Ферма Душ

В глазах Леона мелькнул интерес.

— Натан задал тот же вопрос.

— И?

— Я предложил ему проверить записи камер.

— Покажите их мне.

— С удовольствием.

Лёгкость согласия насторожила сильнее отказа.

— Сейчас.

— Архив находится в Корвен-холле. Сегодня у меня нет желания возвращаться

туда ради человека, который всё равно заподозрит монтаж.

— Значит, вы не хотите помочь.

— Я не помогаю вам, Клер. Я хочу понять, кто решил привести вас ко мне.

Впервые он назвал её по имени. Без фамилии оно прозвучало слишком близко.

— «Свидетель»?

Леон не изменился в лице, но его взгляд задержался на ней дольше.

— Так он себя называет?

— Или она.

— Разумное уточнение.

— Вы знаете, кто это?

— Пока нет.

Клер ему не поверила. Не потому, что заметила ложь. Наоборот — Леон отвечал с такой аккуратностью, будто заранее выбрал участки правды, которые можно открыть без риска.

— Вы говорите только то, что ничего мне не даёт.

— Перстень у вас перед глазами. Запись существует. Натан покинул мой дом

живым. Для первой встречи я необычайно щедр.

— Перстень пока у вас.

Леон перевернул руку. Кольцо скользнуло в её ладонь.

В этот раз ткань перчаток не позволила их коже соприкоснуться.

Металл оказался холодным и тяжёлым. Настоящим.

Клер сжала пальцы.

— Что вы хотите взамен?

— Один танец.

Она посмотрела на него, решив, что ослышалась.

— Сто тысяч за танец?

— Перстень я уже отдал. Танец — плата за архив.

— Вы всегда назначаете условия после того, как человек согласился?

— Вы ещё ни на что не согласились.

Он достал из внутреннего кармана кремовую карточку с гербом Корвен-холла. На ней было написано имя Клер — настоящее, без ошибки, — и дата через три дня.

«Бал Старых Домов. Маскарад».

— После танца вы получите доступ ко всем записям за тот вечер, — сказал Леон. —

Приезжайте с тем, кому доверяете, если это поможет вам чувствовать себя

безопаснее. Но в архив войдёте одна.

— Почему бал?

— Потому что тот, кто направил вас ко мне, наверняка будет ждать вашего

следующего шага. Не будем разочаровывать наблюдателя.

Он вкладывал в её руки ловушку и даже не притворялся, что это приглашение.

— А если я откажусь?

— Вы проверите запись другим способом. Незаконным, более опасным и

значительно более шумным.

Клер вспомнила лицо Оливера, когда он говорил о дверях, которые якобы уже были открыты.

— Вы слишком уверены, что знаете меня.

— Я знаю, за чем вы пришли. Для начала достаточно.

Леон отступил.

— До встречи, госпожа Даллен.

— Я не сказала, что приду.

— Разумеется.

Он ушёл прежде, чем Клер нашла ответ, который не прозвучал бы обещанием.

У гардероба ей вернули телефон и часы. На экране было одиннадцать пропущенных сообщений от Оливера и три вызова. Клер включила связь.

Он ответил мгновенно.

— Где ты?

— Иду к выходу.

— Маячок не двигался девятнадцать минут.

— Шли последние торги.

— Полночь прошла.

— На четыре минуты.

— За четыре минуты можно совершить множество преступлений.

Клер посмотрела на людей, которые покидали особняк с картинами, письмами и украшениями пропавших.

— Здесь это доказали.

На улице холод обжёг лёгкие. Городские звуки вернулись сразу: автомобили на мокрой мостовой, далёкий трамвай, ветер над рекой. Вместе с ними пришёл страх, которого Клер не чувствовала рядом с Леоном.

Теперь его было слишком много.

Оливер ждал за рулём. Увидев её, он вышел, быстро осмотрел платье, руки, лицо.

— Ты ранена?

— Нет.

— Точно?

— Оливер.

— Это не ответ.

— Теперь ты говоришь как я.

Клер раскрыла ладонь.

Перстень блеснул под фонарём.

Оливер замолчал.

Они не стали рассматривать его на улице. В машине Оливер запер двери, включил верхний свет и достал из оборудования маленькую камеру с увеличительной насадкой.

Клер сняла парик и маску. Кожа под ними зудела, голова болела от шпилек. Она рассказала о ставках, прикосновении Леона, записях Корвен-холла и приглашении на бал. Оливер не перебивал до слов «один танец».

— Нет.

— Ты уже говорил это об аукционе.

— И оказался прав.

— Я вернулась с перстнем.

— Который купил подозреваемый, знавший твоё имя и ожидавший тебя в месте,

куда тебя привёл анонимный источник. Это не победа. Это доставка.

Клер посмотрела на приглашение Леона.

— Он не отдавал перстень на торги.

— Потому что сказал?

— Он ни разу не солгал.

— Ты провела рядом с ним час.

— Тем более странно.

Оливер поднёс перстень к объективу.

На внешней стороне сохранились все знакомые повреждения. Сокол с опущенным крылом, семь насечек, раздвоенная царапина. Внутри — старая проба и две буквы, обозначавшие мастерскую.

Клер уже хотела убрать кольцо, когда Оливер изменил угол света.

— Подожди.

Рядом с пробой темнела свежая метка.

Три тонких пореза сходились в одной точке. Их нанесли не резцом: края металла были не выдавлены, а словно раздвинуты изнутри. Знак напоминал букву неизвестного алфавита или след когтя, слишком правильный для случайной царапины.

— На старых фотографиях этого нет, — сказала Клер.

— Нет.

Оливер увеличил изображение. В глубине каждой линии виднелся тёмный налёт, которого не брала салфетка.

— Похоже на инвентарную отметку, — произнёс он.

Клер вспомнила список имён, комнаты с цепями и фразу из письма: «Люди не исчезли. Их забрали».

Кто-то не просто отнял у Натана перстень.

Кто-то зарегистрировал его владельца как собственность.

К утру тёмный налёт внутри метки исчез.

Оливер оставил перстень под камерой на всю ночь. В шесть двадцать три линии ещё были заполнены веществом, похожим на засохшую кровь. В шесть двадцать четыре металл стал чистым. Запись не показала движения, испарения или изменения цвета — один кадр просто не совпал со следующим.

— Камера пропустила секунду? — спросила Клер.

— Нет.

— Ошибка сжатия?

— Мы снимали без сжатия.

— Реакция на воздух?

— Тогда камера зафиксировала бы процесс.

Оливер сидел перед монитором с третьим кофе. Они вернулись в «Нить» после двух часов ночи и так и не разошлись по домам. Платье Элизы Морен висело на двери архива, парик лежал на шкафу и в утреннем свете напоминал спящее животное.

Перстень находился в прозрачном контейнере. Клер не касалась его с тех пор, как внутри обнаружили знак.

— Добавь в столбец «не знаем», — сказала она.

— Для него понадобится второй лист.

На стене появились новые фотографии. Особняк Вальдена. Медальон Агнес Брай. Советник министра без маски. Леон Меррик у входа в Корвен-холл. Между ними Клер протянула нити, но пока каждая связь оканчивалась вопросом.

Одна вела к фонду «Маяк».

Семеро людей из списка получали его помощь. Натан проверял автомобили фонда перед исчезновением. Агнес Брай обратилась туда за два месяца до того, как её медальон оказался на тайном аукционе.

Леон произнёс в Корвен-холле слова «благотворительные пожертвования».

— Я поеду в «Маяк», — сказала Клер.

Оливер снял очки и посмотрел на неё воспалёнными глазами.

— После сна.

— Они открываются в девять.

— Люди, которые спят, тоже существуют в девять.

— У меня встреча в десять.

— Когда ты успела её назначить?

— Пока ты проверял налёт.

— Разумеется.

Он встал и достал пальто.

— Я еду с тобой.

— Нет. Если фонд связан с исчезновениями, два человека из «Нити» привлекут

больше внимания. Если не связан — я зря превращу обычную беседу в обыск.

— Ты уже решила, что он связан.

Клер посмотрела на фотографию медальона.

— Я решила, что хочу ошибиться.

Фонд «Маяк» занимал бывшее здание страхового общества в центре Греймонта. Над входом возвышалась узкая башня с часами, остановившимися на двенадцати минутах четвёртого. По обе стороны от дверей горели золотистые лампы — даже днём, даже летом. Их свет стал эмблемой фонда.

На гранитных ступенях сидели две женщины. Одна плакала, закрыв лицо шарфом. Вторая держала её за плечи. Волонтёр в светлом пальто опустился рядом, предложил воду и дождался, пока обе смогут встать.

Внутри не было привычной для благотворительных организаций суеты. Никто не повышал голос. Телефоны звонили приглушённо. Сотрудники знали посетителей по именам и не заставляли повторять причины обращения у общей стойки.

На стене висели портреты пропавших. Не полицейские снимки, а фотографии, выбранные семьями: дни рождения, прогулки, случайные улыбки. Под каждым лицом горела маленькая лампа.

Клер невольно стала искать Натана.

Его фотографии не было.

У дальней стены мужчина лет шестидесяти заполнял анкету. Рядом сидела девочка в школьной форме и держала на коленях красный рюкзак. Вопрос сотрудницы Клер не расслышала, но мужчина ответил:

— Она бы не оставила дочь. Что бы вам ни сказала полиция, она бы не оставила.

Девочка не плакала. Только сильнее прижала рюкзак.

Сотрудница не стала произносить привычное «мы понимаем». Она спросила, какую одежду женщина взяла из дома и кто последним видел её после работы. Говорила спокойно, не перебивала, записывала точные формулировки. Клер наблюдала дольше, чем позволяла вежливость.

Вот почему «Маяку» доверяли.

Здесь не обещали найти каждого. Не просили родственников проявить терпение. Не объясняли, что взрослый человек имеет право исчезнуть. Фонд предлагал то, чего чаще всего не хватало семьям: относился к их уверенности серьёзно.

Это не доказывало невиновность Селесты. Но делало правду сложнее и опаснее. Если «Маяк» участвовал в исчезновениях, настоящая помощь была не прикрытием, а частью механизма доверия.

— Госпожа Даллен?

Администратор поднялась ей навстречу.

— Леди Коррен примет вас лично. Прошу.

— Я записывалась к сотруднику архива.

— Леди Коррен попросила сообщить, когда вы придёте.

Клер не спрашивала, откуда основательница фонда узнала о встрече. В небольшой организации такое могло быть нормой. После аукциона её фамилию, вероятно, уже обсуждала половина старых семей Греймонта.

Она последовала за администратором на второй этаж.

Кабинет Селесты Коррен оказался меньше, чем ожидала Клер. Ни фамильных портретов, ни позолоты. Светлые стены, книги, две чашки на низком столике. Единственной дорогой вещью выглядело старое окно с цветными стёклами. В центре был изображён маяк над чёрным морем.

Селеста стояла у шкафа с папками.

Клер видела её на благотворительных вечерах и в новостях, но вблизи леди Коррен казалась моложе. Светлые волосы были собраны низко на затылке, серебро у висков не закрашено. Серые глаза смотрели прямо и спокойно. На ней не было украшений, кроме узкого кольца из тёмного металла.

Она выглядела не как человек, управляющий большим фондом.

Она выглядела как женщина, которую хочется увидеть у больничной двери, когда врач ещё не вышел.

— Клер, — сказала Селеста. — Спасибо, что пришли.

Она протянула руку.

Клер успела вспомнить Леона — его пальцы на коже и внезапную тишину внутри. Но отказаться от обычного рукопожатия означало бы показать подозрение, для которого пока не было причины.

Она коснулась ладони Селесты.

Облегчение накрыло её мгновенно.

Сильнее, чем на аукционе.

Ночная усталость исчезла. Боль от шпилек и недосыпа растворилась. Даже мысль о Натане потеряла острые края. Он больше не казался человеком, которого могли пытать в комнате с цепями. Он был где-то далеко — живой или мёртвый, но уже недоступный страху Клер.

Ей захотелось закрыть глаза.

Селеста продолжала держать её руку.

На одно мгновение в лице женщины что-то изменилось. Зрачки расширились, губы приоткрылись. Не удивление и не узнавание — скорее голод человека, неожиданно почувствовавшего запах еды.

Потом выражение исчезло.

Селеста отпустила её.

Клер отступила на полшага.

Она заставила себя вспомнить комнату с цепями на фотографиях. Представила Натана в ней, его руку без перстня, тёмный знак внутри кольца. Ещё минуту назад эти образы вызывали тошноту и желание немедленно действовать. Теперь они оставались понятными, но эмоционально пустыми — как чужой материал, который она редактировала для газеты.

Клер незаметно впилась ногтями в ладонь.

Боль почувствовала. Страха — нет.

Воздействие отличалось от обычного успокоения. Селеста не утешила её и не убедила в безопасности. Она словно отделила эмоцию от факта, оставив Клер память о тревоге, но забрав саму способность её испытывать.

На аукционе Леон сделал то же самое слабее.

Два человека. Два прикосновения. Одинаковый результат.

И оба раза кожа соприкасалась с кожей. Позднее, когда Селеста коснулась её через пальто, ничего не произошло. Клер пока не знала, почему это важно, но сохранила наблюдение отдельно от догадок. Физический контакт мог быть условием

— или лишь совпадением, которое следовало проверить ещё раз.

— Всё в порядке? — спросила хозяйка кабинета.

— Да.

Ответ прозвучал слишком быстро.

— Вы бледны. Наверное, почти не спали после вчерашнего.

— Вы знаете об аукционе?

— В Греймонте мало тайн, когда семьдесят влиятельных людей возвращаются

домой одновременно. — Селеста указала на кресло. — И Леон нечасто платит сто

тысяч за вещь, чтобы сразу её отдать.

Клер села, но не притронулась к предложенному чаю.

— Вы хорошо знаете господина Меррика?

— Очень давно.

Ответ сопровождался мягкой улыбкой, в которой не было тепла.

— Насколько давно?

— Достаточно, чтобы не принимать его жесты за щедрость.

— Чем тогда был вчерашний жест?

— Интересом. — Селеста сложила руки на коленях. — Это может быть опаснее.

Спокойствие после прикосновения держалось внутри Клер. Предупреждение должно было встревожить, но прозвучало почти отвлечённо.

— Почему?

— Леон привык рассматривать людей как задачи. Чем дольше человек

сопротивляется разгадке, тем больше времени он ему уделяет.

— Вы говорите как бывшая задача.

В глазах Селесты мелькнуло что-то холодное.

— Скорее как человек, который много раз видел последствия.

Она перевела взгляд на сумку Клер.

— Перстень у вас?

— В надёжном месте.

— Правильно. После случившегося я бы не носила его при себе.

— Что именно случилось?

— Вещь пропавшего следователя оказалась на незаконных торгах. Этого уже

достаточно.

Селеста не спросила, как Клер установила владельца. Возможно, узнала от людей с аукциона. Возможно, видела фотографии Натана. Объяснений было много, и каждое пока выглядело разумным.

Клер достала копию списка.

— Эти люди обращались в «Маяк».

Селеста пробежала глазами фамилии.

— Не все. Семьи одиннадцати получали нашу помощь. Трое приходили сами до

исчезновения — из-за угроз или конфликтов дома. По семи случаям мы

консультировали полицию.

Она назвала цифры без проверки базы.

— Вы помните всех?

— Я стараюсь помнить тех, кого остальные начинают забывать.

Фраза могла стоять на рекламном плакате. В устах Селесты она не звучала заученной.

— Агнес Брай?

— Её дочь всё ещё приходит по четвергам. Агнес боялась потерять работу и

квартиру. Бывший муж использовал это, чтобы убедить полицию в добровольном

отъезде.

— На аукционе продавали её медальон.

Селеста медленно положила список на стол.

— Вы уверены?

— Настолько, насколько можно быть уверенной по фотографии.

— Скажите дочери не сейчас. Сначала получите вещь или подтверждение. Ложная

надежда бывает жестокой.

Совет был правильным. Натан дал бы такой же.

От этого Клер стало ещё неуютнее.

— Он приходил к вам? — спросила она.

— Натан Роук?

— В ночь исчезновения или раньше.

— Мы передавали ему материалы по нескольким делам. Лично со мной он не

встречался.

Селеста ответила без паузы. Клер отметила точность формулировки: она не исключала встречи Натана с кем-то из сотрудников фонда.

— Он проверял ваши машины.

— Наш автопарк помогает семьям, которым нужно ездить между больницами,

участками и моргами. Машины бывают у десятков зданий каждый день.

— Они регулярно въезжают на территорию Корвен-холла.

Селеста не удивилась.

— Леон предоставляет нам помещения для хранения гуманитарной помощи и

финансирует часть программ. Его имя не стоит на стене, но старые семьи

предпочитают благотворительность без лишних вопросов.

— Или с другими вопросами.

— Возможно.

Селеста поднялась.

— Я распоряжусь, чтобы вам показали архив по этим одиннадцати семьям.

Персональные данные придётся скрыть, но даты, маршруты поисковых групп и использование автомобилей вы получите.

— Вы так легко предоставляете внутренние документы журналисту?

— Бывшему журналисту, который нашёл вещь нашей подопечной там, куда

полиция не смогла попасть за семь лет.

Клер почувствовала укол раздражения. Он оказался неожиданно слабым, словно между эмоцией и телом лежала плотная ткань.

— Я не бывший журналист.

Селеста улыбнулась.

— Тогда тем более.

Архив располагался этажом ниже. Молодой сотрудник принёс Клер планшет с одиннадцатью обезличенными досье и оставил в маленькой комнате под камерой наблюдения.

Первые страницы содержали обычные сведения: даты, контакты, номера полицейских дел, действия волонтёров. Затем начинались анкеты.

Клер ожидала вопросы о внешности пропавшего, привычных маршрутах и болезнях. Они были. Но занимали меньше места, чем раздел под названием «Эмоциональный профиль семьи».

«Какой страх возник первым после исчезновения?»

«Кого вы вините, когда остаётесь одни?»

«Какой момент ваших отношений вы хотели бы изменить?»

«Что вы почувствуете, если пропавший вернётся и откажется вас видеть?»

«Какую надежду вы считаете постыдной?»

Ответы сохранялись дословно. Рядом сотрудники отмечали силу реакции, продолжительность плача, признаки гнева и готовность повторно обсуждать болезненное воспоминание.

В деле дочери Агнес стояло: «Основное чувство — вина. Вторичное — надежда. Высокая устойчивость при повторном переживании».

Клер перечитала строку.

Это не было картой поиска.

Это было описанием того, как причинить человеку боль и сколько раз он её выдержит.

Она вызвала сотрудника.

— Кто составляет эмоциональные профили?

— Психологи фонда.

— Здесь анкета заполнена в день первого обращения. Консультация психолога

состоялась через неделю.

Он посмотрел на экран.

— Вероятно, первичную оценку провёл координатор.

— Координаторы спрашивают людей, какую надежду они считают постыдной?

— Это помогает подобрать поддержку.

— Каким образом?

— Я не занимаюсь методикой.

Сотрудник уже не улыбался.

— Эти данные передаются кому-нибудь за пределами фонда?

— Нет.

— Леону Меррику?

— Разумеется, нет.

Ответ был слишком поспешным.

Клер сохранила номера форм и время заполнения. Скопировать сами анкеты система не позволила, но основные фразы она записала от руки.

Когда Клер вернула планшет, Селеста ждала у лестницы.

— Нашли что-нибудь полезное?

— Вы собираете больше сведений о чувствах родственников, чем о последних

маршрутах пропавших.

— Маршруты ищет полиция. Мы работаем с теми, кто остаётся.

— Для поддержки необязательно оценивать, сколько раз человек готов переживать

худшее воспоминание.

Селеста не стала оправдываться.

— Вы правы. Формулировка отвратительна. Я проверю, кто её утвердил.

Так ответил бы хороший руководитель: признал конкретную ошибку, не защищая систему целиком.

Клер снова почти поверила ей.

— Если вам напишет человек, приславший список, — продолжила Селеста, — не

встречайтесь с ним одна.

— Я не говорила, что список прислали.

Между ними возникла пауза.

— Вы сказали администратору, что получили сведения от анонимного источника,

когда записывались на встречу.

Клер действительно сказала. Одну фразу, чтобы добиться доступа к архиву.

— Я не называла его человеком.

— Это речевая привычка. — Селеста легко коснулась её локтя, направляя к выходу.

— Простите. Я слишком долго работаю с испуганными семьями и иногда пытаюсь

защитить даже тех, кто об этом не просит.

Через ткань пальто Клер ничего не почувствовала.

Ей стало жаль.

Она заметила это желание и ускорила шаг.

На улице шёл мелкий дождь. Оливер ждал её в кафе напротив: Клер увидела его за окном, склонившегося над ноутбуком. Он знал, куда она направилась. Больше — никто, кроме сотрудников фонда.

Телефон включился, едва Клер спустилась с последней ступени.

Новое письмо пришло в ту же минуту.

Без адреса. Без темы.

«Меррик уже знает, что вы ищете Роука. Он вернул перстень не из желания помочь.

Если пойдёте в Корвен-холл, не оставайтесь с ним наедине.

Свидетель».

Клер посмотрела на время отправки.

Письмо ушло через тридцать восемь секунд после того, как она покинула здание фонда.

Она подняла голову.

Золотые лампы «Маяка» горели над дверями, обещая семьям пропавших, что кто-то продолжает искать во тьме.

А кто-то внутри уже знал каждый её шаг.

Глава 4. Бал Старых Домов

Корвен-холл начинался задолго до ворот.

Дорога поднималась над Греймонтом широкими поворотами. Город оставался внизу — мокрые крыши, шпили, красные огни трамваев. Чем выше ехал автомобиль, тем реже становились фонари. За последними домами их сменили каменные столбы с чашами, в которых горел неподвижный белый огонь.

Оливер посмотрел на пламя через стекло.

— Электричество?

— Надеюсь.

— Очень научный ответ.

— Я журналист, а не специалист по декоративным кострам.

Он вёл машину медленно. В тёмном костюме и простой чёрной маске Оливер выглядел не гостем аристократического бала, а человеком, пришедшим проверить пожарную безопасность. Маску он снимал уже трижды, жалуясь, что она мешает боковому зрению.

Клер оставила свои волосы открытыми. После парика на аукционе ей не хотелось снова носить чужое лицо. Длинные каштановые пряди с медным отливом были подняты и закреплены на затылке, платье цвета ночного неба закрывало плечи и руки. Маска повторяла узор тонких серебряных ветвей.

В левую серьгу Оливер встроил наушник. Брошь у ключицы передавала изображение на его телефон, пока они находились в пределах нескольких десятков метров. Он собирался оставаться в зале, но связь позволяла им не держаться рядом.

— Напомни правила, — сказал он.

— Не пить, не есть, не уходить с Леоном в подвал, не открывать двери с

кровавыми надписями.

— Последнего пункта не было.

— Я добавила.

— Если связь исчезает, возвращаешься в главный зал.

— Архив может глушить сигнал.

— Тогда не идёшь в архив.

Она смотрела на него, не пряча взгляд.

— Мы ради него приехали.

— Я всё ещё надеюсь, что Меррик принесёт записи в гостиную, поставит чай и

подпишет согласие на публикацию.

— Тебе нужно больше спать.

— Мне нужно выбирать менее упрямых деловых партнёров.

Ворота открылись до того, как автомобиль остановился.

Корвен-холл возвышался на склоне, отделённый от города старым парком. Центральная часть была построена из почти чёрного камня. Два крыла уходили в стороны, охватывая двор, словно раскрытые руки. Башни казались разными по высоте, хотя Клер знала по фотографиям, что они одинаковы.

В каждом окне горел свет.

Слуги направляли автомобили к лестнице. Над входом висел герб Мерриков — коронованный ворон, держащий в клюве сломанный ключ. Музыка доносилась даже во двор.

Клер предъявила кремовое приглашение.

— Госпожа Даллен и господин Нокс, — произнёс распорядитель.

Их имена уже были внесены в список.

Внутри Клер первой почувствовала не роскошь, а неправильность пространства.

Парадный холл был выше, чем позволяла крыша. Колонны поднимались к своду, скрытому темнотой, хотя снаружи над этой частью здания находился только один этаж. Коридор справа казался прямым, но люди, уходившие по нему, исчезали за поворотом, которого Клер не видела. В зеркалах отражалось на одну дверь больше, чем было в стене.

Она остановилась.

— Что? — тихо спросил Оливер.

— Ничего. Архитектура.

— Опасная?

— Раздражающая.

Он посмотрел на изображение с броши.

— На камере всё нормально.