Свидетельство отчуждения

Спустя два дня в руки мне попалась газета, и сначала я даже не обратила на неё внимания, обычный шум дня, строки, которые читаешь краем глаза. Но потом взгляд зацепился за заголовок, и всё внутри резко стало холоднее.

“Пожилой мужчина в возрасте 70 лет был убит…” — дальше текст будто провалился, слова начали расплываться и снова собираться в одно и то же, от которого невозможно было отвести взгляд. «Зарезан каким-то небольшим предметом… Кто пошёл на такую жестокость?» Я перечитывала это снова и снова, хотя смысл уже был понятен с первого раза. И всё равно мозг отказывался принимать это как что-то реальное, будто речь шла о ком-то постороннем, не связанном со мной. Но затем шла следующая строка, и она ударила сильнее, чем всё остальное: «Это уже второе убийство на этой неделе».

Я замерла. В комнате стало слишком тихо, хотя вокруг ничего не изменилось. Просто вдруг появилось ощущение, что это уже не отдельный случай, не ошибка, не случайность, а что-то, что начинает складываться в систему. В дело был введён майор уголовного розыска — Родион Рубцов. Имя зацепилось в голове, как крючок. Не из-за него самого, а из-за того, что теперь у этого всего появилось направление, движение, цель.

Я медленно опустила газету, но строчки уже не отпускали. Впервые за всё это время пришло не чувство вины и не шок, а другое, более опасное ощущение: что это только начало, и теперь всё вокруг начинает сжиматься и давить, как петля, которая пока ещё не затянута, но уже точно существует.

На следующий день я прибыла на работу, и меня встретили удивительно тепло, с улыбками, слишком широкими, почти неестественными. Будто бы в редакции случился праздник, а не очередное убийство. В воздухе стоял запах дешёвого кофе, мокрых пальто и типографской краски; телефоны звонили без умолку, кто-то нервно смеялся, кто-то спорил через весь кабинет.

Лидия, моя коллега, первой подлетела ко мне и, едва сдерживая возбуждение, сообщила, что вокруг последних убийств поднялся невероятный ажиотаж. Весь отдел, по её словам, уже второй день работал почти без сна, цепляясь за любые слухи, фотографии и показания.

— Ты только представь, — шептала она, хотя вокруг и без того все кричали, — люди раскупили утренний выпуск меньше чем за час. Говорят, убийца оставил след.

Она сообщила, что нож, изъятый с молодой девушки, оказался самым обычным кухонным ножом, которыми торгуют почти на каждом рынке, а на его рукояти и лезвии были обнаружены следы крови самого убийцы. — Видимо, перед тем как на неё напали, она пыталась защититься, ранила его этим ножом, а после он выхватил его и использовал уже против неё, — произнесла Лидия с каким-то странным интересом в голосе, будто рассказывала не о жестоком убийстве, а о захватывающем сюжете из книги.

— Разве тот мужчина из другой статьи не был связан с этим убийцей? — спросила я осторожно, стараясь говорить как можно спокойнее, хотя внутри меня уже начинало расти неприятное, липкое чувство тревоги.

Она ответила, что пока ещё неизвестно, один и тот же ли человек стоит за этими жестокими преступлениями, и что эксперты продолжают сравнивать все найденные следы, а как только появятся новые результаты, их сразу же передадут в редакцию, при этом Лидия говорила это так уверенно, будто у них уже была нить, просто пока скрытая от остальных.

— Отлично, докладывай, если что, — сказала я, стараясь звучать спокойно и деловито, хотя внутри уже нарастало ощущение, что эта история слишком быстро начинает обрастать деталями, которые никто до конца не контролирует.

Я была встревожена и начала лихорадочно вспоминать, могла ли я где-то оставить отпечатки или какие-нибудь предметы, но чем больше я пыталась восстановить в памяти детали, тем сильнее всё путалось; и вдруг меня словно ударило мыслью: точно такой же нож я уже видела раньше, в купе, в вазе с яблоками, как будто он там лежал совершенно случайно, но слишком уж знакомо; и тут же возник вопрос, от которого внутри всё сжалось: был ли это нож Лизы, и если да, то как она вообще связана с Мариной, потому что в голове всё смешалось в один тревожный клубок, и, не выдержав этого давления, я вышла на улицу, чтобы хоть немного вдохнуть и вернуть себе ясность мыслей.

Через пару минут кто-то окликнул меня.

— Это же вы, Есения? Добрый день, — раздался голос за спиной.

Я обернулась и увидела незнакомого парня, уверенно стоявшего у входа в отдел.

— Я новый сотрудник в вашем отделе, информатор. Работаю второй месяц. Меня зовут Роман Фёдорович.

— Добрый, вы не ошиблись. Я начальница отдела. Приятно познакомиться, как вам тут у нас? — сказала я, стараясь держать ровный, уверенный тон, хотя внутри на секунду кольнуло странное ощущение, будто это знакомство происходит не случайно и слишком вовремя.

Он коротко поблагодарил и, чуть понизив голос, добавил, что сильно встревожен последними новостями, потому что, по слухам, человек, совершивший второе убийство, будто бы не просто убивает, а пытается «добиться справедливости», и от этих слов у меня внутри неприятно сжалось.

Я переспросила, что он имеет в виду, и он спокойно ответил, что в отделе ходят слухи: если это действительно один и тот же человек, то, возможно, речь идёт о мести, потому что второе убийство произошло всего через день и буквально в том же дворе, будто кто-то действовал слишком близко, слишком уверенно и слишком осознанно, как будто хотел, чтобы связь между этими случаями заметили сразу.

Я резко, не раздумывая, спросила, есть ли хоть какие-нибудь сведения о том, мог ли кто-то видеть этого человека через окно или с другой части улицы, и Фёдорович чуть прищурился, оглядывая двор, будто сам проверял, не слушает ли их кто-то лишний, а потом спокойно ответил, что пока точных свидетелей нет, но ходят слухи, что кто-то действительно видел силуэт у подъезда, слишком расплывчато, чтобы быть доказательством.

Тогда мне пришла в голову очень грязная и противная мысль: найти этого человека любой ценой. Паника накатила резко, почти физически: сердце сбилось, дыхание стало рваным, и на секунду показалось, что воздух во дворе закончился вовсе.

— Нельзя этого допустить, — тревожно прошептала я, и собственный голос прозвучал чужим, слишком тихим и неуверенным.

Где-то рядом скрипнула дверь подъезда, кто-то засмеялся вдалеке, но все звуки будто утонули в одном давящем шуме в голове; я вдруг ясно поняла, что если сейчас зацепиться за ложную мысль, повернуть не туда, то всё, что я пытаюсь удержать в порядке, окончательно рассыплется, и от этого понимания стало ещё хуже, не громче, а глубже, как будто тревога не кричала, а медленно затягивала внутрь.

— Если что, я буду наверху, обращайтесь, — сказала я уже спокойнее, стараясь вернуть голосу привычную уверенность, хотя внутри тревога всё ещё неприятно пульсировала.

Вернувшись на своё место, я начала перебирать газеты и свежие новостные статьи, пытаясь найти хоть какую-нибудь информацию, которая могла бы связать всё воедино; в моём распоряжении был отдельный кабинет, тесный, тихий, пропахший бумагой и табаком, единственное место, где я могла остаться наедине со своими мыслями и спокойно разложить перед собой все улики, не отвлекаясь на чужие голоса и постоянный шум редакции.

Спустя время я не нашла ничего важного, никаких улик, просчётов или хотя бы зацепок, способных помочь мне раньше остальных, и от этого внутри начинало медленно закипать раздражение; если милиционеры найдут что-либо первыми, они всё поймут, нельзя этого допустить, но как… как я могу опередить их? Если я поеду на место преступления, что скажу? Что приехала как журналист? Но зачем, если вся информация уже давно передана в редакцию; мысли путались всё сильнее, пока я, не выдержав, резко не ударила рукой по столу, и стоявшая на краю хрустальная ваза с глухим звоном рухнула на пол, но, к моему странному раздражению, даже не разбилась.

В кабинет тут же ворвалась Лидия. Судя по сбившемуся дыханию, она бежала со всех сил, испугавшись громкого звона, и, быстро оглядев комнату, встревожно спросила, что произошло, но я лишь коротко ответила, что просто ударилась, стараясь говорить спокойно, хотя внутри всё ещё неприятно дрожало от злости, тревоги и ощущения, что время начинает работать против меня.

— Есения… что с вами? — Лидия осторожно прикрыла за собой дверь и перевела взгляд на упавшую вазу. — У вас первый рабочий день после командировки, а вы сама не своя.

— Всё нормально, просто голова тяжёлая, — ответила я, быстро подняв осколочно блестевшую вазу с пола и поставив её обратно на стол.

— Вы с самого утра нервничаете. Эти убийства так сильно на вас повлияли?

— На всех повлияли, Лидия.

— Да, но вы будто лично пытаетесь во всём этом разобраться.

Я на секунду замолчала, чувствуя, как внутри снова поднимается тревога.

— А разве это плохо? — тихо спросила я.

Лидия нахмурилась, явно не зная, как ответить.

— Нет… просто иногда мне кажется, что вы слишком глубоко это принимаете.

— У вас поменялся взгляд спустя все эти несколько месяцев вашего отсутствия…

— Это не ваше дело, Лидия. Я здесь руковожу отделом, — холодно ответила она, даже не подняв на неё взгляд. — Прошу покинуть помещение.

На несколько секунд в кабинете повисла неприятная тишина. Лидия заметно растерялась, будто не ожидала услышать настолько резкий тон, затем медленно кивнула и, бросив короткий тревожный взгляд на меня и разбросанные по столу газеты, тихо направилась к двери.

— Как скажете… — почти шёпотом произнесла она перед тем, как выйти.

Дверь закрылась, и тишина в кабинете сразу стала тяжелее.

На столе у меня стоял телефон с дисковым набором. Я набрала номер милиции и, сжав трубку, стала ждать ответа. Гудки тянулись мучительно долго, казалось, каждая секунда специально растягивается, проверяя моё терпение; минуты три–четыре прошли в этой вязкой тишине, прежде чем на том конце наконец подняли трубку, и ответил какой-то молодой милиционер. Я представилась и попросила господина Родиона к телефону, но он сначала начал отказываться, говорить, что сейчас нельзя, что он занят, что у него нет распоряжений, и в его голосе чувствовалась неуверенная упёртость, которая только сильнее раздражала; после короткого напряжённого обмена он всё же будто сдался, вздохнул и сказал ждать, пока его позовут.

— Милиция, майор Родион у телефона, — раздался в трубке спокойный, собранный голос.

— Добрый день. Это Есения, редакция, — сказала я, стараясь держать ровный тон.

— Слушаю вас, Есения.

Я на секунду задержала дыхание.

— Майор Родион… я предлагаю сотрудничество. Если у вас появляются новые улики или подтверждённые данные по делу убийств, вы могли бы передавать их напрямую мне. Быстро, без лишней огласки. А мы, в свою очередь, будем аккуратно работать с информацией.

В трубке повисла пауза.

— Сотрудничество? — повторил он спокойно, но в голосе появилось лёгкое удивление, почти сухая ирония.

— Да. Это ускорит процесс и снизит количество слухов в прессе.

Снова тишина, короче, но плотнее.

— Есения, — наконец произнёс Родион, — какой вам прок, чтобы мы передавали информацию именно вам?

Я не сразу ответила.

— Потому что я могу работать с этим быстрее и точнее, чем общий поток через редакцию. Да и к тому же… я глава прессы.

— Быстрее — возможно, — спокойно сказал он. — Точнее — это уже вопрос.

Пауза.

— Вы хотите быть первой, кто знает, — продолжил он ровно. — А следствие не работает по принципу «первой информации для одного человека».

— Это не про «первая», — сказала я чуть резче. — Это про контроль утечек и порядок.

— Порядок уже есть, — ответил он холодно. — И он не включает персональные каналы для журналистов.

Я сжала трубку сильнее.

— Тогда вы сами создаёте хаос в прессе.

— Нет, — коротко сказал он. — Хаос создают те, кто пытается обойти правила.

Секунда тишины.

— У вас всё? — спросил он.

И в этот момент я поняла, что он уже принял решение.

— Думаю, да, благодарю за службу.

Связь прервалась.

Есть ли иные выходы?.. — выдохнула я и тяжело опустилась в кресло, откидывая голову назад, но мысли только сильнее сжимали виски, не давая ни секунды тишины; резко поднявшись, я открыла шкаф и достала маленькое зеркальце, чувствуя, как дрожат пальцы, и когда я посмотрела на своё отражение, внутри всё похолодело. Мои зрачки действительно выглядели странно: не просто тёмные, а будто медленно краснеющие по краям, как если бы цвет проступал изнутри и постепенно заполнял взгляд, и чем дольше я смотрела, тем сильнее это ощущение становилось реальным, почти физическим, заставляя меня отстраниться и резко захлопнуть зеркало, потому что самое страшное было не то, что я видела, а мысль, что это уже невозможно списать на усталость или воображение.

У меня остался последний вариант… втянуть Лизу. Других способов сделать всё без своего участия не было. Я приведу Лизу в свой отдел, дам ей роль, и со временем она станет фоторепортёром нашего отдела. Но если я повышу её сразу после прихода, это будет слишком заметно, слишком резко, они обязательно увидят перемену, начнут задавать вопросы, искать причину, и тогда всё может рухнуть ещё до того, как начнётся. Так делать ошибочно… нужно выстроить всё так, чтобы это выглядело максимально правдоподобно, естественно, почти случайно, чтобы никто не заметил момента, в который решение было принято, и от этой мысли внутри становилось странно тихо и тревожно одновременно, будто я уже перешла какую-то черту, но ещё не услышала её.

Под вечер, выйдя из отдела, я направилась в сторону дома Лизы. Крикнув «Лиза, Лиза!» через пару минут услышала ответ с окна: «Здравствуйте, проходите, если хотите!» — голос прозвучал ровно и странно отстранённо, будто не из комнаты, а из самой стены дома. Тогда я вошла в подъезд и сразу почувствовала тяжёлый, застоявшийся воздух, пропитанный сыростью и чем-то старым, будто здание давно перестало замечать время; лестница скрипела под ногами так, словно протестовала против каждого шага, а эхо уходило вверх с неприятной задержкой; поднимаясь, я увидела Лизу перед открытой дверью на четвёртом этаже. Она стояла неподвижно, слишком спокойно, как будто ждала меня не минуту, а гораздо дольше, и это ожидание уже стало частью её лица. Квартира оказалась маленькой, с низким потолком и давящей тишиной, в которой чувствовался запах сырости, старой ткани и кисловатого киселя, стоящего где-то на кухне; воздух здесь был густой, почти осязаемый, и казалось, что он не выходит наружу, а только копится годами. В гостиной я увидела стены, полностью покрытые фотографиями в рамках: пейзажи Ленинградской площади, московских аллей и пустых улиц, снятых так, будто в них никогда не было людей и времени, и от этого они выглядели не как воспоминания, а как доказательства чего-то тревожно реального. Я села на скрипучий кожаный диван, и его звук прозвучал неожиданно громко, как нарушение чужого, давно установленного молчания.

Лиза молча встала передо мной и смотрела так пристально, будто пыталась разглядеть не слова, а их скрытую подкладку, ту самую, где обычно прячется истинный смысл; в этом взгляде не было ни удивления, ни радости, только спокойное, почти холодное любопытство, от которого становилось не по себе. Я, не позволяя паузе затянуться, словно боясь, что тишина начнёт задавать вопросы вместо нас, сказала ей о сотрудничестве: о том, что помимо денег и её фотографий она сможет первой узнавать о всех инцидентах, о том, что работа будет не просто работой, а входом в закрытую часть города, где события происходят раньше, чем о них успевают рассказать. Я пообещала, что сначала она будет ходить вместе с опытным фотографом, который работает у нас уже несколько лет, и что только после этого, сравнивая их снимки — её и его, — я решу, кого оставить, а кого отодвинуть к двери, как будто человек может быть заменён не словами, а кадром; и если она выдержит, то получит не просто повышение, а возможность быть рядом со мной постоянно, там, где всё решается без лишних объяснений.

Она не дала чёткого ответа и вместо этого вдруг сорвалась с места и начала ходить из угла в угол, медленно, почти бесшумно, так, что скрип половиц звучал как чужие мысли в чужой голове; её шаги были неровные, будто она не мерила комнату, а пыталась найти в ней выход, который не виден с первого взгляда. Иногда она останавливалась у стены с фотографиями и задерживала взгляд на пейзажах, словно искала в них подтверждение чему-то, что я не успела назвать вслух, а потом снова отворачивалась, не решаясь задать вопрос, который уже явно стоял у неё внутри.

Я встала и, не давая разговору расползтись в лишние слова, спокойно сказала, что, если она всё же решится, пусть придёт по этому адресу, после чего протянула ей бумагу, на которой был адрес. Лиза взяла её не сразу, будто сам жест требовал внутреннего согласия, которого у неё пока не было. Она всё ещё молчала, переводя взгляд то на меня, то на бумажку в руках, словно пыталась понять, не является ли это предложение чем-то большим, чем просто работа, и не затрагивает ли оно то, о чём не принято говорить вслух. Я не стала ждать: в этой тишине уже не было смысла искать продолжение. Развернувшись, я направилась к двери, а после вышла из квартиры.

Спустя несколько дней в дверь моего кабинета осторожно постучали. Это была Лидия. По её лицу я сразу поняла, что произошло что-то необычное. Войдя, она сообщила, что в приёмной находится девушка, называющая себя фотографом. Когда Лидия поинтересовалась её именем и целью визита, незнакомка лишь улыбнулась и ответила, что некая Есения прекрасно знает, кто она такая. На мгновение я замерла, отложив документы в сторону. В памяти сразу всплыло лицо Лизы. Честно говоря, после нашей последней встречи я почти перестала думать о том, согласится ли она на моё предложение, поэтому её неожиданное появление вызвало у меня смешанные чувства. Велев Лидии проводить её ко мне, я поднялась из-за стола и подошла к окну.

Войдя в кабинет, Лиза вежливо поздоровалась и, слегка улыбнувшись, сказала, что рада возможности работать вместе со мной. В её голосе чувствовалась искренняя заинтересованность, и это невольно вызвало у меня ответную улыбку. Я поблагодарила её за то, что она приняла моё предложение, после чего решила не терять времени и провела для неё небольшую экскурсию по редакции. Мы прошли через шумные кабинеты журналистов, мимо архивов, а затем заглянули в несколько отделов, где сотрудники были заняты подготовкой очередных материалов. Лиза внимательно слушала, иногда задавая вопросы и с любопытством осматриваясь по сторонам, словно стараясь запомнить каждую деталь нового места, которому вскоре предстояло стать частью её повседневной жизни.

Познакомив Лизу с коллективом и показав ей её рабочее место, я собрала сотрудников и объявила, что с этого дня моей правой рукой становится господин Федорович. Как я и ожидала, новость была встречена без особого энтузиазма. В кабинете повисла неловкая тишина, а на лицах коллег читалось искреннее удивление. Никто не стал спорить или задавать вопросы вслух, однако я прекрасно понимала, что в этот момент каждый из них думал об одном и том же: почему именно он? Впрочем, их мнение интересовало меня меньше всего. Федорович был нужен мне не как помощник, а как удобная фигура, способная отвлечь внимание от куда более важных вещей. Пока подозрения будут сосредоточены на нём, у меня появится время привести свои дела в порядок. А когда необходимость в нём исчезнет и его имя окажется запятнано окончательно, я без колебаний избавлюсь от него, представив всем как предателя. Тогда место правой руки займёт Лиза.

К обеду я вышла на балкон, надеясь хотя бы ненадолго скрыться от бесконечного шума редакции. Там уже стоял Федорович. Облокотившись на перила, он смотрел куда-то вдаль, но, услышав мои шаги, тут же обернулся. На его лице застыло выражение, которое я ожидала увидеть с самого утра: смесь растерянности, недоверия и почти детского восторга. «Очевидно было, что у тебя будет именно такое лицо», — заметила я, остановившись рядом. Федорович усмехнулся, однако в его глазах продолжало гореть счастье человека, которому неожиданно подарили нечто, о чём он давно мечтал. «Есения, но почему? Почему именно я стал избранным?» — спросил он, качая головой. «Я бы сказал, что это воля Бога, но, к сожалению, я давно отрицаю его существование». Несколько секунд я молчала, наблюдая за тем, как он пытается найти объяснение происходящему. Если бы он только знал истинную причину моего выбора, то это выражение исчезло бы с его лица навсегда.

«У меня есть планы на тебя», — произнесла я с улыбкой, сделав несколько шагов в его сторону. Он рассмеялся, приняв мои слова за шутку, а я неожиданно поймала себя на мысли, что уже давно перестала различать, где заканчивается притворство и начинается правда. Сама того не заметив, я опустилась гораздо ниже, чем когда-либо могла представить. Федорович тем временем достал из кармана пачку сигарет, вытащил одну и, щёлкнув зажигалкой, закурил. Затем он молча протянул пачку мне. Обычно я отказывалась от подобных предложений, не желая превращать редкую привычку в зависимость, однако в тот день всё казалось каким-то неправильным и одновременно удивительно уместным. «Знаешь, обычно я не злоупотребляю этим», — сказала я, принимая сигарету, — «но сейчас ты действительно подобрал хороший момент». Некоторое время мы стояли в тишине, наблюдая за тем, как дым растворяется в холодном воздухе, и только мне одной было известно, что человек рядом уже стал частью плана, из которого ему никогда не выбраться.

Лиза приступила к работе уже на следующий день. К удивлению Есении, она быстро освоилась в редакции и почти не нуждалась в помощи. Пока сотрудники суетились между кабинетами, спорили из-за заголовков и сроков, Лиза спокойно занималась своим делом, появляясь то в коридоре с фотоаппаратом на плече, то за компьютером с очередной серией снимков. Несколько раз Есения ловила себя на том, что наблюдает за ней дольше, чем следовало бы, сама не понимая причины этого странного беспокойства. Ближе к вечеру Лиза задержалась в кабинете, перебирая фотографии с последней съёмки, и на её лице мелькнула довольная улыбка, словно ей удалось запечатлеть нечто необычное. Тогда Есения не придала этому значения и лишь вернулась к работе, ничего не подозревая.

Через несколько дней в моей квартире раздался стук в дверь: ровный, уверенный, будто человек за ней знал, что я всё равно открою. Я на секунду задержала взгляд на замке, прежде чем повернуть ключ. На пороге стоял мужчина лет тридцати пяти: светлые, аккуратно уложенные волосы, почти идеально гладкое лицо и непривычно большие глаза, из-за которых взгляд казался слишком пристальным, будто он не просто смотрит, а изучает. Он был высоким, но худощавым, с той сухой, измождённой внешностью, которая часто бывает у людей, долго живущих в напряжении или ожидании чего-то.

— Здравствуйте, могу чем-то помочь? — спросила я спокойно, стараясь не выдать настороженности. Он поздоровался в ответ и, не торопясь переступать порог, сообщил, что раньше работал в отделе КГБ и хотел бы поговорить со мной, потому что у него есть несколько фотографий, о которых он обязан спросить лично.

Перед тем как он начал, я спросила, откуда у него мой адрес и как он вообще узнал, что я связана с журналистикой. Мужчина не торопился отвечать, словно заранее ждал этот вопрос, затем представился — Павел Журавлёв, отец Лизы Журавлёвой, и коротко пояснил, что дочь упоминала меня как своего руководителя, после чего он смог найти меня без особого труда. Я уже чувствовала, как разговор уходит не в ту сторону, но он сразу перешёл к сути: пару дней назад с ним связались сотрудники милиции по делу Марины Шестаковой. Им сообщил некий «Василий», что обнаружил её тело, и в ходе показаний всплыло моё имя как единственного человека, который был ей действительно близок, потому что других значимых связей у неё не нашли. Он достал из папки несколько фотографий, аккуратно вынутых из плёнки, и в этот момент у меня внутри всё неприятно сжалось.

— Как вы видите, — произнёс он ровно, — эти снимки нашли у неё дома, в запертом комоде, который пришлось вскрыть, и на большинстве из них один и тот же молодой человек рядом с ней.

Я опустила взгляд и сразу узнала лицо на первой фотографии: Марина и рядом с ней парень лет двадцати пяти с тёмными глазами, усталым небритым лицом и выражением человека, который давно живёт на грани. На втором снимке они были вместе на скамейке в ленинградском парке, на третьем, уже у неё дома, слишком близко и слишком явно, будто между ними давно не осталось случайных встреч, и когда он наконец заговорил снова, его голос стал холоднее:

— По данным экспертизы, самая поздняя фотография, именно эта, была сделана в квартире, спешно и небрежно, будто в момент, когда времени уже не было.

Он поднял на меня взгляд, задавая единственный вопрос, от которого у меня похолодели пальцы: