Салтычиха

— Прохор Петрович, — сказал Волков. — Кто был третьим?

Прохор Петрович долго молчал. Потом отпустил его локоть и сказал, глядя в стену:

— Его звали Василий Жуков. Молодой, как ты. Тоже носил тетрадь. Тоже записывал имена. Однажды ушёл в Троицкое — и не вернулся.

— Его убили?

— Не знаю. Бумаги пропали. Он пропал. И никто не ищет.

— А я ищу.

Прохор Петрович посмотрел на него долгим взглядом. Потом сунул руку в карман, достал бублик — уже не свежий, зачерствевший — и протянул Волкову.

— На, — сказал он. — Ешь. Ты сегодня не ел.

Волков взял. Бублик был твёрдый, но он откусил кусок и прожевал.

— Спасибо, — сказал он.

— Не за что, — ответил Прохор Петрович. — Просто… если завтра тебя не будет, я буду знать, что ты хотя бы поел.

Он развернулся и пошёл к выходу. Волков остался стоять в коридоре, с бубликом в одной руке и тетрадью в другой.

Часы в кармане холодили грудь.

— --

Вечером Волков сидел у себя в каморке, переписывая список набело. Свеча горела тускло, и буквы плыли перед глазами. Он остановился, посмотрел на часы.

Они лежали на столе, открытые. Пустой циферблат. Белый, как лист бумаги, на котором ещё не написали ни слова.

Он вдруг понял: тетрадь — это те же часы. Только там записывают имена, а здесь — время. И то и другое — пустота, пока кто-то не заполнит её своим присутствием.

Он взял перо и написал в тетради:

«Василий Жуков. Третий. Ушёл в Троицкое. Не вернулся. Бумаги пропали».

Потом перечитал весь список. Начало его было коротким:

«Салтыкова Дарья Николаевна. Жалобы: убийства, пытки, избиения».

А сейчас — уже двадцать одно имя.

Он закрыл тетрадь и лёг.

За стеной кашлянул портной Семён. Потом затих.

Волков лежал и смотрел в потолок. Он думал о том, что где-то там, в Троицком, есть колодец. И в этом колодце — люди, у которых нет имён. Нет бумаг. Нет могил.

Он заснул.

Часы на столе остались открытыми.

— --

Глава 3. Усадьба. Утро

Усадьба Троицкое просыпалась рано. Ещё до петухов, ещё до того, как туман над полями начинал сереть и расползаться. Просыпалась не от света — света ещё не было, — а от звука: где-то в доме хлопнула дверь, скрипнула половица, и голос, тихий, женский, сказал: «Господи, помилуй».

Дарья Николаевна Салтыкова спала в господской спальне, выходившей окнами в липовый сад. Ей снилось что-то неважное — какая-то возня, чужие руки, холодная вода, — но когда служанка бесшумно вошла, чтобы зажечь свечи, она уже была на границе сна и яви, почти проснувшись.

— Зажигай, — сказала она, не открывая глаз.

Служанка зажгла. Свечи дрогнули, и по стенам поплыли тени. Дарья Николаевна открыла глаза, села на кровати и посмотрела в окно. Туман висел над садом, как простыня. Липы едва угадывались — мокрые, тёмные, неподвижные.

Она встала. Холодный пол скользнул под босые ступни, и она почувствовала, как тело просыпается — с неприятным холодком, который она привыкла не замечать. Она подошла к зеркалу, стоящему в простенке между окнами, и посмотрела на себя.

Тридцать лет. Или тридцать два? Она уже не помнила точно. Смерть мужа сбила счёт. Два сына, имение, хозяйство, слуги — всё это требовало внимания, и время текло сквозь пальцы, не оставляя следов. Дарья Николаевна была не красива и не уродлива. У неё были глаза, которые смотрели спокойно, почти приветливо, и губы, которые умели улыбаться, когда требовалось. Но в зеркале она видела лицо, которое ей самой не нравилось: слишком обыкновенное, слишком женское, слишком уязвимое.

Она повернулась к служанке, стоявшей в дверях.

— Принеси чаю. И позови Агафью.

— Она уже здесь, барыня, — сказала служанка и исчезла.

Через минуту вошла Агафья — тонкая, бледная девушка с руками, которые всегда дрожали, даже когда она ничего не делала. Волосы её были гладко зачёсаны, платье чистое, белый передник. Она держала поднос с чайником и чашками.

— Доброе утро, барыня, — сказала она тихо.

— Доброе, — ответила Салтычиха, не оборачиваясь. Она всё ещё смотрела в зеркало, поправляя выбившуюся прядь. — Ставь на стол.

Агафья поставила поднос. Чашки звякнули друг о друга — мелко, почти беззвучно, но Салтычиха услышала.

— Осторожнее, — сказала она. — Не разбей.

— Простите, барыня.

Агафья начал разливать чай. Руки её дрожали. Вчера она видела, как Салтычиха ударила кухарку за то, что та пересолила суп. Ударила спокойно, почти рассеянно, и кухарка упала, ударилась головой о печь, и долго лежала, не вставая. Агафья не знала, жива ли кухарка. Она боялась спросить.

Салтычиха подошла к столу, села. Взяла чашку с подноса, поднесла к губам. Но прежде чем отпить, замерла.

Чашка была старая, фарфоровая, с голубым узором по краю. И на ней — едва заметная трещина. Тонкая линия, почти невидимая. Но Салтычиха замечала всё. Всегда. Это было её главное оружие — умение видеть трещины там, где другие видели целое.

Она поставила чашку обратно на блюдце. Звук был резкий, хлесткий, как удар.

— Агафья, — сказала она медленно. — Это что?

— Что, барыня?

— Ты слепая? — Салтычиха взяла чашку и повертела в руках, показывая трещину. — Трещина. Ты подала мне чай в треснутой чашке.

Агафья побледнела. Руки её перестали дрожать — они окаменели.

— Я… я не заметила, барыня. Простите.

— Не заметила.

Салтычиха смотрела на неё. Спокойно, пристально, как смотрят на муху, которую вот-вот прихлопнут. Она поставила треснутую чашку на поднос, взяла другую — целую, — налила себе чаю и отпила.

— Разденься, — сказала она.

Агафья не двинулась с места. Она стояла, как вкопанная, глядя на барыню широко открытыми глазами.

— Я сказала — разденься.

— Барыня… — голос Агафьи сорвался.

— Агафья, — Салтычиха вздохнула, как вздыхают над рассеянным ребёнком. — Я не люблю повторять. Ты знаешь.

Агафья начала раздеваться. Пальцы её не слушались, они дрожали, путались в тесёмках, и платье падало на пол медленно, будто нехотя. Она осталась в одной рубахе, босая, на холодном полу, и ждала.

Салтычиха допила чай. Поставила чашку. Посмотрела на треснутую чашку — та стояла на подносе, зияющая тонкой чёрной линией.

— Ты видела, что чашка треснутая, — сказала она, не глядя на Агафью. — Но подала. Почему?

— Я не заметила, — прошептала Агафья.

— Не заметила. — Салтычиха улыбнулась. — Ты три года у меня служишь. И до сих пор не научилась замечать. Как же ты будешь жить, Агафья? Как ты будешь жить, если даже чашку не можешь проверить?

Агафья молчала. Слёзы текли по её щекам, но она не вытирала их — боялась двинуться.

— Ну что ж, — сказала Салтычиха. — Раз не замечаешь — значит, не нужны тебе глаза. Слепой горничной я тоже пользоваться не буду. Но ты же не хочешь быть слепой?

— Нет, барыня.

— Значит, будешь учиться.

Она встала. Подошла к Агафье. Медленно, почти ласково взяла её за руку.

— Иди в подвал, — сказала она. — И жди.

Агафья пошла. Босая, в одной рубахе, она вышла из спальни и двинулась по коридору. За дверью было слышно, как она идёт — медленно, шаг за шагом. Потом хлопнула дверь подвала, и шагов не стало.

Салтычиха вернулась к столу. Снова налила чаю. Отпила. Потом сказала, не повышая голоса, в пустоту:

— Принеси ещё чаю. Этот остыл.

Из-за двери появилась другая горничная — молодая, испуганная, с подносом. Она взяла остывший чайник и исчезла, не поднимая глаз.

Салтычиха осталась одна.

Она смотрела в окно. Липы цвели. Пахло мёдом. Где-то в саду щебетали птицы. День обещал быть тёплым, ясным — почти летним. Она улыбнулась.

И, сама не зная зачем, взяла с подноса треснутую чашку.

Подержала в руках. Провела пальцем по трещине.

«Надо вещи проверять, — подумала она. — Каждая вещь — как человек. Если не смотреть, то и не увидишь, где трещина. А трещина — это начало».

Она поставила чашку обратно. Встала. Подошла к окну и открыла его. В комнату ворвался запах лип, влажной земли, утренней свежести.

Она глубоко вдохнула.

За домом, в людской, кто-то заплакал. Салтычиха прислушалась. Потом закрыла окно.

Ей предстоял долгий день: хозяйство, счета, письма сыновьям. И ещё — в подвале ждала Агафья. Салтычиха решила, что не пойдёт к ней сразу. Пусть посидит. Подумает. Может, научится замечать вещи, которые нельзя не замечать.

Она вышла из спальни и направилась в гостиную.

— --

В гостиной её ждали: дворецкий с докладом о припасах, приживалка с вышиванием и стопка бумаг от управляющего. Салтычиха села в кресло у окна — там, где было больше света, — и взяла первую бумагу.

— Сахар, — прочитала она. — Закупили сахар. Хорошо. А мука?

— Мука в амбаре, барыня.

— В амбаре? — она подняла бровь. — Сколько?

— Да около двадцати мешков, барыня.

— Проверь. В прошлом году мыши испортили. Если мыши — убей крыс.

Дворецкий кивнул и вышел.

Приживалка, старуха с лицом, похожим на печёное яблоко, подняла глаза от вышивания.

— Дарья Николаевна, — сказала она робко. — А как там… Агафья?

— Агафья? — Салтычиха нахмурилась, будто вспоминая. — Агафья учится. Она подала мне треснутую чашку. Теперь она учится замечать.

— А долго она будет… учиться?

— Сколько потребуется. Ты, Матрёна, не беспокойся. Иди, вышей лучше. А то у тебя крестики кривые.

Приживалка опустила глаза и снова уткнулась в вышивание. Больше она не спрашивала.

Салтычиха перечитала бумаги. Подписала одну, отложила другую. Потом подошла к шкафу с фарфором и открыла дверцу. Рядами стояли чашки — белые, с голубыми узорами, с розовыми цветами, с золотым ободком. Она провела пальцем по краю каждой.

Все были целы.

«Интересно, — подумала она. — Все целы. Ни одной трещины. А ведь я и не проверяла их раньше. Надо проверять чаще».

Закрыла шкаф.

За окном снова запели птицы. День был ясный. Хороший день.

— --

За домом, в подвале, было темно и холодно. Агафья сидела на земляном полу, прижав колени к груди, и тихо плакала.

Она знала: барыня может не прийти. Может забыть. Может прийти завтра. Или послезавтра. Или никогда.

Она слышала, как сверху хлопают двери, как звенят голоса, как где-то смеются — мягко, по-домашнему. Там был день. А здесь, в подвале, была вечность.

На стене висел фонарь. Тусклый, почти не горящий. Агафья смотрела на него и ждала.

Она не знала, чего она ждёт — смерти, прощения или просто того, что барыня зайдёт, посмотрит на неё и скажет: «Ну что, научилась замечать?»