Писательский кабинет

Солнце поднялось выше, заливая водную гладь золотом. Ветер был попутным, легкая волна мягко подталкивала каяк вперед. Я греб не спеша, наслаждаясь моментом. Впереди – еще один остров, еще одна стоянка, еще одна ночь под звездами. И я знал, что справлюсь. Не потому, что я самый сильный или самый умелый. А потому, что я научился главному – быть в гармонии с миром. И с людьми, и с природой.

А когда станет тревожно, я просто соберу вещи, оттолкнусь от берега и снова стану хозяином своей воды. И это чувство контроля – лучшее, что может дать одиночный поход.

НОЧЬ

Тихий щелчок — и экран смартфона гаснет. Следом за ним — планшет. Оба подключены к пауэрбанку, жадно впитывая накопленную за день энергию. Вечерний ритуал завершен. Мои гаджеты, мои единственные окна в большой мир, будут готовы к завтрашнему дню. А их кормилец, плоский черный брусок, днем снова ляжет под солнечную панель. До обеда, если солнце будет таким же щедрым, как сегодня, он снова наполнится до краев. Простой и надежный цикл.

Я поплотнее запахиваю спальник, устраиваясь в палатке. Снаружи доносится тихий шелест камыша и мерный плеск волн о песчаный берег. Ну что, пора спать. Мысли лениво текут, убаюканные тишиной. Надеюсь, дикие гости на мой остров не нагрянут.

Хотя… Днем, когда я бродил по кромке воды, на влажном песке отчетливо виднелись еще свежие следы. Неглубокие, парные, с острыми кончиками. Косуля, не иначе. Приходила на остров по мелководью, может, искала молодые побеги или просто исследовала территорию. Я улыбаюсь в темноте. Думаю, они прекрасно чуют человека, запах его костра, который я потушил пару часов назад. Этот дымный, терпкий аромат для них — сигнал тревоги, знак чужого присутствия. Потому и не придут ночью. Ну а если и придут, то вреда от них не будет. Грациозные тени просто проберутся мимо моей палатки, фыркнут на незнакомый запах нейлона и уйдут по своим делам, растворившись в прибрежных зарослях.

Где-то в вышине, над темной гладью воды, раздается резкий, протяжный крик. Голос птицы, похожей на коршуна. Ночной охотник патрулирует свои владения. Он здесь хозяин, а я — лишь временный гость.

Последние звуки цивилизации затихли с час назад. Я слышал нарастающий, а потом удаляющийся шум их мотора — последние рыбаки уехали. Они посидели на закате, собрали свои ультрасовременные снасти и вернулись в мир асфальта и бетона. Теперь на острове остался один я.

И от этой мысли становится как-то по-особенному спокойно. Уверен, я первый, кто тут ночует. По крайней мере, в этом сезоне. Современные рыбаки появляются только там, где проедет их автомобиль. Они выгружают кресла, термосы, эхолоты, но редко отходят от машины дальше, чем на сотню метров. Современные рыбаки — это автомобилисты. А сюда, на этот клочок суши, можно добраться только на лодке. Или вброд, как та косуля.

Поэтому здесь так тихо. Поэтому здесь можно услышать крик ночной птицы и дыхание реки. Поэтому здесь можно остаться наедине с собой, своими мыслями и заряжающимися гаджетами, которые завтра снова соединят меня с миром. Но это будет завтра. А сейчас — только остров, ночь и глубокий, безмятежный сон.

НОЧНОЙ ГОСТЬ

Часы на телефоне показывали 1:30. Глухая, вязкая ночь, из тех, что бывают только вдали от городов, накрыла остров плотным, бархатным одеялом. Единственным звуком был тихий шелест камыша у берега да редкое уханье совы где-то в глубине леса. Я уже проваливался в ту сладкую дремоту, что приходит после долгого дня на свежем воздухе, когда тишину разорвал резкий, отрывистый звук.

«Гав!»

Я замер, прислушиваясь. Звук был странным. Не собачий лай — тот более раскатистый, заливистый. Этот был короче, грубее, с какой-то хрипотцой. Словно кто-то с силой выталкивал воздух из легких.

«Гав! Гав!»

Теперь уже не было сомнений. Это был он. Самец косули. Я уже слышал этот звук раньше, днем, в лесу. Но тогда он был далеким, предупреждающим. Сейчас же он звучал совсем рядом, может, в паре десятков метров от моей палатки, и в нем не было ничего, кроме чистой, неприкрытой агрессии.

Я сел в палатке, сердце заколотилось быстрее. Не он ли это приходил недавно на остров? Пару дней назад я видел свежие следы у воды — аккуратные, раздвоенные копытца. Тогда я лишь улыбнулся: значит, не я один ценю уединение этого места. Косули — пугливые, грациозные создания. Но этот звук не имел ничего общего с грацией. Он был первобытным, территориальным.

«ГАВ! ГАВ-ГАВ!»

Настойчиво. Раздраженно. Словно он кричал не в пустоту, а прямо на меня. Словно знал, что я здесь, в этом хлипком тканевом домике, и мое присутствие его оскорбляло. Он выговаривал мне за вторжение на его землю, за мой чужеродный запах, за само мое существование. Каждый «гав» был как удар молота по натянутым нервам.

Я представил его: крепко сбитый, с темными, умными глазами и небольшими, но острыми рожками, увенчанными жемчужными «коронками». Сейчас он, должно быть, стоит где-то в темноте, раздувая ноздри, топча копытом землю, и весь его вид выражает крайнее возмущение. Он — хозяин этого острова, а я — незваный гость.

Раздражение начало закипать и во мне. Какого черта? Я пришел сюда за тишиной, а не для того, чтобы слушать ночные истерики лесного зверя. Сон как рукой сняло. В голове проносились мысли: а что, если он решит пойти дальше простого лая? Палатка — не защита. Один удар копытом, один выпад рогами — и тонкая ткань превратится в лохмотья.

Хватит. Нужно дать ему понять, что остров занят. И что гость не так уж и беззащитен.

Я нащупал рядом с собой мощный светодиодный фонарь. Пальцы сжали холодный рифленый металл. Это было мое единственное оружие против ночи и ее обитателей. Глубоко вздохнув, я резко расстегнул молнию палатки.

В тот же миг я нажал на кнопку.

Ослепительно-белый, холодный луч прорезал темноту, словно лазерный меч. Он ударил по кустам, выхватывая из мрака каждую ветку, каждый лист, покрытый росой. Я повел лучом влево, вправо, прочесывая прибрежную линию.

Лай мгновенно оборвался.

Наступила оглушительная тишина. Такая густая, что, казалось, в ней можно утонуть. Я держал фонарь наготове, сердце все еще стучало где-то в горле. Где он? Затаился? Готовится к прыжку?

Луч скользнул дальше и замер. В его ярком пятне, метрах в тридцати, застыли две изумрудные точки. Два глаза, отражающие свет. Они смотрели прямо на меня. Я не видел тела, только эти два потусторонних огонька, парящих в абсолютной черноте. Мы смотрели друг на друга несколько долгих секунд. Я — человек с технологией в руках, он — древний дух этого места. В этом безмолвном поединке взглядов решалось, кто останется.

Затем раздался треск. Громкий, панический хруст веток, удаляющийся вглубь острова. Изумрудные огоньки исчезли. Еще несколько секунд я слышал дробный стук копыт по лесной подстилке, а потом все стихло.

Он ушел.

Я выключил фонарь, и ночь снова сомкнула свои объятия. Но теперь она была другой. Тишина больше не казалась умиротворяющей. Она была напряженной, полной невысказанных угроз и затаенного недовольства. Я застегнул палатку, но еще долго лежал без сна, вслушиваясь в каждый шорох.

Я победил в этой маленькой ночной войне. Я отстоял свое право на этот клочок земли. Но где-то там, в темноте, бродил его настоящий хозяин, оскорбленный и разгневанный. И я знал, что этой ночью он еще может вернуться.

СОН НА ОСТРОВЕ

Три часа ночи. Тьма сгустилась до состояния вязкой, почти осязаемой субстанции, но внутри моей головы было еще темнее.

Мне снится кошмарный сонник. Не книга, а именно сонник — калейдоскоп образов, вырванных из самых потаенных страхов. Больница. Стерильный, безликий коридор, пахнущий хлоркой и безнадежностью. Врач в белом халате, чье лицо расплывается, как акварель под дождем, смотрит на меня с виноватой жалостью. Он что-то говорит, и хотя слов я не разбираю, их смысл впивается в подсознание ледяными иглами. Диагноз. Перед операцией. Он извиняется.

Рядом стоит ОНА. Ее рука в моей — единственное теплое, живое пятно в этом холодном, мертвом мире. Ее пальцы дрожат. Или это мои?

Мы уходим от врача. Молча. Слова застряли в горле, превратившись в ком горечи. И больничный комплекс вдруг разрастается до бесконечности. Коридоры ветвятся, как больные сосуды, лестницы ведут в никуда, двери открываются в такие же безликие помещения. Мы плутаем, и под ногами уже не кафель, а жидкая, чавкающая грязь. Скользко. Я оступаюсь, падаю на колени, пачкая руки и одежду в этой ледяной, липкой жиже. Пытаюсь подняться, оглядываюсь…

Ее нет.

Рука, которую я только что сжимал, пуста. Паника, холодная и острая, пронзает насквозь. Я зову ее по имени, но голос тонет в гулкой тишине. Я бегу, спотыкаясь, по бесконечным лабиринтам, заглядывая в каждую дверь, в каждую палату, где на койках лежат безликие тени. Ее нигде нет.

Хаос в башке. Мысли мечутся, как обезумевшие птицы в клетке. Надо позвонить. Телефон. Я судорожно шарю по карманам, но пальцы натыкаются только на мокрую, грязную ткань. Чувство безысходности наваливается всей своей тяжестью, вдавливая меня в грязь, лишая воздуха. Я потерял ее. Навсегда.

Резкий вдох. Я просыпаюсь.

Сердце колотится о ребра, как пойманная в силки птица. Тьма. Но это уже другая тьма — не больничная, а лесная, живая. Я в палатке. Провожу рукой по внутренней стенке — влажно. Конденсат. Фиксирую в памяти этот дурацкий, изматывающий сон. Больница, диагноз, потеря… Бред.

Сейчас нужно выглянуть. Во-первых, в туалет. А во-вторых, проверить того козла. Косули. Ночью его фырканье и треск веток звучали так близко, так настойчиво. В августе, мне известно, самцы лося агрессивны, у них начинается гон. Может, и у косуль такой же нервозный осенний период? Этот ночной гость, его невидимое, но ощутимое присутствие… Вероятно, кошмар навеян именно им, этим агрессивным козлом, и моим собственным впечатлением от услышанного в ночи.

Сон неприятный, да. Надеюсь, ничего вещего в нем нет. Просто приснился беспокойный, дурацкий сон… В вещие сны я не верю. Это просто игра мозга во время ночного отдыха. Хотя, скорее, мозг вообще не отдыхает никогда. Он только меняет режим. С дневного, логического, на ночной — иррациональный, где страхи обретают плоть.

Я осторожно расстегиваю молнию. Холодный, чистый воздух врывается внутрь, остужая горящую кожу. Выбираюсь из палатки, ежась.

Небо.

Оно чистое, черное-черное, бархатное. Свет звезд, кажется, ослаб, словно кто-то приглушил их яркость. Млечного Пути не видно — может, скрылся за легкой дымкой у горизонта. А Большая Медведица… за время, пока я спал, она заметно сместилась. Развернулась градусов на сорок пять против часовой стрелки вокруг Полярной звезды. Все остальное как ему и положено: тишина, прерываемая лишь шелестом листвы, запах влажной земли и хвои, далекий ух совы.

Мир на месте. Он реален, прост и понятен. В нем нет больничных коридоров и липкой грязи. Только лес, ночь и звезды.

Кошмар отступает, растворяясь в прохладном августовском воздухе. Это был всего лишь сон. Игра разума. Не более.

ЧЕТВЕРТЫЙ ДЕНЬ ЗАВЕРШЕН

Ветер.

Он был главным героем этого дня. Не я, не мой красный пакрафт, не река, а именно он — упрямый, невидимый бог, решивший, что мой путь должен быть испытанием. Он дул в лицо, сбивал с курса, превращал каждое движение веслом в борьбу. Вода под ним морщилась, шла мелкой рябью, словно тоже была недовольна его настырностью.

Четвертый день сплава завершен. Я вытащил лодку на песчаный берег, в трех километрах ниже хутора Красноярский. Тело гудело от усталости, плечи ныли тупой, но уже привычной болью. Я сегодня был не человеком, а машиной. Гребок, еще гребок, поправка на ветер, снова гребок. Рутина, вымывающая мысли, оставляющая только физическое ощущение преодоления. Лошадь. Да, сегодня я был ломовой лошадью, тянущей свою лямку против течения и ветра.

До Усть-Бузулукской станицы осталось двадцать километров. Завтра я их пройду. Это будет экватор, символическая черта, за которой начнется вторая половина пути. Пять дней до финиша. Все идет по плану. Я сам себе организатор, исполнитель и единственный участник этого маленького одиссея. В этом есть своя суровая прелесть — отвечать только за себя.

День, несмотря на свою тяжесть, принес открытие. Во время короткого отдыха, когда я позволил себе откинуться на корму и вытянуть ноги, я услышал странный звук. Тонкий, вибрирующий, похожий на варган далекого северного шамана. Сначала я не придал ему значения — мало ли какие звуки рождает река и ветер. Но он повторился. Тихий, настойчивый свист. И тут до меня дошло, медленно, как до жирафа в анекдоте: это же клапан! Травит! Я нашел тебя, маленькая утечка, причина, по которой мне приходилось подкачивать баллон каждое утро. День прошел не зря. Теперь я знаю своего врага в лицо, и завтра утром, на свежую голову, я его одолею.

Пока я возился с лодкой, на берег спустились двое парней. Местные. Угостили меня сливами — крупными, синими, с восковым налетом. Сладкие, сочные, они были лучшей наградой за трудный день. Мы разговорились. Оказалось, они здесь на каникулах, у родителей. Сами уже несколько лет работают в Москве. Один — в логистике, другой — в какой-то строительной фирме.

— А что тут делать? — пожал плечами тот, что постарше. — Работы нет. Если и есть, то за копейки. Все, кто с головой, уезжают.

В его словах не было ни злости, ни обиды. Только констатация факта, сухая и оттого еще более горькая. Я смотрел на могучие дубы по берегам, на бескрайнее донское небо, на эту живую, сильную реку и слушал его. Молодежь, выросшая здесь, на этой земле, ищет перспективу за тысячу километров, в каменных джунглях столицы. А здесь остаются старики и тишина. Становится немного не по себе от этой правды.

Сейчас сижу у костра. Пламя жадно облизывает сухие ветки. В голове — пустота. Та самая, что приходит после тяжелой физической работы. Мыслей нет, только отголоски ощущений: напряжение в мышцах, вкус сливы на языке, упрямый шум ветра в ушах.

Говорят, труд облагораживает человека. Возможно. Но какой труд? Тот, что сегодня был у меня, — это работа вола. Он вымывает из головы все лишнее, а заодно и нужное. Физика и ментальность — два разных полюса. Чтобы думать, размышлять, философствовать, нужна тишина, комфорт, свободная энергия. Рабочий у станка не станет Кантом. Не потому, что он глуп. А потому, что станок высосет из него все соки, оставив лишь силы на то, чтобы дойти до дома и упасть.

Я сам бежал с заводов. Интуитивно, нутром чувствуя эту правду. Я видел, как день за днем монотонный гул станков и лязг металла превращают живых, ищущих парней в уставших мужчин, чьи разговоры сводятся к футболу, рыбалке и ценам в магазине. Завод — это гигантский механизм, который перемалывает не только металл, но и души.

«Завод и Я». Забавная тема для размышлений. Можно было бы написать об этом. О том, как я чувствовал, что стены цеха давят не только на уши, но и на мозг. О том, как отчаянно хотелось вырваться на простор, к реке, в горы — туда, где есть место для мысли. Но кто это поймет? Заводчане, прочитав такое, обидятся. Скажут — зажрался, белоручка, интеллигентишка. А они неплохие люди, просто они живут в другой системе координат, где выживание и стабильность важнее эфемерных «поисков себя». Я не хочу их обидеть. Просто наши пути разошлись.

Костер догорает. Ветер, кажется, стих. Завтра новый день. Двадцать километров до Усть-Бузулукской. Надеюсь, погода будет милостивее. А мысли… может, они вернутся завтра. Когда я снова стану человеком, а не лошадью.

ВДОХНУТЬ РОССИЮ

Река неспешно несла мой лодку, и я почти не работал веслом, лишь изредка подруливал, чтобы обогнуть корягу или песчаную отмель. Солнце припекало макушку, но здесь, на воде, всегда гулял легкий ветерок, пахнущий тиной, цветущим иван-чаем с берегов и чем-то еще — неуловимым, диким, настоящим.

Друзья в городе спрашивали: «Опять на сплав? Не надоело комаров кормить?» Я улыбался и кивал. Как им объяснить, что мой поход — это не просто гребля от точки А до точки Б? Это не туризм в привычном понимании, не бегство от цивилизации. Скорее, наоборот — это бегство к ней. К той, настоящей, которую не показывают по телевизору и не описывают в новостных сводках.

Вчерашний вечер тому доказательство. Я причалил к небольшой деревеньке, всего в десяток домов, чтобы пополнить запасы воды. У колодца встретил старика, деда Матвея. Морщинистое, обветренное лицо, выцветшие, но удивительно живые глаза. Он, конечно, сразу понял, что я «турист».

— Далеко ли гребешь, мил человек? — спросил он, неторопливо наматывая цепь на ворот.

— До райцентра, — ответил я. — Еще дня три пути.

— А-а, — протянул он. — Дело хорошее. Природой дышишь.

Мы разговорились. О погоде, о рыбе, которая в этом году «хитрая пошла», о его внуках, которые в городе «за компьютерами ослепли». Он рассказывал просто, без жалоб и надрыва, как о данности. А потом позвал на чай. В его маленькой, пахнущей сушеными травами и теплым деревом избе мы пили чай с медом с его пасеки и ели чуть черствый хлеб. И в этом простом угощении, в его неспешных рассказах о том, как в молодости они эту самую реку перегораживали, чтобы плоты сплавлять, была целая жизнь. Не выдуманная, не приукрашенная. Настоящая.

Такой приток живой информации не получишь через экран. Там — лишь плоская картинка, обработанный звук, чужое мнение. А здесь — тепло шершавой кружки в руках, вкус меда, скрип половиц, живой взгляд человека, который всю жизнь прожил на этой земле.

Или позавчерашняя встреча. Молодая семья из Перми, на байдарке, с маленькой дочкой лет пяти. Мы столкнулись на перекате. Помогли друг другу провести лодки. Вечером сидели у общего костра. Они — инженеры, взяли отпуск, чтобы показать дочке «не Турцию, а свое». Мы говорили обо всем: о работе, о детях, о будущем, о том, как хочется, чтобы страна становилась лучше. И в их словах не было ни грамма пафоса. Была тихая, уверенная любовь к этим лесам, к этой реке, к этой земле. Новое, какое-то очень чистое чувство своих земляков, россиян. Мы разные — я из столицы, они с Урала, дед Матвей из этой вот глухой деревни — но нас объединяет что-то незримое, но очень прочное.

Я понял, что мой поход — это не совсем туризм. Это важное для меня вживление в тему моей страны. Вот она, мысль, которая крутилась в голове и наконец обрела форму. Я не просто плыву по реке. Я плыву по артерии России, и каждая встреча, каждый пейзаж, каждый разговор — это клетка ее живого организма. Я прикасаюсь к ней, чувствую ее пульс.

Только живьем. Вживую. Только так я получаю наиболее достоверную информацию-впечатление о стране, в которой живу. Не аналитическую справку, а именно впечатление — теплое, объемное, настоящее.

Весло лениво качнулось в руке. Впереди, за изгибом реки, показались крыши следующей деревни. Новые встречи, новые разговоры, новые фрагменты огромной мозаики.

Я сделал глубокий вдох. Воздух был густым и свежим. Я словно вдыхал саму Россию. Так и есть.

И я был абсолютно, безоговорочно доволен.

ГАМАНДРИЛЫ

Звезд не видно. Вообще. Сплошная серая пелена, как будто кто-то опрокинул на небо ведро с разведенной цементной пылью. И тишина такая… вязкая. Даже лягушки на берегу примолкли, будто ждут чего-то. Погода меняется, это я своим нутром чую, каждой косточкой. Только вот в какую сторону — неясно. То ли прорвется, и солнце вывалится, как пьяный мужик из кабака — яркое и бестолковое. То ли наоборот, хлынет так, что Хопёр из берегов выйдет.

Только бы не встречный ветер. Я сегодня уже нагребся от души, руки гудят, спина ноет. Мне еще минимум шесть суток «крутить баранку» по этой реке, от одного знакомого затона до другого. Шесть суток в этой консервной банке, пропахшей рыбой, сыростью и моим одиночеством.

Солнечный день — лучшее мое пожелание. Простое, как три копейки. Чтобы вода искрилась, чтобы можно было снять просоленную штормовку и подставить лицо теплу. Если уж ветер — то пусть будет умеренный, попутный. Чтобы подталкивал в спину, а не бил в морду, как назойливый собутыльник. А главное — лишь бы не дождь. Дождь — это грустно и сыро. Это когда каждая щель в лодке начинает сопливить, одежда становится тяжелой и холодной, а сигарета гаснет, не успев разгореться. Тоска зеленая.

Впереди, в мутной предрассветной дымке, показался силуэт. Моторка. Новая, блестящая, режет воду, как нож масло. Ну вот, началось.

— Эй, земеля! — доносится с борта. — Клюет?

Я молча отворачиваюсь, делая вид, что поправляю снасти. На той лодке двое. В ярких, с иголочки, костюмах с надписью «Хищник» на всю спину. Удочки — как елочные гирлянды, блестят катушками, обвешаны воблерами всех цветов радуги. Сразу видно — городские. Приехали на природу «отдохнуть».

— Слышь, мужик! Мы тут на сома встать хотим! Где тут ямы получше? — не унимается второй.

Я медленно поворачиваю голову. Смотрю на них долго, не мигая. На их чистые лица, на дорогие эхолоты, на самодовольные ухмылки. Они не рыбу приехали ловить. Они приехали покупать эмоции. Купили лодку, купили снасти, теперь хотят купить у меня место, где им гарантированно «клюнет». Покупатели.

Имбицилы…

— Прямо по курсу, — говорю я ровным, безразличным голосом. — Километров десять пройдете, там коряжник знатный. Все сомы ваши будут.

Они радостно кивают, благодарят, заводят свой японский мотор, который урчит сыто и мощно, и уносятся вперед, оставляя за собой пенный след.

Я усмехаюсь в усы. Никакого коряжника там нет. Там мель, песчаная коса. Посидят пару часов, пошвыряют свои модные приманки впустую и уберутся восвояси, жаловаться на «бесклевье».

Гамадрилы…

Я сплевываю за борт. Тьфу на вас!

Небо над головой чуть светлеет. Кажется, серая пелена начинает редеть. Или мне просто хочется в это верить. Я берусь за весла. Гребки получаются ровные, сильные. Лодка послушно скользит по темной воде.

Мне не нужны их блестящие игрушки и громкие моторы. У меня есть река, старая лодка и тишина. И этого, черт возьми, более чем достаточно. Главное, чтобы без дождя. И чтобы гамадрилы с удочками поменьше на моем пути попадались.

СРЕДА

19 августа 2026 года.

23:03

Ночная вода была прохладной, почти ледяной у самого дна, где ноги касались илистого песка. Я оттолкнулся и снова вынырнул на поверхность, жадно глотая влажный августовский воздух. Тишина. Только стрекот сверчков в прибрежных камышах да редкий плеск воды, когда я лениво перебирал руками, удерживая себя на плаву.

Я люблю плавать ночью. В этом есть что-то первобытное, почти запретное. Мир сужается до клочка черного неба над головой и темной, обнимающей тело воды. Все проблемы, вся дневная суета остаются там, на берегу, вместе с брошенной на песок футболкой и старыми шортами. Здесь, посреди озера, я — просто тело, просто дыхание, просто часть природы.

Взгляд сам собой устремился вверх, к звездам. Их было немного — легкая дымка затягивала небо, но Большая Медведица угадывалась безошибочно. Я перевернулся на спину, раскинув руки. Вода держала меня, как в колыбели. Уши погрузились в воду, и мир почти затих. Остался только гул крови в висках и мерное биение собственного сердца. Покой.

И в этот момент его прорезал он.

Сначала едва уловимая вибрация, потом низкий, монотонный, почти комариный гул, который становился все громче. Я узнал его мгновенно. Второй за вечер. Второй беспилотник пролетел надо мною в ночном небе.

У них специфический звук мотора, ни с чем не перепутаешь. Не благородный рокот пассажирского лайнера, не прерывистый стрекот вертолета. Это звук механического насекомого, бездушного и целеустремленного. Он не летит — он ползет по небу, таща за собой невидимую нить угрозы.

Я смотрел, как крошечная точка, подсвеченная собственным тусклым огоньком, пересекает мой маленький клочок неба. Она двигалась ровно, без суеты, выполняя свою программу. Куда? Зачем? Неважно. Сам факт ее существования здесь, над моей головой, над моим озером, был оскорбителен.

СВО продолжается… Дерьмо.

Вода вдруг показалась холодной и враждебной. Покой, который я так тщательно выстраивал, рассыпался, как карточный домик. Мы живем среди войны. Не на ней, не в окопах, слава богу. Но среди нее. Она стала фоном, как прогноз погоды или курс валют. Она просачивается в разговоры, в ленты новостей, в тревожные сны. И вот теперь — врывается в ночное небо над тихим озером.