Аминь

Лярвы, те, что, так скажем, природные, долго не живут — одни отмирают, рассасываются, истончаясь, другие же вновь нарождаются из всяческого зла да негатива. А вот те, которых человеку насильно подсаживают, живут, как правило, долго, могут и десятилетиями, ежели хозяин крепкий попадётся. Питаются его соками, набираются сил, становятся всё наглее и прожорливее. С каждым днём пищи им всё сильнее не хватает, и они начинают требовать от хозяина утроенной кормёжки.

— А что для них пища? — поднял палец вверх Степан Афанасьевич, рассуждая сам с собою по заведённой привычке, благо в палате он лежал один, и не мог никому показаться странным, — Правильно — самые, что ни на есть грубые чувства и низменные желания. Всё самое мерзкое, такое, о чём и самому себе наедине стыдно бывает признаться. А Егору Андреичу подарили такого подселенца, «благодаря» той самой присухе, когда очередная умница-разумница, думающая, что познала всё и вся, и теперь может пользоваться магией без опаски, решила, что ей подвластны силы тьмы и принялась мутить воду и раскидывать по белу свету направо и налево свои «кудеса».

— Тьфу ты! — Степан Афанасьевич аж сплюнул в сердцах, уж больно строг он был к таким профурсеткам и спуску им не давал, но тут же опомнился и, охнув, вынул из упаковки салфетку и протёр пол.

— Простите дурака старого, — поклонился старик стенам, пусть и больничным, но тоже живым и покровительствующим людям, что здесь находились, — Обидел вас. Спасибо вам за всё. Завтра уж я и домой отбуду. Вот… не удержался, уж простите, осерчал.

Словно вздох — лёгкий, похожий на сквознячок — пролетел по палате. Старик довольно улыбнулся — простил его дом. А как же? Коли тут живут люди, хоть и каждый понемногу, то это тоже вроде дома выходит. И свои духи тут мало-помалу обживаются — и тёмные и светлые. Тем паче место-то какое, сколько тут боли… Лярвам самое хлебное обиталище тут. Ну ничего, авось сумеет он Егора Андреича на ум-разум наставить, а там уж сам пущай решает — хочет он исцелиться, да глаза раскрыть или и дальше согласен тянуть лямку чужого присутствия и послушания чужой злой воле. Жизнь-то одна нам дана. А Егору Андреичу явно за сорок перевалило, некогда уже ждать да раскачиваться, пора и жить начинать. По-настоящему. Нынче днём его не было в отделении, а тут вот — идёт. Значит, в ночь дежурить станет. Ну, вот и постарается Степан Афанасьевич его подловить. По-крайней мере он свою миссию выполнит — и домой, в родное Рогозино, с чистой совестью уедет. Он не промолчал. А Егор Андреич уж сам пусть думает, чай, не совсем ещё лярва мозги-то ему проела, соображает как-никак, раз врачом работает.

— Как знать, как знать, глядишь, и инсульт его скосит, — зашептал над ухом деда противный вкрадчивый голосок, — Паралич разобьёт.

— П-шли отседова! — дед смахнул рукой с плеча невидимую «муху», — Ишь, ужо услыхали мысли мои, слетелись, одно слово — ляр-р-рвы.

И Степан Афанасьевич прошептал:

— Яви, матушка Макошь, рожаница, Сварога родная сестрица, силу свою. Промеж мною да вами, псы чёрные, стена нерушимая. Оградит она меня от глаза дурного, от слова худого, от ночи тёмной, от нечисти лютой. Что речено, то и будет.

По палате заметались едва различимые чёрные перья и вышмыгнули в вентиляцию под потолком.

— То-то же, — заключил дед, — Неча к добрым людям лезть.

Вечер выдался богатым на события — машины с синими проблесковыми маячками везли сегодня людей одного за другим, заруливая во двор больницы с тревожным воем. Только ближе к полуночи напряжение немного спало, и суета улеглась. Но Егор Андреич знал, что это временное явление — к двум часам утра всё начнётся снова, самое суетное время у медиков. Вспомнилось почему-то детство и деревня, бабушка называла это время, с полуночи и до трёх утра, ведьминым часом. Вроде как противовес времени Христову, страданиям Его на кресте — с полудня до трёх часов дня. Егор Андреич поднялся в отделение и, войдя в свой кабинет, поставил чайник, чтобы выпить растворимый кофе. Если успеет, конечно. Он потёр уставшие глаза — в них словно песку насыпали. Что ж, в медицине легко не бывает, сам выбирал профессию. И ни разу, в общем-то, не пожалел. Были времена, когда приходилось трудиться за сущие копейки, таксовать по ночам, чтобы свести концы с концами. Но эти дни минули. Сейчас, с реформами, врачи получали вполне прилично, если брать дежурства получалась хорошая сумма в конце месяца. Среднему персоналу было, конечно, сложнее, тут в основном держались одни фанаты своего дела, либо же приходилось дневать и ночевать на работе. Но когда же тогда жить?

Егор Андреич плеснул в чашку кипятку, засыпал содержимое пакетика, добавил сухих сливок из стоявшей в шкафу банки, пару ложек сахара, и присел за стол. Ноги гудели. Набегался он уже за вечер знатно, а впереди ещё ночь. Да и вообще, что-то в последнее время, здоровье шалило. Порой прихватывало сердце. Он усмехнулся — сапожник без сапог. Надо бы хоть ЭКГ снять, анализы сдать. Да всё как-то не до того. Он отпил из чашки кофе и задумался, глядя в тёмное окно, за которым качались деревья, словно тоже жалуясь на свою долю — ночь выдалась ветреная, пахло близким дождём, на горизонте небо освещалось всполохами, приближалась гроза. А у Егора Андреича перед глазами было далёкое солнечное лето. Когда он вернулся домой, сдав дневники и отчёты по практике, то все оставшиеся каникулы провёл, не помня себя. Он писал Юлечке длинные письма почти каждый день, а в ответ находил в почтовом ящике пухлые конверты, которые долго держал в руках, перед тем, как открыть, улыбаясь от волнительного предвкушения. В своей переписке они вели долгие беседы обо всём на свете, а Юлия прикладывала к письму ещё и свои рисунки, которые получались весьма красивыми, хотя девушка и не училась художественному мастерству, она просто умела видеть мир под особенным углом, своим особым зрением, и потому мир открывался ей всеми своими гранями, щедро одаряя эмоциями и любовью к жизни. Помимо писем молодые люди ещё и звонили друг другу, и тут их темы для разговоров также не иссякали. Они говорили, и не могли наговориться. Внезапно в одном из писем Юлия сообщила, что тоже хочет поступать в медицинский, и уже готова к отъезду в другой город. Егор обрадовался новости, пока не узнал, что Юлия планирует учиться не в его родном городе, а совсем в ином, и теперь расстояние между ними станет ещё больше. Поначалу это расстроило его, но рассуждая справедливо, он понимал, что девушка приводит вполне разумные доводы, почему она сделала выбор в пользу именно того вуза, и он решил, что всячески поддержит её в этом шаге. В конце августа Юлия написала, что уже уволилась из больницы и поселилась на съёмной квартире. Экзамены были сданы. Она не говорила о них Егору раньше времени, хотела устроить сюрприз. И в сентябре начиналась её учёба в медицинском вузе.

Глава 4

По стеклу ударили первые капли дождя и по кабинету пробежал лёгкий ветерок, проникший в чуть приоткрытое окно, зашелестел бумагами на столе, взъерошил перекидной календарь на стене, принесённый вездесущими промоутерами, коснулся прохладной ладонью горячего лба Егора Андреича. Он с задумчивым видом смотрел на телефон, стоявший на столе. Тот молчал, значит, пока не привезли никого, кто был бы по его «сердечной» части и можно допить кофе, не торопясь и не обжигаясь, а с удовольствием. Хотя, сложно было сказать — ощущает ли мужчина вообще какой-то вкус, испытывает ли в данный момент какие-то эмоции — взгляд его был отрешён и безучастен. Громыхнуло совсем близко, где-то над крышей здания, молния рассветила небо, располосовав его надвое, словно хирург плоть остро отточенным скальпелем, но Егор Андреич даже не повёл ухом. Он отхлебнул кофе и откинулся на спинку кресла.

В какой момент случилось так, что Юля вдруг к нему охладела? Стала какой-то иной, чем всегда, далёкой, непривычно строгой и печальной. Случилось это уже тогда, когда наступило предзимье, и по утрам лужи во дворе сковывало хрусткой корочкой льда.

— Это, наверное, из-за учёбы, — думал двадцатилетний Егор. Уж кому, как не ему отлично было известно, что такое жизнь студента-медика! Наверняка, Юлия вливается в коллектив, в новый распорядок дня, обретает новые знакомства. Знакомства… Они-то и волновали Егора больше всего. Он здесь — она там, на расстоянии почти пятисот километров друг от друга. А ведь Юлия такая красивая, такая хрупкая, похожая на фарфоровую балерину, что стояла у них дома на этажерке, такая замечательная собеседница, рассудительная и умная, немудрено, что на неё там заглядываются молодые люди, а может и не очень молодые. При мысли об этом у Егора сжимались кулаки и начинали ходить желваки. А что он может? Ему ещё целый год учиться в университете. Да ещё мама…

Однажды, мать, от внимания которой, конечно же, не ускользнуло новое состояние сына, в котором он пребывал, завела с ним вечером разговор на кухне.

— Егор, как дела с учёбой?

— Всё отлично, мам, как всегда. Не переживай.

Мать возилась возле раковины, нарочито долго намыливая руки, перед тем, как накрыть на стол. Сестрёнка Вика, ученица одиннадцатого класса, заканчивала резать салат, попутно переписываясь с кем-то в телефоне.

— Как же не переживать? — мать нервно повела плечом, — Ты какой-то сам не свой, как вернулся с этой практики.

Егор улыбнулся, что ж, видимо, пора рассказать маме о его сердечных делах.

— Я с девушкой познакомился, мам. Её зовут Юлия.

— Вот оно что? — мать развернулась к нему лицом, удивлённо приподняла одну бровь, — Что же она, студентка из вашего универститета?

— Ну-у… не совсем, мам. Она медсестра.

— Медсестра-а-а? — протянула женщина, вытирая руки о передник, и берясь за поварёшку, чтобы разлить по тарелкам суп.

Вика отложила телефон и с интересом прислушалась к диалогу.

— А что такого, мам? — не понял Егор.

— Ты будущий врач! — отчеканила мать, поджав губы, — И не по рангу тебе связываться с медсёстрами.

— Мама, ты ведь и сама медсестра, — рассмеялся парень.

Но этот смех, кажется, лишь сильнее разозлил мать, раззадорил. Она нервно стукнула поварёшкой о стенку кастрюли, гневно глянула на сына:

— А что ты смеёшься, я не пойму? Мы, между прочим, о серьёзных вещах сейчас говорим. Да! Я — медсестра! И именно поэтому я знаю, что говорю! Не ровня она тебе! Всяк сверчок знай свой шесток. Ты достоин лучшего! Не для того я тебя учу, стараюсь изо всех сил, тяну лямку. Одна! Мне вон ещё в этом году Викторию устраивать на учёбу. В люди вас вывести хочу, чтобы не горбатились всю жизнь вот как я, за копейки.

Женщина всхлипнула, она знала, на что давить.

— Ма-а-ама, — протянул миролюбиво Егор, — Ну, что ты завелась? Я прекрасно знаю, что ты желаешь мне самого лучшего. Поэтому и позволь мне самому выбирать свою судьбу. Хорошо? А учусь я, кстати, на бюджетном. Да и стараюсь подрабатывать, на свои нужды нахожу деньги сам. Стараюсь помочь тебе, как могу.

— Вот ты как заговорил? — сделав нарочито ошарашенное лицо, покачала головою мать, — Видно-видно её влияние.

Она сделала ударение на слове «её», давая понять каково её мнение об этой девке. Егор закатил глаза:

— Мам, не начинай. Юлия прекрасная девушка — воспитанная, много читает, очень грамотная, если можно так выразиться, ну то есть, интеллигентная. Да и вообще, она поступила на высшее! Через пять лет она тоже станет врачом.

— Через пять лет, — хмыкнула мать, — А ты что же, всё это время будешь её ждать? Она ведь, как я понимаю, не в нашем городе учится?

— Нет, в Журавлёвске.

— У-у, да это у чёрта на куличках! Кто её знает, что она там творит и с кем шатается, а ты после — женись, ну-ну. Подбирай всякую грязь.

— Мама, — уже раздражённо повысил голос Егор, — Никто не давал тебе права оскорблять совершенно незнакомого тебе человека! Прекрати, пожалуйста!

Вика, вытаращив глаза, наблюдала за перебранкой. Никогда ещё не видела она своего спокойного, учтивого и послушного брата таким, как сейчас.

— А ты чего уши развесила? — прикрикнула на неё мать, — Иди отсюда!

— Но мы же ужинать собирались, — протянула в недоумении Вика.

— Собирались! Скажи братцу спасибо, довёл мать, — она присела на табурет, вытерла лицо полотенцем, обмахнулась, — Значит, Юлька эта из той самой деревни?

— Не из деревни, а из районного города. А сейчас живёт в Журавлёвске и учится в медицинском.

— Знала бы, чем это обернётся, ни за что бы тебя не отпустила в эту мухосрань, будь она неладна эта практика, — не слушая ответ сына, произнесла, сетуя и всхлипывая, мать, — Надо было мне полагать, что в этом колхозе за тебя какая-нибудь прощелыга ухватится. Молодой, перспективный, симпатичный молодой человек. А деревенские они такие. Пронырливые.

— Никто за меня не хватался, мама, не нагнетай. И вообще, вы сами с отцом приехали из деревни, ведь так? Что стыдного в том, чтобы быть деревенским? Глупости какие-то. Средние века.

— Вика, иди пока к себе, позову! — строго сказала мать, и, дождавшись, пока дочь, пожав плечами, выйдет из кухни, склонилась к сыну и зашептала, — Егор, а ну, как на духу мне скажи — у вас что-нибудь было?

— Мама!

— Не мамкай, говори!

— Ничего у нас не было, что за вопросы? Мне уже двадцать лет. Я что, отчитываться должен перед тобой?

Мать выдохнула:

— Слава те, Господи, хоть в койку к тебе прыгнуть не успела. Точно говоришь?

— Да точно, точно, — Егор уже вовсю злился.

— Ну, ладно, — мать внезапно успокоилась, — Хорошо. Время покажет, что да как. Давай, зови сестрёнку, ужинать станем.

С того дня мать, как это ни странно, ни словом больше не обмолвилась о Юлии. А когда на землю пришла зима, и снег покрыл всё пуховой периной, Юля вдруг перестала отвечать на его письма и звонки. Егор не находил себе места, ведь после того разговора с матерью, он понял, что нужно что-то предпринимать и устроился на подработку в больницу, медбратом. Было тяжело, но за это платили больше, чем на прошлой подработке, да и всё в дело шло — как-никак хорошая практика. Он уже отложил сумму на то, чтобы снять отдельное жильё, и разузнал в университете, как можно перевестись к ним из Журавлёвска. Подготовив почву, чтобы не показаться Юлии пустобрёхом, Егор намеревался сообщить ей о положении вещей, что у него всё готово, и он ждёт её, и хочет быть с ней. Только с ней одной. Будут пока жить вместе, а как только он окончит университет и начнёт работать, сыграют свадьбу, а впрочем, они могут хоть сейчас расписаться, если Юля не будет настаивать на торжестве. И вдруг такой неожиданный поворот — девушка замолчала. Ни писем, ни звонков, ни смс. Почтовый ящик встречал Егора сиротливой пустотой, напрасно он караулил каждый день. Ни весточки, ни слова… Только белый снег, метели и вьюги, что заметали город, сковывая его льдом, так же, как и сердце Егора. Что могло случиться, он не понимал? Трубку Юлия не брала, на письма и смс не отвечала.

Так прошла зима, а весной неожиданно пришло письмо от Юлии. В нём была всего одна строка: «Я выхожу замуж». В тот день Егор впервые за пять лет прогулял учёбу и напился (тоже впервые в жизни) до потери сознания. Что было дальше и как наступило лето, он не помнил, жил в каком-то бреду. Учёбу он кое-как закончил, всё-таки последний курс, госэкзамены, некогда расслабляться — он уже на финишной прямой. Было тяжело, ни о чём не думалось, но на автомате Егор вытянул, ведь все эти годы он был в числе лучших студентов. И вот, заветный диплом у него в руках, а ему неожиданно поступило приглашение от известного кардиологического центра столицы для прохождения стажировки, куда приглашали всего двоих выпускников из их университета, и Егор попал в их число. Мать радостно носилась по квартире, собирая сыну вещи и попутно наставляя его и давая ценные указания. Тот слушал вполуха.

— Мама, что я сам собраться не могу?

— Да я что, я ничего, так — помочь. Поезжай-поезжай, вот радость-то, какой же ты у меня молодец, как я тобой горжусь!

Спустя неделю Егор уехал в Москву, чтобы набираться опыта у будущих коллег и обучаться мастерству врачевания на практике.

Глава 5

Местный телефон зазвонил как раз в тот момент, когда над зданием больницы разразился оглушительный грохот и голубая вспышка молнии осветила ночь за окном.

— Кардиология, — Егор Андреич поднял трубку, прервавшись от тревожащих душу воспоминаний.

— Егор Андреич, — раздался голос дежурной медсестры со стойки ресепшена приёмного покоя, — Тут по скорой поступает мужчина с улицы, похоже — ваш пациент. Аппендицит под вопросом, но хирург его уже осмотрел, по его части всё спокойно.

— Иду, — доктор отставил в сторону чашку с недопитым, уже холодным, кофе и вышел из кабинета.

Вернулся он только через час, когда ночное небо извергало из клубящихся над городом туч потоки дождя, хлеставшие с шумом по стёклам, словно желая разбить их и ворваться внутрь.

Егор Андреич опустился на диван, вытянул уставшие ноги, откинул голову назад и прикрыл глаза. Посидев так буквально несколько минут, он достал из кармана телефон, полистал вкладки. Смс от жены, ещё два часа назад, как он его пропустил? Видимо, в спешке отметил прочитанным. «Мне завтра дежурство поставили. Не задерживайся». Сухо и коротко. Егор Андреич посмотрел на время, поздно уже, но ответить-то надо. «Хорошо. После планёрки сразу домой», — отписался он и отложил телефон. Встал и прошёл к столу, включил электрический чайник. С женой они теперь почти всегда так и общаются — через редкие смс. И те по делу — «купи, отвези, забери, заплати, не забудь». Простого человеческого общения практически не осталось. Только на глазах у детей, не сговариваясь, делают вид, что у них всё в порядке. Не хотят ранить их. У тех сейчас идёт сложный подростковый период. И без того «кусачие» стали. Иногда Егору Андреичу казалось, что это не его жизнь, а чья-то чужая, а его занесло сюда случайно, когда кто-то там, наверху, бросил игральные кости и они случайно определили его судьбу. А быть может все так живут и зря он что-то надумал себе? Чувства уходят (если они и были изначально), остаются лишь общие обязанности, быт и привычки, связывающие двух чужих уже по сути людей. И они живут, потому-что это… удобно. Да, именно удобно. А чувства — кто-то находит их на стороне, кто-то на дне бутылки, кто-то без ума ударяется в развитие детей, кто-то в религию. В общем, делают всё, лишь бы заткнуть эту дыру в душе, из которой льётся чёрная пустота. В дверь постучали.

— Войдите! — пригласил Егор Андреич, думая кто бы это мог быть.

В приоткрывшейся щели показалось знакомое лицо.

— Степан Афанасьевич? — удивился доктор, — Что случилось? Вы почему не спите?

— Успеется, — коротко ответил старик, — Можно?

— Проходите, — приглашающим жестом Егор Андреич указал на диван.

Дед вошёл бодрой, не по возрасту, походкой, присел на диван, уставил на доктора взгляд проницательных, голубых, как льдинки, глаз. Кашлянул.

— Вы себя плохо чувствуете? — спросил врач, подходя ближе и привычным жестом кладя пальцы на запястье пациента.

Пульс был ровным, стабильным и не вызывающим никаких опасений.

— В порядке я, — ответил дед, — А выспаться и дома успею. Дожжь какой вон льёт. В такие ночи мне не спится. Опасливое это время. Шныряют всякие туда-сюда. Пригляд нужен.

Егор Андреич, успокоившийся, было, с возобновившимся беспокойством глянул на старика. «Что-то он заговариваться стал. Не замечал за ним такого. Возраст, наверное, или же побочка от арниовака. Редко, но бывает такое. Помнится, лежала у меня одна пациентка»… Но его мысли были прерваны внезапно набравшим силу голосом Степана Афанасьевича.

— Вот что, Егор Андреич, я вокруг да около ходить не стану. Зачем я к тебе пришёл, ты знаешь. Я тебе ужо тогда, в палате, сказал обо всём. Нынче мне домой уезжать. Боюсь, пропадёшь ты, Егор Андреич. Прикипел ты мне к душе, славный ты человек, оттого и не смолчал я. Ты-то думаешь, что дед умом тронулся, заблажил. Только мне от твоего мнения всё одно — ни жарко, ни холодно. Так что можешь думать про меня, что хошь, а я всё равно своё слово непрошенное скажу. Засосало тебя болото, в которое не по своей воле ты вляпался, Егор Андреич. Бывает, что люди сами на грех идут, с нечистой силой связываются — кто гадает-ворожит, кто заговоры, не знаючи, мелет без разбору, кто на погосте непотребу творит. Тех не жаль, сами сунулись, куды неведомо. Поделом. А у тебя другой случай. Не ты, а на тебя напали. Эва, сидит, пялится на меня, да я тебя не боюсь, — дед показал кому-то за спиной Егора Андреича кукиш и дунул, прикусив кончик языка.

«Дела-а-а, — подумал Егор Андреич, потянувшись к телефону, — Пора коллег вызывать».

— Ты с этим повремени, — дед перехватил руку врача, — Если эти ребятки приедут, то мне опять же — ровно. Ну, проверят, да и отпустят с миром, потому как не по их я профилю. Хотя ты и думаешь иначе. А вот ты, Егор Андреич, совета моего дельного не узнаешь. Так что посиди-ка ты и послухай, что я скажу.

— Степан Афанасьевич, мне идти нужно.

— Никуда тебе не нужно, сиди, — отрезал дед, — Не веришь ты мне, оно и понятно. Лярва-то голову твою точит, иначе думать не даёт. Жена тебе сделала, — без обиняков продолжил он, — Лярва и вид её имеет. Хочешь, расскажу, какова она, супружница твоя? Ростом невысока, худощава, волосы пониже плеч, цвета русого, глаза водянистые, цепкие, а сердце хитрое, изворотливое. Мягко стелет да жёстко спать. На устах мёд, а в заднице жало. Родинка у неё на правой щеке, аккурат вот здесь.

Степан Афанасьевич ткнул себе пальцем сбоку от носа и Егор Андреич отшатнулся.

— Вот, откуда бы мне её знать, верно? А всё потому, что лярва эта, которая от присухи образовалась, да к тебе присосалась, чтобы ты не шибко головой-то мог работать, ибо не нужно этого твоей Томе, на неё и похожа. Так ведь её зовут?

— Откуда вы…

— Неважно, — отмахнулся дед, — Всё равно не поверишь. Расскажи лучше, давно выпивать начал?

— Степан, — начал, было, Егор Андреич…

Но дед поднял вверх руку, в глазах его отразилась вспышка молнии за окном, и этот потусторонний блеск заставил Егора Андреича замолчать.

— Вот что, Егор Андреич, забудь сейчас о том, что ты врач, а я пациент. Мы сейчас просто два человека. Равные промеж собою. Только мне видно поболее твоего. Покуда ты меня лечил, я не спорил, потому как ты в этом деле мастер. А уж теперь дай мне слово сказать о том, в чём ты не силён и не ведаешь. Много времени твоего я не отниму, а пользу принесу. Может прояснится малость в мозгах-то. Слушай. Я тебе расскажу, а ты исправишь, коли что не эдак скажу. Женился ты без любви. Понесла твоя Тамара, верно?

Егор Андреич кивнул.

— Но это ты думаешь, что поступил, как жентельмен. Та причина — внешняя была. Если бы дело только в ребёнке было, вы бы долго вместе не прожили, потому как не было у вас любви никогда, ни с твоей, ни с её стороны. Ты-то, конечно, думаешь, что была любовь, да просто прошла, как у всех бывает — остыла, поутихла. Да и колет опять же, гордость мужская, что поймали тебя, как кролика в силки. Хочется же думать, что любила она тебя. Только я не баба, чтобы здесь цацкать да вокруг ходить, что вижу, то и говорю. Никогда Тамара тебя не любила. И тогда и по сей день шла своей дорогой, и делала всё под себя. А теперь уже не особо она в тебе и нуждается. Ты на её пути свою миссию выполнил. Дом построил, квартиру купил. Две дочери у вас. Сын ещё должен был быть, да Тамарка твоя не лыком шита. Она тебе про него и не сказала, сама меры приняла, стравила ещё в утробе, потому что в деле этом она мастерица, сама докторица, верно говорю?

Егор Андреич кивнул, размышляя, откуда этот дед всё прознал, надо же, каков проныра. Не иначе, как кто-то из персонала ему сболтнул, а остальное дед уже сам сочинил. Ну что ж, послушаем, что он ещё скажет. Однако же, некая тень сомнения едким червячком уже вгрызлась в сердце — маячила мысль, что в словах старика не так уж и много безумия и попытки показаться великим знахарем.

— Степан Афанасьевич, а вы что же, колдун что ли? — спросил он вслух.

Тот аж поморщился:

— Слово-то какое… не колдун я, а ведун. Вроде ведьмы. Только в мужском обличье. А ты мне, кстати, на вопрос не ответил — давно выпивать начал?

— Да я всегда позволял себе немного, — ответил доктор.

— Я не о том баю. В одиночестве ты вино пьёшь, и мысли в этот момент у тебя, ох, какие недобрые. Признайся, о смерти думал? Думал, можешь и не говорить. Ниточки-то вон совсем короткие остались. Почти уже притянули тебя на тот свет.