет.

Солнце уже цеплялось багряным краем за верхушки сосен, а я всё грёб. Грёб не от азарта, а от отчаяния. Найти клочок берега, не оскверненный цивилизацией, оказалось задачей почти невыполнимой. Каждый удобный подход к воде, каждая песчаная коса были оккупированы. Не лагеря — филиалы городских квартир. Огромные джипы, чьи колеса изрыли прибрежную траву, палатки размером с небольшой дом, раскладные столы, кресла, мангалы. И люди.

Вернее, не люди. Рыбаки.

Я начинаю тихо, нутряно ненавидеть этот новый класс людей — покупателей магазина «Хищник». Их взгляды пусты, в них нет созерцания. В них горит один и тот же холодный, голодный огонь. РЫБА. Это слово пульсирует в воздухе, оно написано на их лицах, в каждом жесте. У каждого — батарея удилищ, нацеленных в реку, как зенитные орудия. Десяток спиннингов на одного. Мне потом объяснили, с этакой снисходительной усмешкой, мол, это не жадность, дед, это статистика. Чтобы поймать одну большую, нужно выцедить сотню маленьких. Философия. Скоро от всей природы одна статистика и останется.

Подмывало крикнуть им, проплывая мимо очередного бастиона: «Ребята, так рыбы на всех не хватит!» Но что толку? Они бы не поняли. Для них река — не живой организм, а ресурс. Водоём с рыбой. Программа в их головах не видит природы, она видит исключительно цель.

Я гребу дальше. Весло кажется тяжелым, как якорь. Новое поколение его и в руках-то не держало. Зачем, если есть моторы? Их натужный рёв то и дело вспарывает вечернюю тишину, оставляя за собой маслянистую плёнку на воде и горечь в душе.

Солнце почти село, когда я, рискуя заночевать прямо на воде, заметил крошечный, неудобный пятачок суши, зажатый между крутым яром и зарослями ивняка. Сюда не подъехать на джипе. Сюда не притащить половину квартиры. Место для одного романтика с байдаркой. Моё гетто.

Вытащив лодку, я развел костер. Огонь — единственный мой собеседник, который понимает всё без слов. Он пляшет, отбрасывая тени, и в его треске мне чудится шёпот старого Хопра, жалующегося на незваных гостей.

Не скажу, что люди эти плохие. Нет. Один из лагерей, мимо которого я проплывал, помахал мне рукой. Мужики, обычные, в камуфляже, интересовались маршрутом, даже звали водку с ними пить. Люди как люди. Но это и страшно. Страшно, что этот типаж — человек-потребитель — стал единственным на реке. Куда делись туристы? Где художники с этюдниками, где фотографы, ловящие в объектив утренний туман? Где те, кто приезжал сюда просто слушать, дышать, смотреть? Любоваться природой теперь не модно, ты выпадаешь из тренда. Оголодал народ, что ли, если ни о чем, кроме рыбы, думать не может?

Вспоминаю, как сегодня днем, проплывая под автомобильным мостом у Усть-Бузулукской, я задрал голову. И на сером бетоне, на высоте метров двадцати, кто-то вывел белой краской:

«КАК МАЛО ТЕХ, С КЕМ ХОЧЕТСЯ МЕЧТАТЬ».

Я замер, перестав грести. Лодку медленно несло течением. Кто это написал? Какой-то отчаянный романтик, влюбленный или просто такой же, как я, задыхающийся в этом мире прагматиков. Он рисковал, лез на эту высоту, чтобы крикнуть в пустоту о самом главном. Безумству храбрых поём мы песню… Эта надпись была единственным родным голосом, что я услышал за весь день.

Хопёр стал непригоден для старого туризма. Все лучшие стоянки заняты. Берега изрезаны подъездными дорогами, «облагорожены» уродливыми ступеньками из старых досок, какими-то столами, вкопанными в землю. Девственных мест почти не осталось. Нашествие человеческой саранчи.

И это был четверг. Будний день. Что здесь творится в выходные, я боюсь даже представить.

Нет. На Хопёр я больше не ходок. Хватит. Я насмотрелся этого «кино» до тошноты. Смотреть, как жадные глаза пожирают реку, как технологии ведут войну против природы, — увольте. Силы неравны. Магазин «Хищник» рыбам не победить. Скоро, наверное, рыбакам выдадут андроидов с эхолотами вместо глаз, и тогда рыбе останется только молча сдаться.

Костер догорает. Угли подернулись седым пеплом. Я сижу в темноте и слушаю реку. Она еще дышит. Тихо, сдавленно, но дышит. И мне кажется, что вместе с ней умирает и что-то во мне. Та часть души, которая умела мечтать. Потреблямство сожрало не только Хопёр. Оно жрёт нас изнутри. И однажды, когда оно сожрёт всё вокруг, оно примется за само себя.

Но это будет уже совсем другая история. А моя здесь, на этом берегу, окончена. Завтра я сделаю свой последний гребок по этой реке и уйду. Навсегда.

МУСОР НАСТОЯЩЕГО

Утром меня разбудил не щебет птиц и не ласковое солнце, а наглый, натужный рёв мотора. Где-то совсем рядом, за поворотом реки, кто-то заводил свою адскую машину. Звук был таким громким и чужеродным, что казалось, будто кто-то завел бензопилу прямо у меня в голове. Я выполз из палатки. Утренний туман, который я так любил, был рваным, грязноватым, и пах не речной свежестью, а выхлопными газами.

Сборы были быстрыми и безрадостными. Кофе, сваренный на костре, горчил, как само моё разочарование. Я не любовался рекой, не вслушивался в её пробуждение. Я просто хотел убраться отсюда как можно скорее, как бегут из оскверненного храма. Пока я укладывал вещи в байдарку, мимо меня, рассекая воду и оставляя волну, которая зло ударила в мой берег, пронесся катер. В нем сидели двое в одинаковых жилетах с логотипом того самого магазина. Они даже не посмотрели в мою сторону. Их взгляды, усиленные поляризационными очками, были прикованы к экрану эхолота. Они не плыли по реке — они сканировали её дно в поисках добычи.

Я оттолкнулся от берега. Весло вошло в воду почти беззвучно. Это был мой прощальный жест, мой тихий протест против их рёва и натиска. Я грёб медленно, стараясь запомнить не то, чем стал Хопёр, а то, каким он жил в моей памяти. Вот за тем поворотом была коса, где гнездились кулики. Теперь там стоял шатёр и ревел генератор, заряжающий, видимо, несметное количество гаджетов. А вон там, у старой ивы, я однажды видел выдру. Сейчас с ивы свисали обрывки лески, а под ней валялись пустые банки из-под пива.