Аминь

Старик вновь кивнул за спину врача.

— Она ж тебя как кукловод за верёвочки держит.

— Кто?

— Жена твоя. Думаешь, ты только так, как она тебе дозволит. Делаешь то, что она допустит. Ни больше, ни меньше. Волю твою в кулаке держит, не гляди, что тощая да серенькая с виду, а внутри оборотень это. Выгоду свою не упустит. Думаешь, отчего в тебе такое раздражение и злость, когда я про неё сказываю? Потому, что выдрессировали тебя своими присухами, как собаку, чтоб выслуживался ты и команды знал. И ты защищаешь теперь своего «хозяина», как преданный пёс, даже если для других он будет подлым и плохим человеком. В твоих глазах задача — охранять хозяина, быть верным. Только мало-помалу съедает тебя эта грязь. У всего есть свой срок. У таких дел тоже. Во-первых, бесам своя плата нужна, во-вторых, ежели хозяину надоело или выгоды более нет держать пса возле себя, то он это дело закончит, ну, а в-третьих, жёнка твоя присуху делала на то, что у бабонек кажной месяц бывает, а сейчас с этим делом у неё… как бы сказать, перебои пошли. Возраст приближается. Она ведь тебя на четыре года старше, так? Но она не лыком шита, кой-чего ещё придумала, затейница. Ты, Егор Андреич, дома-то поищи хорошенько. Может чего и найдёшь странное.

— Что же это?

— Этого не знаю, но должно быть что-то, с тобою связанное. А как найдёшь — руками не трожь. Сгреби чем-нибудь на бумагу, аль в пакет.

— А потом? — Егор Андреич сам не заметил, как стал прислушиваться к словам старика.

— По уму, так ко мне бы надо приехать, — потеребил бороду Степан Афанасьевич, — Но, ежели, не поедешь, то хотя бы в текучую воду брось. Хотя это мало поможет.

— Ерунда какая-то, — пробормотал доктор.

— Ерунда это для тех, кто не сталкивался, или оморочен, как ты. Тыкаешься, что слепой котёнок, а выхода не найдёшь. Закрыли тебе глаза шорами.

— Да зачем это всё моей жене? — Егор Андреич и впрямь почувствовал нарастающее раздражение, — Привороты какие-то, колдовство, чушь собачья. Вы что, денег от меня хотите, Степан Афанасьевич?

— Денег мне твоих не нать, — спокойно ответствовал старик, — Мне в них нужды нет. Всё у меня имеется — и дом, и одёжа, и хлеб на столе. От чистого сердца я к тебе. А уж прислушаться к моему совету или нет, тебе решать. Жизнь твоя. Хочешь — так и живи дальше под колпаком. Только знай, недолго тебе эдак прыгать на верёвочках. Эва они, короткие вовсе. А про луну я тебя не зря спрашивал давеча. У Тамары твоей на молодой луне женское бывает, оттого в это время тебе хуже всего. Лярва тебя с утроенной силой жрать принимается. В такие моменты и жить тебе не хочется, и вином ты пытаешься думки свои заглушить, и прошлое всё чаще вспоминаешь. Ведь вспоминаешь же про ту, которую до сих пор забыть не можешь?

Егор Андреич молчал, глядя на деда, и ничего не отвечая. Если про семью его он мог разузнать у персонала, то про прошлое не знал никто. И не мог знать. Но дед смотрел пытливо:

— Сбежать хочешь, уехать, всякие ходы рассчитываешь. Только знай, от этого не убежишь.

Он в третий раз кивнул за спину Егора Андреича, и у того пробежал по плечам холодок.

— Она повсюду за тобой пойдёт. А к ней уже и несколько других поналипли. Свет — к свету, тьма — к тьме. Много у тебя на душе нехорошего, Егор Андреич, а всё потому, что эти твари питаются самым гадостным, самым мерзким. В общем, ежели надумаешь чего, приезжай ко мне, в Рогозино. Я всегда на месте. А «макара» -то пока из сейфа не доставай, раз в году говорят и палка стреляет. В опасные ты игры играешь, Егор Андреич.

Того обдало жаром — не далее, как несколько дней назад, он проводил очередную ночь в компании бутылки виски. И вновь, по какой-то необъяснимой тяге, доставал пистолет, что хранил дома в сейфе, и в нездоровом возбуждении и азарте подолгу держал его в руках, наслаждаясь его весом и прохладой, в невероятном желании прижать его к своему виску и нажать на курок, и едва пересиливая этот порыв.

Степан Афанасьевич поднялся с дивана.

— Там человека привезли. — он кивнул куда-то в сторону. — Я пойду. А ты, Егор Андреич, ежели что надумаешь, приезжай. Платы я ни с кого не беру, а уж с тебя тем паче не возьму. Чем смогу — помогу. Ежели успею. Времени у тебя в обрез.

— Что же, умру, я, значит скоро?

— Скоро, — кивнул старик, — С год, ну два от силы тебе осталось. А жизнь она, эх, какая хорошая. Недюже её заканчивать раньше того сроку, что там, наверху, отмерили.

Дед подошёл к выходу, обернулся на Егора Андреича, шепнул что-то, снова дунул, и прикрыл за собой дверь. В ту же минуту зазвонил местный телефон.

— Кардиология, — осипшим голосом ответил Егор Андреич.

— Мужчина поступил, по сопроводительному идёт, как нарушение ритма.

— Иду, — доктор положил трубку и, секунду помедлив, быстро вышел из кабинета.

Глава 6

Тамара

_____________________________

Дверца машины хлопнула сильнее, чем этого требовалось бы для того, чтобы её закрыть. Женщина заняла место водителя, нервно бросила на пассажирское сиденье чёрную сумочку, и вставила ключ зажигания. Нажав на педаль газа, она тут же резко затормозила и выругалась — под колёса машины выскочила, невесть откуда взявшаяся, чёрная кошка, испуганно кинулась в сторону, и тут же исчезла в зарослях мальв на противоположной стороне тротуара. Женщина закрыла глаза, выдохнула и, осмотревшись, продолжила движение, выехав через арку на оживлённый проспект. Несмотря на раннее утро, солнце уже палило в полную силу, испаряя с асфальта ночную влагу после обрушившегося на город ливня. В воздухе витали запахи сырой земли, скошенной накануне дворником травы, смеси выхлопных газов отъезжающих машин и разномастной парфюмерии — от самой дешёвой, с соседнего рынка, до селективной. Жители соседних домов торопились по работам и делам, пытаясь разъехаться друг с другом на узкой дороге, двор постепенно пустел. На одной из скамеек уже заняли своё рабочее место, заступив на дежурство, две востроносые старушки. Они чинно уселись, постелив под мягкое место и спину нарочно для этого заготовленные коврики (чувствовалось, что к посиделкам бабушки готовились основательно), и приготовились к обсуждению глобальных событий, таких, к примеру, как: откуда это возвращалась вчера так поздно Танька из пятьдесят второй квартиры, что пронёс в большой тяжёлой сумке Григорий Иваныч из двенадцатой, или же что это за новый хахаль подвозил Маринку с третьего этажа, ведь только надысь был совсем другой, а тут на тебе. В общем, дел у подружек было много и сейчас, поздоровавшись с Тамарой, и, проводив взглядом автомобиль, они живо заговорили.

— Ты глянь, чуть кошку не задавила, не глядит вовсе под колёсы, чтой-то она нынче нервная какая-то.

— Она уж давно такая, видать с Егором-то не больно хорошо живут.

— Да ну, ты чего, такая интеллигентная семья — оба врачи, девочки ихи такие вежливые, всегда здороваются.

— Да как бы не так, ты дальше носа своего не видишь что ли? Тамара с виду только вся эдакая угодливая, а глаза глядят, что у змеи, а что до девок ихих, так старшенькая-то у них гожая, а вот младшая оторви да брось — видела я на днях, как она матери отвечала, одно слово избаловали меньшую.

— Чего не баловать, живут в достатке, тут кого не спроси, все жалуются, а глянешь — вона весь двор в машинах. Да всё каке-то иномарки.

— И не бай-ко, Михална. Вот в наше время…

Тамара переоделась в ослепительно белый халат и направилась в ординаторскую. Ей предстояло провести сегодня сутки в отделении гинекологии, в котором она трудилась более десяти лет. Поначалу, после окончания университета, она работала в той же больнице, что и Егор, там они собственно и познакомились, а позже она перевелась в новый открывшийся в их городе многопрофильный стационар. Поздоровавшись с коллегами и обменявшись дежурными фразами, Тамара села за свой стол, взяла в руки папку с историями болезни своих пациенток, открыла, пробежала глазами по новеньким, поступившим ночью. Нужно будет осмотреть их на кресле и скорректировать назначения дежурного врача. Женщина постучала пальцами по столешнице — сегодня всё её раздражало. Наверное, это гормоны. Хотя, как знать, в последний год начались сбои в работе организма, несмотря на принимаемые ею меры, чтобы продлить молодость. Она, конечно же, была ещё молода, сорок пять в наше время — это вообще не возраст. Однако же, генетику никуда не денешь, а у матери и бабушки «женское» закончилось рано, практически в её годы. На внешность Тамара не жаловалась — миниатюрная от природы — ей не требовалось больших усилий, чтобы выглядеть моложе своих лет. Особым уходом она не заморачивалась, одевалась так, как удобно, макияжем не злоупотребляла. Ей всегда давали меньше, чем есть на самом деле. Небольшая сеточка морщин у глаз, заломы носогубки легко можно было исправить у косметолога, но Тамара была далека от этого. Она не привыкла уделять образу много времени. Всё у неё было только по делу, по сути. Хваткая она была и цепкая. Эти качества прекрасно помогали ей по жизни. Хрупкая внешность Тамары обманывала многих, усыпляла бдительность. Она казалась милым беззащитным воробушком, до тех пор, пока тебе не приходилось столкнуться с ней вблизи. Узнав её лучше, ты уже понимал, что вежливая улыбка не более, чем маска. Внутри же это был отточенный и чёткий механизм, который жёстко добивался своих целей любыми способами, а миловидное личико весьма способствовало в получении доверия наивных людишек. Сейчас же настроение Тамары было отнюдь не радужным — вот уже около полугода она обдумывала положение семейных дел. И всё больше склонялась к мысли, что не стоит торопиться, скоро всё закончится само. А пока она подождёт, она ведь всегда была расчётливой, мудрой и терпеливой. Только как же хочется скорее получить возможность открыто иметь отношения с Ильясом, а не прятаться по углам, как малолетки. Тем более он-то уже давно в разводе, и им мешает только Егор и некоторые дела, ради которых пока приходится «продлять» срок действия того, что она сделала пятнадцать лет назад. Как же это ей всё осточертело! Егор. Тамара задумалась, вспомнив, как всё у них начиналось, но тут же отмахнулась — некогда витать в облаках, работать нужно, и она, поправив шапочку, направилась на обход.

***

Все молоденькие медсёстры и докторицы в больнице только и говорили, что про новенького кардиолога, двадцатичетырёхлетнего Егора Андреевича. Тамара отнеслась к разговорам скептически. Она давно привыкла, что все серьёзные отношения обходят её почему-то стороной. За свои почти тридцать лет она, естественно, пыталась устроить личную жизнь, но она словно была проклятой, едва ей начинало казаться, что дело идёт к свадьбе, как мужчина просто исчезал из её жизни. Поэтому все нынешние настроения незамужних медсестёр она пропускала мимо ушей. Но, когда она однажды столкнулась с Егором Андреичем на общебольничной планёрке, то мнение её круто изменилось. Нет, Амур не пронзил стрелою её сердце. Это случалось с ней лишь однажды, когда ей было семнадцать, но первое хлёсткое чувство было растоптано вместе с девственностью. После этого Тамара долго не могла подпустить к себе никого из мужчин, а когда это всё же случилось, то вновь всё закончилось тем, что её приятель попросту испарился. Она не понимала, что отталкивает мужчин своим холодным равнодушием и чёрствостью, расчётливостью и скрытой в глубине души завистью ко всем счастливым людям, она не замечала в себе этого, а если и замечала, то принимала за целеустремлённость и упорство. Нет, Тамара просто определила, что этот мужчина станет отличным мужем. И она должна в этот раз добиться своего. В тот день они перекинулись с Егором парой фраз, а уже через неделю Тамара Викторовна заглянула вечерком в кардиологию, чтобы «посоветоваться» насчёт одной своей пациентки. Егор Андреич был весьма вежлив и ответил на все вопросы коллеги, а также пригласил её пациентку на консультацию завтра прямо с утра. Тамара, конечно же, привела женщину самолично, пустив попутно в ход всё своё обаяние.

Чем-то она неуловимо была похожа на Юлию, которую Егор до сих пор хранил в сердце. Но всё же, то, что было схожим при первом беглом взгляде на обеих девушек, совершенно отличалось по своему характеру, стоило лишь копнуть глубже. Хрупкость и изящность Юлии в Тамаре замещались на хилость и худосочность, искренняя улыбка и дружелюбие первой были лишь вынужденной маской у второй, а доброе и открытое расположение Юлии к людям сменялось в Тамаре на актёрское амплуа, весьма талантливо исполняемое лишь ради достижения своих целей. Но вряд ли молодой мужчина, неопытный в общении с противоположным полом, и так желающий, наконец, обрести своё счастье, мог разглядеть эти тонкие грани между кривдой и правдой. А потому, уже спустя месяц они с Тамарой оказались в одной постели, в которой, правда, Тамара всегда была резко консервативна, но ради соблазнения потенциального супруга (а именно его и разглядела она в Егоре), молодая докторша всё же, скрепя сердцем, постаралась сделать вид, что весьма легка на всяческие выдумки и затеи. Пробормотав что-то о том, что она вообще-то гинеколог и потому он не должен заморачиваться о последствиях, через два месяца встреч, Тамара с удовольствием увидела две полоски на сделанном с утра тесте, и тут же объявила об этом Егору, набрав его номер. Довольная произведённым эффектом, она прощебетала в трубку:

— Вечером увидимся.

Однако, разговор случился не очень приятным. Нет, Егор не стал обвинять Тамару в обмане, и даже сразу же объявил о том, что ребёнка, конечно же, признаёт и не отказывается. Но вот заветного «выходи за меня» не последовало. Раздражённая Тамара задала вопрос без обиняков, но Егор промолчал, отвернувшись к окну, видно было, что он в растерянности, и она, не дождавшись ответа, ушла.

— Ничего, никуда не денется, — процедила она себе под нос, — Он слишком правильный для того, чтобы оставить меня теперь.

Шли дни, Егор был заботлив, внимателен, но замуж так и не звал. В выходные Тамара решила ехать к родителям в деревню, откуда она была родом, чтобы всё обдумать. Несколько часов дороги в душном автобусе утомили её, Тамару мутило и всё раздражало больше, чем обычно. Но она всегда умела тщательно скрывать своё отношение к миру. Большая удмуртская деревня жила своей жизнью. Тамара вышла на остановке и вдохнула чистый воздух. Здесь прошло её детство. И отсюда она уехала поступать в медуниверситет, чтобы не возвращаться обратно. Да, здесь, конечно, экология и всё такое, но Тамара точно знала, чего она хочет. А хотела она устроить свою жизнь так, чтобы вышло всем на зависть. Только вот всё никак не выходило отчего-то. Родители встретили с радостью. После баньки с дороги и сытного ужина отец прилёг, устал на работе, а мать, с подозрением глядя на дочь, завела разговор:

— Тамара, ты что-то не с лица совсем. Случилось чего?

— Случилось, мама. Беременна я.

Мать ахнула, прижала ладонь к губам.

— Погоди, а отец-то кто?

— Врач один из нашей больницы.

— И что же он, жениться не собирается?

— Женится, никуда не денется. Он слишком старомоден и порядочен, чтобы этого не сделать, — отрезала Тамара.

— Так что же, он, выходит, уже сделал тебе предложение?

— Нет, мама. Для этого я и здесь. Надо ему помочь немного, а то нерешительный чересчур, — и Тамара криво усмехнулась, а мать, не сводя с дочери внимательного взгляда, вдруг понимающе кивнула и ответила ей такой же загадочной полуулыбкой.

— Верно говоришь, доча. Тем более и способов для этого много. Ложись-ка спать, завтра сходим с тобой до бабы Шуры. Она в этих делах толк знает. А может… и без этого обойдётся? Ведь говоришь порядочный.

— Мама, у меня тридцатник на носу! — взвизгнула тонко дочь, — О чём ты говоришь? И пузо вон скоро туда же полезет. Некогда мне ждать, пока он расшатается. Пойдём с утра.

— Ну, как скажешь. Ты хоть любишь его?

Тамара ответила лишь кривым смешком, и, поведя плечом, развернулась:

— Я спать, мам, мне теперь отдых нужен. И ты ложись.

Вскоре мать погасила в доме свет и легла в постель, где уже сопел супруг.

— Ничего, — подумала она, — Не она первая, не она последняя. К бабке Шуре вон каждый день за этим делом едут. Приворот, так приворот. Значит, так тому и быть.

Глава 7

Тамара с матерью остановились у невысокого домишка, скрытого от любопытных глаз густыми зарослями пыльной вишни и чахлых рыжих лилий, росших в палисаднике из облезлого штакетника. Мать потянула на себя ручку деревянных, покосившихся ворот, но те оказались запертыми.

— Вот это да, — удивилась она, — Всегда у бабы Шуры открыто бывало, и не помню, чтоб она запиралась когда-то, даже если в город уезжала. Что ж делать-то? В палисадник разве зайти, в окно постучать?

Мать так и сделала. Но никакого ответа не последовало.

— Хоть через забор лезь, — оправдалась она, пожимая плечами, словно ей было стыдно за то, что всё идёт не по плану.

— Мама, — прошипела сквозь зубы Тамара, — Я врач вообще-то, и через забор не полезу. Хочешь, чтобы тут уже через час вся деревня об этом болтала?

— Да я что, я так к слову, — мать посмотрела на зеленоватое лицо дочери, — Сейчас, погоди, придумаем что-нибудь. Вот старая ведьма, удумала тоже, заткнулась на засов, чего ей в голову взбрело? Дурная баба.

И мать пошла вдоль забора, кумекая, как бы им попасть внутрь. В том, что бабка Шура была дома, она не сомневалась — в щель ворот она заприметила корявую клюку, стоявшую в углу крыльца, без которой старуха никогда не выходила из дома. Значит, тут она.

— Мама, — зашипела змеёй Тамарка, — Давай скорее, вон, уже Тарасовы в окно пялятся.

В доме напротив и правда колыхнулась занавеска на одном из окон.

— Я, по-твоему, что, сломать должна эти ворота что ли? — огрызнулась мать, но обернувшись на измождённую физиономию дочери, замолчала. — О, глянь-ка, тут доска не прибита, аккурат пролезем, — радостно воскликнула вдруг женщина и махнула дочери рукой.

Спустя минуту они уже стояли в душных, пропахших яблоками и козьим духом, сенцах. Бабка Шура держала коз.

— Баба Шура, дома ли? — мать, повысив голос, позвала хозяйку, пытаясь рассмотреть хоть что-то через сетчатую занавеску, висевшую в проёме двери от мух.

В ответ снова ни раздалось ни слова. Мать поджала губы и недовольно хмыкнув, вошла без приглашения. Тамара последовала за ней. Бабка Шура сидела за кухонным столом и не спеша чистила отварную картофелину, затем макала её в блюдце с подсолнечным маслом и солью, и откусывая беззубым ртом по кусочку, чавкая, смачно жевала.

— Кхе-кхе, здрасьте, баб Шура, — поздоровалась мать, — А мы вот пришли, а у тебя заперто. Стучали-стучали. Ты, видать, не слыхала.

— Коли не отворяют, значит, не хотят вас тута видеть, што непонятного-то? — бабка, не переставая жевать, и не глядя в их сторону, собрала со стола в ладошку картофельные очистки и метнула их в печь.

Мать покосилась на Тамарку, глаза той сделались злыми и взгляд говорил о том, что старуха просто обнаглела.

— Баб Шур, да как же? — продолжила мать, — Мы ведь по делу к тебе.

— Ясен пень, што по делу, ко мне по другой причине и не ходють, — прошамкала старуха, на вид которой можно было дать все двести лет, выглядела она, как сушёная мумия, однако же, движения её и взгляд красноречиво говорили о её недюжинном здоровье, — Знаю я ваше дело.

Она склонилась под стол и погладила морщинистой костлявой дланью кота, видом своим казавшимся ровесницей бабки — таким же драным и беззубым, но одновременно юрким и востроглазым.

«Как Баба Яга из сказки», — подумалось Тамарке.

— А я можа она и ессь, — хохотнула старуха и Тамарка вспыхнула.

«Вот старая ведьма, неужели мысли читает?» — подумала она, а вслух сказала, — Баба Шура, раз так, то вы знаете, зачем мы к вам пришли. Может, обсудим тогда наше дело?

— Наше? Не наше это дело, а ваше, — усмехнулась старуха, — Чай не я к вам, а вы ко мне пожаловали. Да ещё через забор пролезли, не погнушались.

— Баба Шура, — уже разозлилась мать, — К тебе каждый день с такими делами ходят, и всех ты принимаешь. Ну, чего ты с нами-то заерепенилась, что не так? Чай тоже отплатим, не думай.

— Откуда тебе знать — кому я отказываю, а кому нет? — бабка уставилась на мать, а Тамара вздрогнула.

Один глаз у бабки заплыл бельмом, другой же смотрел зорко и жгуче, за двоих.

«Какое дикое сочетание», — подумала она, но намерения и решимости своей не утратила.

— Так что же, не поможешь ты нам? — спросила мать.

— Помогу, — неожиданно согласилась баба Шура, — Она ведь от своего не отступится.

Старуха кивнула на Тамарку, вытерла руки об засаленное полотенце, перекинутое через спинку стула, кивнула ей:

— Идём уж, коли така настойчива. Далеко пойдёшь, по головам пошагаешь, коли понадобится.

Тамара стиснула зубы, чтобы не ответить бабке, что она думает о ней, но сдержалась, ей нужен был результат.

— А ты, — старуха остановилась и обернулась на мать, — Ступай, покамест, во дворе посиди. Мы сами тут потолкуем.

Мать кивнула и поспешно, покуда бабка не передумала, удалилась из избы. Тамара осталась с бабкой Шурой вдвоём.

Потрёпанный жизнью кот уселся на стуле и с любопытством наблюдал за ней, всем своим насмешливым взглядом словно говоря — ну и дура ты, Тамарка, сама не знаешь, во что лезешь. В избе у бабки пахло старыми книгами, пылью и жареным луком. Облезлый плюшевый ковёр с оленями на стене, кровать с металлическими шишечками, тканые половички на полу, жёлтые занавески на низко расположенных окошках, герань на подоконниках, стол, покрытый красной бархатной скатертью, бывшей в моде лет сорок назад, да печь в пол избы — вот и всё убранство. В углу растулилось тёмное древнее трюмо с таким мутным зеркалом, что Тамарка удивилась — какой в нём вообще прок? Подумав о том, как консервативны все старики в этом возрасте, она тут же задалась другим вопросом — а сколько же бабке Шуре лет? Она выглядела сейчас точно так же, как и в её детстве, когда босоногая Тамарка бегала по пыльной улице, гоняя мяч с мальчишками. От запахов накатила тошнота и Тамара прикрыла глаза.

— Садись, — старуха указала на стул у стола, и она послушно села.

«Не перечить, тогда всё скорее закончится, и я смогу выйти на свежий воздух», — подумала она.

— Што? — прошамкала бабка, — Припёрло тиби?

— Что значит — припёрло? — повела плечом Тамара, но тут же осеклась, — Ну да, в положении я.

— Взамуж надоть?

— В него, — кивнула Тамара, еле сдерживая рвотный позыв.

— Дак он и так на тиби женится, — старуха села напротив, положив узластые руки на стол, — Нашто связываться с тёмными силами?

— Поторопить надо, время идёт, а он как телок ходит, ни туда, ни сюда, — пожаловалась Тамара.

— Говорю тиби, Тамарка — он и так на тиби женится. Только проживёте вы недолго. Год да ещё половинку. Потому как не любит он тиби. Другая у него на сердце. И крепко сидит она там. Любит он её очень. Но ведь ты-то останешься с честным именем, взамужем побывала, дитё родила при муже. Что ишшо? Начто ворожить?

— Нет. Мне не надо, чтобы он ушёл через год, — насупилась Тамара, — Что же я, одна должна ребёнка тянуть? Вот уж здрасьте-пожалуйста, радость мне тоже.

— Он не оставит ребёнка, хорошо станет помогать, за то не боись, — ответила старуха раскладывая на столе какие-то цветные камушки и старый, с костяной рукояткой, нож.

— Баба Шура, — не выдержала Тамара, — Тебе что, жалко что ли? Не пойму я тебя. Отговариваешь меня зачем-то, будто я первая к тебе с такой просьбой пришла.

Старуха посмотрела на неё зорким глазом и Тамаре показалось, что во втором, подёрнутом пеленой глазу, шевельнулось что-то инородное, живущее своей отдельной от старухи жизнью. Она вздрогнула и смолкла.

— Я ж вас не зря пускать-то не хотела. Вороты заперла, едва увидела, что вы по улице идёте. Нехорошо ты удумала, Тамарка. Да, идут ко мне бабы, да и мужики идут, чаво скрывать? Но они ЛЮБЯТ тех, кого присушить хотят. Хотя всё одно — дело это дурное. Но тех хоть оправдать можно. Страдают они шибко, любят. Хоть и не любовь это по сути своей. Любовь — это желать счастья тому, кого любишь, а не лишать его свободы, забирая волю. А ты пришла, не любя. Ведь не нужен он тиби! Холодно сердце твоё, мёртво вовсе. Врач ентот и так на тебе женится. Робёнка признает. Через годик разойдётесь, и всё ладом будет. Хорошо ли подумала, что хочешь неволю ему сделать? Ты не забывай, што плату никто не отменял. Али думаешь, што ежели ты мине денег принесла, то и откупилась, и твой грешок теперь на меня ляжет? — Старуха захохотала. — Не-е-ет, милайя, дело-то тёмное никуда от тебя не уйдёт. Я-то за свои дела отвечу, но и твой час придёт. На другого не переложишь того, что с тебя должно взятьси.