Антикоммунист

- А то что? В Магадан меня сошлете? Мне все равно где умирать: да хоть бы даже и в тюрьме.

- Я так понимаю, у нас с вами разговора не получится? – вышла из себя капитан Соловьева.

- Я уже вам все ответил из того, что знал. Вы задаете такие вопросы, будто я хожу по кинотеатрам, тем более ночью. Я уже часов в восемь-девять вечера иду на боковую, а что там случилось – это мне неизвестно.

- А вы разве не общаетесь ни с кем, даже в пивной? Возможно, вы слышали, что кто-то обсуждал это происшествие.

- Ну, да: милиции было много. Шпана хлопушку в бутылку засунула –вот и посекло их. Дураки!

- А сами вы никого в городе не знаете, кто бы, как и вы были негативно настроены против советской власти? Подумайте хорошенько: возможно, эти люди рассказывали вам какой-либо политический анекдот или давали почитать брошюрку? Такое было?

- Думаете кто-то в этом городе стоит меня? Тут живут одни трусы, которые боятся ваших большевистских вожаков, засевших в Кремле. Я же был честен до конца: ненавидел вас и резал как свиней. У меня был свой счет убитым мною краснопузым пратризанам: всего я зарезал и расстрелял шестьдесят два человека. При этом я не преклонялся перед немцами, как делают многие из тех, кем вы занимаетесь. Те любят Америку, а я любил только свое село, свое хозяйство и ненавидел колхоз. Думаете, я немцев почитал? Неа! Они мне были скорее, как попутчики!

Офицеры госбезопасности наблюдали за этим человеком: в этом спившимся и опустившимся старике трудно было теперь узнать душегуба и палача, который и теперь, тридцать лет спустя с радостью и гордостью рассказывает о своих злодеяниях.

- И что? Прям таки никто с вами не обсуждал вашу полицайскую молодость? Никто не сочувствовал вам?

- А кому я это все расскажу? Тут же большевистские свиньи побегут и доложат обо всем в милицию. Ментура, к счастью, ничего не знает о моем прошлом – это даже хорошо. Единственное, что это вы, гэбисты, знаете все и взяли с меня слово никому ничего не рассказывать. Вот я и молчу уже больше двадцати лет. Думал порой, что вы про меня уже забыли, а тут и нет! Вот вы и пришли обвинять меня в том, что это якобы я научил тех олухов хлопушку в бутылку засунуть.

Так бесплодно закончился визит и к этому подозреваемому. Чекисты вернулись на конспиративную квартиру. Тут пришлось убедиться, что старик не врал, отнюдь не фантазировал и не ёрничал, когда утверждал, что те хулиганы, пострадавшие от взрыва у кинотеатра просто «засунули хлопушку в бутылку»: местная городская газета успела напечатать коротенькую заметку на последней странице в графе «происшествия». В ней говорилось, что в ночь с 3-го на 4-е октября у кинотеатра «Юность» два хулигана решили позабавиться, поместив хлопушку в стеклянную бутылку, отчего та разорвалась и посекла осколками незадачливых экспериментаторов. Художники даже сделали карикатуру на двух пострадавших.

- Вот видите, товарищи? – говорил подполковник Томшин. – В городе об этом происшествии решили умолчать. Администрация, конечно, всё правильно делает – нечего стращать людей и разводить панику. Но, с другой стороны, скупость информационных данных и чем больше она скрывается от людей, тем меньше материала, с которым мы можем работать. А пока что ничего: горком старательно делает вид, что ничего особенного не произошло, усердно готовится к Седьмому ноября, репетирует праздничный парад. Мы перехватили любопытные переговоры секретариата горисполкома и начальника городской милиции. Парткомовцы буквально устроили ему бомбардировку звонками, требуя скорейшего решения вопроса. Тот отбрёхивается, говорит, что сам ездит по адресам, расспрашивает свидетелей. Не знаю, как ему это удается, но точно выяснили, что майор Новиков под видом оперативной работы в городе просто сбегает с работы и отсиживается в своей квартире – лишь бы его только от него отстал горисполком. Вот как получается: все делают вид, что ничего не происходит, а в реальности все боятся повтора событий. И у меня есть предчувствие, что не зря они этого боятся.

Глава 4

Майор Новиков увлекся домашней экспозицией полковника в отставке Рассказова. Его частный дом в садовом товариществе «Труд» хоть и был неприметным на фоне остальных строений, но внутри представлял собой настоящий музей. Практически все комнаты были превращены в залы, посвященные той или иной тематике. Самая большая была в довольно роскошной гостиной, обставленной мебелью в стиле конце 19го –начала 20-го века, картинами, мраморными бюстами, панелями из красного дерева. В гостиной также был неплохой камин, со вкусом выложенный кафелем под национальную русскую роспись, и украшенный бронзовой инкрустацией. Под деревянным потолком висела шикарная трехъярусная хрустальная люстра.

Тут были собраны хоругви, знамена, флаги Русской Императорской Армии, имелись манекены, одетые в тематические мундиры дореволюционной эпохи и в униформу красноармейцев времен гражданской войны. Повсюду стояли мраморные и бронзовые бюсты великих русских полководцев, на стенах висели портреты царских и советских военачальников, увеличенные черно-белые фотографии начала 20-го века, ну, и, конечно же, картины с изображением батальных сцен.

Еще более интересными были экспозиции, посвященные русской колонизации Средней Азии, походам на Балканы и Крымской войне. Именно они вызывали больше всего внимание со стороны начальника городской милиции. Не уступали в любопытстве и оперативники во главе с капитаном Бабашкиным. Тут, и правда, было на что полюбоваться: помимо редких артефактов в виде медалей, наградных крестов и прочих орденов царской армии, были еще и походные иконы, старинные винтовки, искусно выкованные турецкие, бухарские и хивинские сабли. Неизвестно откуда тут были и английские пистолеты 19-го века, и даже английский пробковый шлем.

Полковник Рассказов в прошлом был кадровым офицером артиллерийских войск, прошел всю войну от Москвы до Берлина, являлся Героем Советского Союза. Помимо всего полковник был старым партийцем, верным сталинцем, что способствовало взлету его военной карьеры. Некоторые трудности начались у Рассказова сразу же после смерти «отца народов»: полковника стали все больше отодвигать за задний план, а после ХХ-го съезда КПСС в 1956-ом году и вовсе едва не исключили из партии за «недостаточное понимание важности партийного строительства и непонимание опасности культа личности». Окончанием военной карьеры Рассказова можно считать конец эпохи Хрущева, когда вместе с министром обороны маршалом Жуковым, за излишнее служебное рвение с пьедестала полетели вниз многие генералы и офицеры. Такая же судьба постигла и Рассказова, а ведь ему оставалось всего чуть-чуть до генеральского чина. Опального полковника даже лишили дачи в Серебряном Бору: вместо нее он получил дом за пределами столицы – в рабочем поселке Солнцево.

Теперь Рассказов – военный пенсионер: чинный, важный, с некоторой долей высокомерия и чванливости. Помимо коллекционирования армейского антиквариата, он увлекается садоводством, пишет мемуары и альманахи, правда, в стол – почти никому их не показывает. Рассматривая фотографии сороковых годов, на которых запечатлён полковник, и, сравнивая их с тем, что представлял нынче Рассказов, Новиков гадал: какие же метаморфозы произошли с этим человеком в течение тридцати лет? Какие переливы души блеснули в нем так, что из простоватого на вид офицера-артиллериста с крестьянским лицом и добродушной белозубой улыбкой, он превратился в напыщенного щеголеватого генерала Русской Императорской Армии?

- А это – гордость моей коллекции: настоящая английская винтовка с именной росписью. – хвастался Рассказов. – Не подумайте, товарищ майор, что это что-то незаконное: мне ее подарил мой старинный друг, который в советском посольстве в Иране работает. Чисто подарок и ничего больше! Вы же меня знаете!

- А мы ничего и не говорим: просто интересная у вас коллекция. Опасно, я вам скажу, таки вещи дома держать. Не только потому, что о бело-сине-красных флагах, царских штучках и о неучтенном нарезном оружии может узнать КГБ, но и из чисто практического свойства: антиквариат как мёд влечет жуликов и прочую нечисть.

- Мой дом все равно на территории садового товарищества находится, поэтому проникнуть сюда незамеченным не получится. Вот если бы это был загородный дом возле леса на отшибе, на манер тех, в которых обосновались партийные бонзы, тогда бы у меня был повод беспокоиться.

- Люди кругом – это хорошо. У вас, Вячеслав Фёдорович, кстати сказать, ничего из коллекции не пропадало? – включился в разговор Бабашкин. – Возможно, там патроны или порох исчезли, или вы положили их вроде на видное место, а потом забыли и не смогли найти?

- Знаете ли, молодой человек, я хоть и в годах, но старческого размягчения мозга у меня пока что нет. – с упреком в голосе ответил Рассказов.

- Я это… на всякий случай спрашиваю. Вдруг у вас ружьишко какое-нибудь пропало, а вы ищите. Мы ведь поможем найти если что. – ретировался Бабашкин.

- А про ваше это все мы никуда заявлять не собираемся. Вы же меня знаете, Вячеслав Федорович. – добавил Новиков.

- Вы про «синие околышки»? Мне их что бояться? Я – честный коммунист, преданный делу Родины и партии. Да: у меня имеются особые соображения насчет отечественной истории и ее монархического периода. Я был сталинцем и умру сталинцем. Но нужно не иметь чести и совести, чтобы обвинять меня в антигосударственной деятельности.

- Не боитесь, значит, КГБ?

- Не боюсь. Всегда презирал НКВДэшкиков… простите меня, старика: вы, милиция, из этой же конторы исторически происходите, что и КГБ.

- А всё же: как к вам через границу все это попадает? А вдруг какой «канал» выявят? – продолжал Новиков.

- «Канал» поразительно прост: дипломатически посылки никто не досматривает. Поэтому в них туда-сюда возят что хотят. Этим, кстати, и КГБэшники, работающие при посольствах, балуются: в том числе и иностранную валюту в Союз возят. Но это я вам по секрету сказал.

- Могила! – ухмыльнулся Новиков. – А ядра какие-нибудь не пропадали у вас?

- Ядра? Да откуда они у меня? Никакой взрывчатки дома нет и быть не может. Ружья и те – давно непригодны для стрельбы.

- Не думали сдать все это в музей? – спросил Бабашкин.

- Кто бы принял? Наши идеологи вычеркивают века собственной истории. Так что все артефакты времен Российской империи в любом случае отправятся на свалку. А жаль!

- Никто не приходил к вам, не выспрашивал по поводу вашей коллекции? Может, кто-то интересовался эсерами? Помните ли, были такие в царское время: вечно что-то взрывали?

- А у вас что? Что-то взорвали или оружие какое ищите? – ответил Новикову Рассказов.

- С чего вы взяли?

- Нетрудно догадаться, товарищ Новиков. Если вы о том взрыве возле кинотеатра, то я решительно ничего не знаю. Слышал, мол, шпана то ли хлопушку взорвала, то карбидом баловались.

- Это верно… - вздохнул Бабашкин. – А ваши товарищи-сталинсты что говорят?

- Вы считаете, что это они? Вы глубоко ошибаетесь, молодой человек, что последователи товарища Сталина опустятся до такого, чтобы безобразничать в городе или что-то взрывать. Все мои знакомые, кто не разделяет итогов преступного ХХ-го съезда партии, не способны на такое. Да: каждое 5 марта и 9 декабря мы возлагаем цветы к могиле Иосифа Виссарионовича, и поливаем их красным грузинским вином, но против советского государства ничего не имеем.

- Вы уверены?

- Абсолютно.

- И если что-нибудь нехорошее о них узнали, то сообщили бы нам, в милицию? Не в КГБ.

- Могу за них ручаться.

- Вы не думайте, что современные сталинисты – это какие-то отщепенцы, реликт 30-х годов: не ведитесь на глупую казенную пропаганду. Иначе сами попадете впросак.

- В каком это смысле? – переспросил Новиков.

- Конечно, мы не разделяем нынешнего кура партии и государства, а нынешнее положение вещей считаем грубым, наглым и мерзким извращением марксизма-ленинизма. Все эти Косыгины, Сусловы – это политические карлики, у которых хватает духа разве что плеваться в труп умершего льва. Хоть мне и неприятен товарищ Брежнев, но не так отвратителен, как все прочие члены политбюро. Леонид Ильич все больше задумывается о реабилитации Иосифа Виссарионовича. Обратите внимание, как стало много в последнее время лестных слов о нем, иногда в газетах в позитивном ключе пишут. Надеюсь, скоро страна отринет маразм Хрущева и возвеличит гений лучшего из правителей России.

- Поживем-увидим. – ответил Бабашкин.

- А кто-нибудь из ваших знакомых что-то антисоветское говорил? Или, может, на улице иди в пивной какой-то разговор подозрительный слышали? – спросил Рассказова Новиков, вытащив из ножен один из кинжалов.

- Повсюду слышал. Об этом только ленивый не говорит. Что вы хотели, если народ видит правду? Обмельчала наша страна, обмельчала партия – никакой идеи, никакого энтузиазма. А все почему? Потому что в пятидесятых не на ту дорогу свернули. В наших братских странах соцлагеря, которых мы освобождали, страны которых лежали в руинах, сейчас живут лучше, чем мы.

- Это ваши наблюдения?

- Не только мои. Слышали анекдот?

- Давайте!

- Мальчик спрашивает отца: папа, а зачем мы, советские рабочие, добываем глину? – Чтобы монгольские пастухи делали из них свистульки и растили овец. – А зачем монголам делать свистульки? – спрашивает мальчик. – А чтобы при помощи этих свистулек гнать стада овец в Югославию, где из овчины югославы дубленки будут шить. - Отвечает отец. – А зачем югославам дубленки? – чтобы продать их немцам и купить на эти деньги их машины. – А зачем немцам дубленки? – Чтобы вкладываться в советскую глинодобывающую промышленность и советские люди могли добывать глину. – Ответил отец

- Главное, чтобы «синие околышки» не рассмеялись, услышав этот анекдот. – прокомментировал Новиков.

- А разве народный эпос не прав? – настаивал на своем Рассказов. – Меня не так давно выбесил врач из нашей детской поликлиники. Знаете ли, у меня растет внучка. Тут нужно было в поликлинику к хирургу ее сводить. А там сидит такой доктор – боров, килограммов сто – не меньше. Я его даже не трогал, а он ни с того ни с сего начал поносить и политбюро, и центральный комитет. Говорил, что в Чехословакии люди пиво хорошее пьют, да колбаски жрут, а наша еда в магазинах – помои. Уж не знаю, насколько он любит из помойки питаться, что такую тушу наел! Второй подбородок больше первого.