Сладкий яд

Марго стала петь реже. Голос её звучал тише, и пела она только по утрам, пока Анри ещё не пришёл, словно песня была сокровищем, которое нельзя показывать чужим.

Рядом с Марго теперь всегда была Луиза подруга, и Марго доверяла ей, будто сестре, рассказывая не только секреты о конфетах, но и всём том, что могло таиться в женской душе. Луиза приходила каждый четверг, садилась на кухне, пила чай, смотрела, как Марго месит тесто, и говорила: какая же ты талантливая, Марго, какие у тебя руки, ты заслуживаешь Парижа. Марго улыбалась и благодарила, не ведая, что каждое слово, каждый секрет, доверенный подруге, Луиза относила к Анри. Улыбки Луизы были маской, а сочувствие расчётом. Она жаждала всего, что принадлежало Марго, того, чего у неё самой никогда не было. А зависть такой женщины не знает границ.

Когда приходил Анри, Луиза оставалась на кухне, брала Марго за руку и шептала: он хороший человек, не бойся, я рядом. Марго не верила Анри она верила Луизе. А Луиза говорила: я твоя сестра, я не предам. И Марго не знала, что Луиза хочет не конфет она хочет самой жизни Марго.

Тётя Клер, старшая сестра мамы, приезжала раз в месяц, всегда с тугим пучком на голове и сжатыми губами, как человек, который много знает, но ждёт, пока у него спросят совета. Она смотрела на Анри, и в её глазах Виолетта читала ту же настороженность, с какой смотрят на небо перед грозой. Тётя Клер не доверяла ему, но мама только улыбалась в ответ: всё хорошо, Анри хороший человек, Луиза так говорит.

Однажды, когда Анри вышел покурить, тётя Клер наклонилась к Марго и заговорила тихо. Виолетта стояла за дверью, прижав ухо к деревянному косяку.

Прошу тебя, сестра, будь осторожна, сказала тётя Клер. Не давай ему больше, чем нужно. Не отдавай ни рецепты, ни своё имя.

Он ничего не отнимает, Клер, ответила мама. Он помогает. Даёт мне то, что я сама себе дать не могу. Луиза говорит, что он хороший человек. Луиза не лжёт.

Луиза, повторила тётя Клер, и в её голосе прозвучала горечь. Ты уверена, что у неё нет своего интереса? Не всё, что рядом, подруга, Марго. Не всё, что блестит, золото.

Ты не знаешь Луизу, Клер. Она моя сестра. Она не предаст.

Тётя Клер сжала губы и больше не сказала ни слова. Она ушла и больше не предупреждала знала, что предостерегать бесполезно, когда человек не хочет слышать.

Виолетте было восемь с половиной лет, когда она впервые увидела, как Анри подписывает бумаги. Была поздняя ночь, Виолетта встала попить воды и, проходя мимо приоткрытой двери кабинета, застыла. Анри сидел за столом, перед ним лежали стопки бумаг, и он подписывал их одну за другой быстрой, уверенной рукой, даже не читая. Виолетта смотрела на эту руку и думала: мама не подписывает. Мама делает конфеты, мама поёт, мама не садится за стол, чтобы писать. И почему Анри расписывается маминой подписью?

Этот вопрос мучил Виолетту, потому что в те ранние годы она очень хорошо рисовала. Марго всегда любовалась её рисунками, особенно нарисованными по памяти, и непременно говорила: доченька, как ты эту деталь могла запомнить? Это же невозможно. А после того, как Марго, написав письмо к дальней бабушке, живущей где-то далеко от них, подписала своей росписью текст письма со словами: Всегда ваша, Марго! и поставила подпись, дочка сказала маме: а я тоже хочу научиться расписываться, как ты. И Марго с улыбкой и теплом показала и объяснила, что такое роспись человека. А потому Виолетта знала, как расписывается мама. И ей было крайне неприятно, когда Анри писал имя мамы, а затем делал роспись, совсем не похожую на мамину.

Вопрос поселился в ней тяжёлым камнем и остался там, ожидая своего часа.

Виолетта вернулась в кровать и слушала, как дышит дом: скрипели половицы, шуршала ткань, где-то капала вода. Но среди всех этих звуков был один ясный скрип пера по бумаге. Звук чужой, не принадлежащий этому дому. Виолетта слушала его и долго не могла уснуть, не подозревая, что этот звук будет звучать в её памяти семь лет, и что однажды она возьмёт конфету и положит внутрь то, что убивает.

Кондитерская росла. Анри привёз клиентов из Лиона, потом из Парижа, и сладости Марго, которые раньше знали только в ближайшей округе, теперь знали в городах. Люди приезжали за ними, стояли в очереди перед витриной, говорили: какие же чудесные сладости, а какие же прекрасные торты и конфеты, какие руки, какая любовь. Марго улыбалась и благодарила, не ведая, что любовь, которую она вкладывала в конфеты, уже ей не принадлежала. Бумаги, которые подписывал Анри, унесли не только её имя, но и всё, что стояло за этим именем.

Виолетта видела, как мама медленно меняется, как меняется свет в комнате, когда солнце прячется за облака. Ты не замечаешь момента, когда стало темнее, просто видишь, что света уже не так много. Марго стала молчаливее, реже смотрела в окно, дольше задерживалась над формой, словно не знала, что в неё влить. Голос её звучал всё тише, и Виолетта слышала, как в нём появлялась пауза там, где раньше была нота. Эта пауза была не тишиной, а пустотой, которая росла незамеченной, но неизбежно.

По ту сторону окна виноградники спали и просыпались, зима сменяла осень, весна сменяла зиму, и Виолетте исполнилось девять лет. Кондитерская сияла в витрине золотыми буквами, и имя мамы было на стекле, и казалось, что так будет всегда. Виолетта верила в это, как верят дети, всем сердцем, не оглядываясь. Она не знала, что время веры и праздника подходит к концу, что документы о правах Марго уже в портфеле Анри, и билет в Париж тоже куплен. А имя на стекле станет пустым звуком.

Всё начнётся с момента, когда Марго увидит бумаги на кровати и Виолетта скажет: мама, мне нужно показать тебе кое-что.

Но это будет потом. А сейчас был вечер, кухня, тесто и руки её матери. Анри сидел в кабинете с дверью, которая открывалась сама, а Луиза держала маму за руку и шептала: всё будет хорошо, Марго, я здесь, я не предам тебя. Виолетта медленно и неуклюже раскатывала тесто, и оно не слушалось. Марго смотрела на неё и улыбалась, и голос её звучал, обрываясь перед концом, как обрывался всегда. Виолетта не спрашивала почему. Она уже знала: конец это имя, а имя это смерть. Она не хотела, чтобы мама умерла, и поэтому мама не допевала. И это было хорошо. И это было счастьем.

ГЛАВА 4. ДОКУМЕНТЫ

Виолетта порывалась сказать матери три дня. Не сразу ждала удобного момента, словно маленький хищник, затаившийся в засаде. В очередное утро, когда Марго делала конфеты, а голос её звучал непривычно тихо, Виолетта сидела на подоконнике, смотрела на мамины руки и думала: как сказать, и сказать ли вообще. В размышлениях проходил целый день, закат заставал её под лимонным деревом, и она смотрела на розовое небо, пытаясь найти нужные слова. Но слова не приходили, ведь есть вещи, для которых слов не существует нужно просто открыть рот и дать им выпасть, как камню из руки.

На четвёртый день она осмелилась сказать это в спальне, где Марго расчёсывала перед сном волосы, пахнущие лавандой и тёплым молоком.

Мама, мне нужно тебе кое-что показать, сказала Виолетта тихим шёпотом.

Расчёска замерла в её руке, и зелёные глаза, точь-в-точь как у дочери, посмотрели с материнской любовью и вниманием.

Что, милая? спросила Марго.

Виолетта достала документы из кармана и положила их на кровать между ними, как кладут правду между двумя людьми, которые любят друг друга, зная, что эта правда их разделит. И Виолетта знала: после этой правды ничего уже не будет прежним.

Марго взяла бумаги в руки и поднесла к глазам. По мере прочтения руки её стали дрожать, затем затряслись, лицо побелело, как молоко, пролитое на белую скатерть, дыхание стало частым и глубоким, и она застыла, как человек, которого ударили в самое сердце.

Это не партнёрство, мама, сказала Виолетта. Это полная и безвозвратная передача в дар Анри всего, что у тебя есть. Эта кондитерская, все рецепты и твоё имя. Мама, я знаю, что ты ничего не подписывала. Ты делала конфеты, и это не твоя подпись. Это он всё подписывал за тебя. Анри.

Марго замолчала надолго, так что Виолетта подумала: мама не слышит, мама не понимает, мама не хочет понимать. Но потом Марго тихо заговорила, будто говорила не с дочерью, а с собой, будто пыталась убедить саму себя:

Анри не такой, сказала Марго. Анри не мог. Анри любит меня. Анри уважает меня. Анри не забрал бы у меня то, что я строила.

И тогда Марго сказала то, чего Виолетта не ожидала. Сказала не про Анри. Сказала про Луизу.

Луиза говорит, что Анри хороший человек, сказала Марго. Луиза знает его. Луиза не предаст. Луиза моя подруга.

Виолетта смотрела на мать и понимала: девять лет это достаточно, чтобы понимать главное, но недостаточно, чтобы изменить его прошлое. А главное было то, что мама не верит не от глупости и не от слабости, а потому что ей говорила это подруга. А подруга не лжёт. А подруга не предаёт. А подруга любит. И Виолетта хотела сказать: мама, Луиза лжёт. Луиза предаёт. Луиза хочет твою жизнь. Луиза рассказала Анри всё. Луиза привела его к тебе. Луиза продала тебя. Но не сказала, потому что девять лет это слишком мало, чтобы разрушить веру матери в подругу, и слишком много, чтобы молчать. И Виолетта молчала, и это молчание она будет нести в себе семь лет, как камень в груди, который давит, мешает дышать, не даёт уснуть, который станет частью её, как становится частью тела шрам.

Мама, посмотри на подпись, сказала Виолетта. Это же не твоя подпись. Это его рука. Я видела, как он подписывает это каждый день в кабинете за нашим столом. Я видела это, мама.

Марго пристально и долго всматривалась в подпись, и затем взгляд её изменился, и в нём появилось то, чего Виолетта никогда раньше не видела страх. И мир, который жил в её душе, начал трещать, и вместо запаха сладостей в нём запахло горелым пеплом, серой пылью, выедающей душу.

Я поговорю с ним, сказала отрешённо Марго. Когда он вернётся, я поговорю с ним обязательно. Анри не такой. Он скажет, что это ошибка. Я верю ему.

Виолетта безучастно кивнула, не осмеливаясь разрушить веру матери в добро, которое было ложью, порождённой руками Анри и языком Луизы.

Он вернулся через два дня уже не в сером костюме, как раньше, а в строгом чёрном, и не с улыбкой, а с портфелем и холодными глазами человека, принявшего неотвратимое решение. И рядом с ним была Луиза, одетая в красное, в то самое красное, которое надевают, когда идут забирать то, что давно хотели. Красное платье обтягивало её тело. Виолетта смотрела на это платье и понимала: это не платье подруги это платье хищницы, которая наконец поймала то, что ловила. Луиза улыбалась, и Виолетта смотрела на эту улыбку, и чувствовала, как в её детском сердце рождается чувство, которое она не могла назвать, но которое потом, через семь лет, станет пятым именем в блокноте Луиза, и это имя она напишет первой, не дрогнувшей рукой.

И Марго встретила его, обняв и поцеловав, спросила: как поездка? Анри ответил: хорошо, успешно, мы растём, и улыбнулся той самой улыбкой, которая не достаёт до глаз.

Виолетта молча смотрела из коридора, как смотрят на хищника, погубившего множество судеб, но ещё не признавшего это, как смотрят на зло, которое ещё не знает, что оно зло. Рядом с хищником стояла Луиза в красном платье, и Виолетта смотрела на неё, запоминая каждую деталь: складку красного платья, улыбку, взгляд.

Ночью Виолетта не спала, прислушиваясь к звукам дома, и её удивило, что из кабинета Анри не было ни единого звука ни шороха бумаг, ни скрипа пера. Виолетта тихонько встала с постели и вышла в коридор. Пол был холодным под босыми ногами, луна холодно светила сквозь окно, и в её свете всё казалось вырезанным из столового серебра. Она подошла к приоткрытой двери кабинета, и из проёма падала полоска тёплого света от настольной лампы, освещающей сидящего за столом Анри. Перед ним лежали паспорт и билеты в Париж на два имени: Анри Дюбуа и другое, женское, то, которое Виолетта не знала. И единственное, что поняла Виолетта: эта женщина не мама. Эта женщина та, ради которой Анри уезжает, та, ради которой он заберёт у мамы всё.

Виолетта, не подавая звука, наблюдала и запоминала каждую деталь имя и дату, чтобы не забыть и вернуть всех до последнего, чтобы каждое имя в блокноте было не просто именем, а приговором. Она вернулась в комнату и легла, прикрыв веки, и не заплакала, понимая, что заплачет потом, когда придёт её время, когда мир рухнет и мамин голос замолчит.

А пока она лежала и слушала дом, и услышала, как Анри закрывает с лёгкими щелчками свой портфель и гасит, уходя, свет в кабинете. И Виолетта поняла, что завтра кончится всё, что было сладко и называлось детством рядом с мамой. Но это будет завтра, а сегодня была ночь, и луна, и билеты на два имени, и тишина, оставленная украдкой сбежавшим вором, и красное платье Луизы, которое мелькнуло в коридоре, когда Луиза уходила за Анри, не оглядываясь, не прощаясь, не говоря спасибо.

ГЛАВА 5. СЪЕДЕНА СЛАДКО

Марго узнала на рассвете. Не от Виолетты, а от самой жизни, которая забирает без предупреждения.

Анри ушёл этой ночью, бесшумно, словно вор, укравший душу, не оставив ничего, кроме запаха серого костюма и звенящей пустоты. Там, где был кабинет и стол, за которым сидел когда-то тот, кто подарил надежду, остались лишь клочки бумаги с именем Марго, которое больше ей не принадлежало.

Марго встала по привычке на рассвете и пошла на кухню, поставила греться воду, машинально достала муку и лавандовый мёд, принялась делать заготовки для конфет, как делала это каждый день на протяжении многих лет. Она не чувствовала, что это её последний день, что её умелые руки, пахнущие сладкой горечью шоколада и миндаля, уже никогда не коснутся маслянистого теста, дающего жизнь.

Виолетта проснулась от гнетущей тишины, заполнившей остывший дом. Она вышла из комнаты и, пройдя на кухню, увидела тихо стоящую фигуру матери, склонившей голову над медными потемневшими формами, помнившими каждое касание рук всех поколений женщин этого рода. Марго стояла молча, затаив дыхание. Она не делала конфет, а просто смотрела на старую форму, стоявшую на столе у окна.

Мама? сказала Виолетта почти шёпотом.

Марго продолжала стоять, уставившись в одну точку. А за окном пели птицы и вставало розовое, тёплое, как мамины руки, солнце, и никто не заметил, как рухнул мир, словно мамина оборванная песня.

Мама, что случилось? снова громко закричала Виолетта.

Марго медленно обернулась, словно просыпаясь от кошмара, не понимая, где она и кто она, с глазами, зияющими пустотой, и лицом, из которого вынули всё, кроме дыхания и нарастающей боли.

Он ушёл, тихо сказала Марго. Забрал все мои рецепты, кондитерскую и даже моё имя с собой в Париж, в компании с другой женщиной. И теперь у меня остался лишь голос, который когда-то пел для тебя, моя дочь, и эти формы.

Виолетта бережно обняла любимого и самого драгоценного человека на свете маму. Марго не заплакала, а просто стояла в объятьях девятилетней босой дочери, заглядывающей ей в лицо своими большими зелёными глазами, которые смотрели на мать и видели, что мама больше не будет прежней, что мама больше не будет петь и не будет делать конфеты.

И Виолетта ждала, что придёт та самая Луиза давшая клятву дружбы и верности, говорившая: я твоя сестра, я не предам. Ждала, что Луиза придёт и сядет рядом, возьмёт маму за руку, скажет: прости, я не хотела. Но Луиза не пришла. Не в тот день, не в следующий, не на похороны, не тогда, когда Виолетта стояла одна у могилы и не знала, как жить дальше. Луиза исчезла, забыв о клятвах на словах. Ведь женская зависть не знает пределов. Та, что вчера обнимала и говорила я твоя сестра, сегодня не придёт на похороны, боясь увидеть в гробу то, чем сама скоро станет.

Дни шли. Марго не выходила из кухни, но и не делала конфет. Она больше не пела, а подолгу сидела у распахнутого окна, смотрящего на виноградники с наливающимися соком ягодами, которые должны были стать основой для знаменитых конфет и сладостей, сделанных руками Марго. Теперь она смотрела вдаль, туда, где кончалось её счастье.

Виолетта приходила каждый день, каждый рассвет, каждый закат, приносила еду, воду, хлеб, сыр всё то, что мама ела раньше, когда была собой. Марго ела механически, не чувствуя ни запаха, ни вкуса, не ощущая ничего, кроме пустоты, выжигающей её изнутри, и боли, которая была повсюду.

Виолетта не показывала своих слёз никому. Она плакала ночью в тишине своей комнаты, уткнувшись в подушку, давя свои слёзы и крик тишиной, понимая уже, что потеряла маму и сделать ничего не в силах.

Прошло несколько месяцев. Марго угасала, как свеча. За всё это время она ни разу не вышла на улицу, не произнесла ни звука и лишь иногда с тоскою смотрела на дочь. Она почти ничего не ела и лишь пила родниковую воду, задерживая долгий взгляд на кружке, в которой дрожали остатки. Она молча ждала и понимала, что умирает, и главной болью была мысль, что она не дала будущего Виолетте, о котором мечтала каждый день, грезила о её счастье, о внуках, которые наполнили бы этот дом смехом, и о своей счастливой старости рядом с самым любимым цветком всей её жизни, Виолеттой.

На четвёртый месяц, в три часа перед самым рассветом, Марго запела. Запела в тишине спящего мира, перед пробуждением всего живого в её саду и в доме. Виолетта, услышав голос мамы, проснулась с радостью и мигом выскочила на кухню, где Марго, уже достав муку, миндаль, какао и лавандовый мёд, стала замешивать тесто и готовить формы для конфет, как делала это раньше, укладывая заготовленную смесь в потемневшие от времени медные причудливые формы с делениями для отливки конфет. Марго пела тихо, не так сильно, но с любовью, как в старые добрые времена.

Марго допела последнюю ноту, и голос её стих. Она глубоко вздохнула, обернулась на Виолетту, обнимающую её, как маленькая птица, заслонившая своих птенцов, и, взяв лицо дочери своими тёплыми ароматными ладонями, пропитанными запахом шоколада и миндаля, сказала, глядя нежно в её зелёные, как спелый виноград, глаза:

Доченька моя, любовь моя, я закончила. Я свободна. Я люблю тебя больше жизни, и моя любовь останется с тобою. В голосе твоём, в памяти твоей, в глазах твоих изумрудных я останусь с тобой до последнего твоего вздоха.

И Марго упала к ногам дочери тихо, как падает лепесток розы на тёплую землю, пропитанную запахом мёда, орехов, шоколада и лаванды, перед медными формами, доставшимися ей по наследству.

А Виолетта упала на колени рядом с матерью и, схватив её руку и сильно прижав к своим губам, заплакала: мама, проснись, не уходи от меня, ведь мне так страшно и одиноко без тебя, и нет в жизни никого дороже тебя мама. И я тоже хочу уснуть с тобою, мама, на нашей кровати. Но мама лежала бездыханно, и тело её остывало, и Виолетта всё утро так и просидела рядом с умершей матерью, держа свои губы прижатыми к её рукам.

В саду запели птицы. Благоухающий жизнью мир проснулся и не знал, что рядом, у распахнутого окна на полу, лежит мёртвая холодная женщина в объятьях дочери, пообещавшей отомстить за мать, которую погубили те, кто не имел на это права, а память о ней выбросили, как ненужную пустую коробку, пахнущую мёдом, шоколадом и лавандой.

Её звали Марго. И она была моей матерью.

ГЛАВА 6. НАСЛЕДСТВО

Виолетте было шестнадцать, когда она сделала первую конфету с ядом. Сделала это холодно и спокойно, без гнева и без слёз, с уверенностью человека, готового к мести.

Виолетта жила у тёти Клер, сестры матери, приехавшей на похороны в чёрном платье, с красными глазами и губами, тихо шептавшими: бедная Марго, бедная девочка. Забрала Виолетту не от любви, а от долга ведь девочка девяти лет не может жить одна в доме, где пахнет мукой, какао и лавандовым мёдом, где на полу кухни до сих пор лежала форма медная, потемневшая, как старая, забытая всеми реликвия.

Тётя Клер жила в этой же деревне, где родилась Марго, рядом с таким же старым, каменным домом, где родилась Марго, с окнами на виноградники, заброшенные и одичалые, словно оплакивающие ушедшую навсегда хозяйку.

Виолетта не плакала при тёте. Плакала ночью, в своей комнате, тихонько в подушку, чтобы никто не знал, что девочка шестнадцати лет носит в себе такую неукротимую боль расставания с матерью, ставшей для неё миром.

Виолетта делала конфеты каждый день, на рассвете, как мама, в кухне, с формой, которую тётя Клер в те трудные дни забрала из дома Марго, поставила на стол в кладовой, не прикасаясь к ней семь лет, пока Виолетта не попросила: тётя, я хочу делать конфеты, как мама. И тётя Клер кивнула не от того, что хотела, а от того, что не могла отказать, ведь в глазах девочки было не просьба, а призвание, предсказанное судьбой.

Однажды утром, когда Виолетта месила тесто, тётя Клер вошла в кухню и остановилась в дверях, скрестив руки на груди жест, которым она всегда начинала важный разговор.

Виолетта, ты уверена, что хочешь этого? сказала тётя Клер, и голос её был мягче обычного, будто боялась спугнуть хрупкое. Делать конфеты каждый день на рассвете, как делала Марго?

Виолетта не подняла головы от теста. Пальцы её двигались медленно, уверенно, придавая массе форму идеального шарика, и она ответила, не глядя на тётю:

Я не хочу, тётя. Я должна.

Тётя Клер молчала долго, смотрела на руки Виолетты, на тесто, на медную форму на столе, и в её глазах был страх тот самый, что охватывает человека, когда в другом он узнаёт черты того, кого любил и потерял.

Ты очень похожа на неё, сказала тётя Клер наконец, и голос её дрогнул. Руки, глаза, то, как ты держишь тесто, то, как ты молчишь, когда думаешь.

Виолетта подняла голову и посмотрела на тётю, и в её зелёных глазах было то, что старше шестнадцати лет, старше боли, старше памяти.

Я не Марго, тётя, сказала Виолетта тихо. Я делаю конфеты с любовью, как она хотела. Но внутри них я кладу кое-что ещё. То, чего мама не знала. То, чему меня научили не её руки.

Тётя Клер замерла. Её пальцы сжались на предплечьях, и она сделала шаг назад, словно услышала приговор.

Виолетта, что ты имеешь в виду? сказала тётя Клер, и голос её стал твёрже.

Но Виолетта уже вернулась к тесту. Пальцы её двигались, и тесто принимало форму, и она не ответила. И тётя Клер стояла в дверях ещё долго, смотрела на племянницу, и не знала, что сказать, и что сделать, и как остановить то, что уже началось. В конце концов она просто вышла из кухни, закрыв за собой дверь так тихо, как закрывают её у постели спящего.

Виолетта месила тесто, плавила шоколад, тёрла какао, обжаривала миндаль, добавляла мёд из лаванды всё как мама, всё по рецепту, всё по памяти. Но добавляла и другое, чего не было в рецептах Марго, что не пахло ни ночью, ни любовью. Травы, экстракты, корни, листья, цветы то, что Виолетта находила в лесу, в поле, в саду, то, что вычитывала в старых книгах с чердака тёти Клер. Эти книги пахли пылью и плесенью, и в них было написано, как убивать, как лечить, как усыплять, как пробуждать. И Виолетта читала их ночами, при свече, и впитывала знания, как земля впитывает дождь, и знала то, что знают женщины её рода: сладость прячет яд лучше горечи, а любовь не спасает тех, кого предали свои.

Однажды ночью, когда Виолетта читала при свече, тётя Клер снова вошла в её комнату. Не постучала. Просто открыла дверь и встала на пороге, и Виолетта не успела спрятать книгу, и тётя Клер увидела название, увидела рисунки трав, увидела даты и пометки на полях, сделанные рукой Виолетты мелкие, аккуратные, как у того, кто знает, что делает.

Виолетта, что это? сказала тётя Клер, и голос её был тихим, но твёрдым.

Виолетта не ответила сразу. Она закрыла книгу, положила руку на обложку, как кладут ладонь на то, что не хотят отдавать, и посмотрела на тётю, и в её глазах не было ни вины, ни страха только спокойствие, то самое, что приходит к человеку, давно принявшему решение.

Это то, что мне нужно, тётя, сказала Виолетта. Это то, что поможет мне закончить. То, что мама не закончила. То, что Анри не дал ей закончить. То, что Луиза помогла ему разрушить.

Тётя Клер молчала долго. Смотрела на книгу, на Виолетту, на свечу, которая горела между ними, и пламя качалось, и тени на стенах двигались, и в этих тенях проступало то, чего тётя Клер не хотела видеть. И она не сказала больше ничего. Просто повернулась и вышла. И Виолетта слышала, как тётя Клер идёт по коридору, как скрипят половицы под её ногами, как она закрывает дверь своей комнаты, и как за этой дверью становится тихо. И Виолетта знала, что тётя Клер не спит, что лежит в своей кровати и смотрит в потолок, и думает о Марго о том, какой Марго была, какой стала бы, если бы Анри не пришёл, если бы Луиза не предала, какой могла бы быть, если бы Виолетта не носила в себе того, что носила.