Цена жалости

— Конечно. Через час?

Она нашла взглядом будильник, который был повёрнут к ней. Зачем-то распрямила пару пальцев из сжатой в кулак ладони и ответила:

— В девять часов. Сейчас половина восьмого.

Девушка обулась, надела куртку. Не запахиваясь, вышла в коридор, впустив немного холодного воздуха. Зверь спрыгнул с кровати, подбежал к двери и резко остановился, когда щёлкнул замок. Обернулся на меня и, чуть понурив голову, побрёл обратно.

Я поднялся. На столе призывно моргал светодиодом коммуникатор, но брать его в руки пока не хотелось. Сначала моцион.

Заварил чай, палец нажал кнопку включения. Почти механически ответил на мешок поздравлялок, стараясь не повторяться. Все были местные. «Москвичи» не прислали ни одной. Вроде бы и понятно — внутренняя сеть, а если по-человечески — тот же Сергей мог бы и предложить им использовать другую точку входа.

У Николая есть Маргарита…

Я задумался. Татьяне писать некому. Марина — с Родионом. Людмила? А что я знаю о ней? Да ничего.

Чай неприятно горчил.

Прикончив половину чашки в три обжигающих глотка, я посмотрел на часы. Всего восемь. Ещё есть время выплатить долг.

Быстро оделся, убедившись, что выгляжу прилично. Взял трость. Закрыл за собой дверь, непроизвольно посмотрев на смятую постель. Хмыкнул.

Двинул к административному блоку.

У дверей в изолятор всё было как обычно. Поздоровался со старшим лейтенантом, сидевшим за мониторами, и мы поздравили друг друга.

— Мои полномочия не изменились?

Старлей с некоторым подозрением посмотрел на меня.

— А должны были?

— Не знаю, я на всякий случай, чтобы эксцессов не было. Тем более, тогда я их себе чуть ли не самовольно назначил.

Охранник покликал мышью, что-то почитал, шевеля губами.

— Никак нет, Алексей Николаевич. Всё в силе.

— Я зайду тогда? Присмотри, пожалуйста.

Щелчок электрозамка подтвердил мой запрос. Тяжёлая дверь открывалась будто нехотя. Запах изнутри был сильно несвежим, неприятно щекотал ноздри.

Наверное, пора было заканчивать, но как это сделать, когда люди сами не хотят выходить?

— Привет, майор. — Безэмоциональный голос Егора можно было бы счесть за синтезированный.

Заключённые не спали, сидели и лежали. Их можно было бы счесть пациентами психиатрической клиники, если бы не браслеты-негаторы. Они резко переписывали картину, привнося более тяжелое восприятие.

Из всех заточённых здесь поднялся только он. Сделал шаг ко мне.

— Как оно? — даже в браслетах, будучи в контуре изолятора, он сохранял остатки интереса к жизни. Очень сильная воля.

И очень опасная.

— Плохо. — Не стал скрывать я. — Но, если тебе интересно, Людмила не просто освоилась, а спасла множество людей.

— У неё роль такая. Я даже не понимаю, зачем её вообще в команду по поимке твоего брата засунули.

— Я тоже. Но я не об этом. Тебе не надоело тут сидеть?

Он огляделся по сторонам, вернулся ко мне. У меня создалось впечатление, что он, несмотря на подавление силы, эмоции не утратил, только скрывает. Но иногда сквозь контроль что-то прорывается.

— Наверное, я должен сказать: «Надоело». Но мне сложно оперировать этими понятиями. — Егор поднял руки с блокираторами. — Мы тут, — он обвёл глазами комнату, — немного как бы стерилизованы.

Это был однозначный сарказм. И он явно рассчитывал на то, что я пойму. Сыграть в его игру? Или притвориться идиотом, дожидаясь следующего шага.

— Но ты же должен понимать, — я сделал лёгкий нажим, — это у вас не отняли. — Егор вздрогнул. Почти незаметно, но цепочка на браслетах звякнула. — Что маг с такими жизненными установками, как у тебя, становится даже не проблемой, а опасностью.

Он уставился на меня. Отошёл и сел на свой матрас.

— А это ваша проблема — её купировать и найти мне такое применение, чтобы я не был опасен.

Нельзя было не восхититься его умом.

— Когда идёт война — пусть даже она обывателю не всегда заметна — такие люди, как ты и я, не имеют права занимать разные стороны баррикад. Даже если у них не сходятся взгляды на институт власти. А построение культа силы имени себя? Идея привлекает своей «новизной». Но ты не думал, что будет, если магия исчезнет?

Он вздрогнул повторно. Я понял, что сейчас начнётся то, ради чего я открыл рот. Тот самый момент, который никто не любит себе представлять при постройке воздушных замков.

— Есть основания? — два коротких слова дали мне гораздо больше, чем Егор хотел бы. Его разум работал на полную катушку, и он однозначно не смирился с заточением.

Опасность мага нельзя было считать потенциальной.

— Оснований — нет. Но нет стройной теории. Даже у противника. Риск стать волшебником Изумрудного города — за гранью разумного планирования.

Я резко замолчал, с опаской посмотрел по сторонам, останавливаясь взглядом на углах, где обычно и размещались камеры.

Маг потянулся ко мне. Он с интересом смотрел на мою «осечку».

— Ты этого так боишься?

Я ещё раз покосился на дальний угол, повернулся от предполагаемой камеры и одними губами прошептал:

— Как ты думаешь, неуязвимый для магии, кем бы я был в государстве магов?

Затем снисходительно улыбнулся, развернулся и пошёл к выходу. Уже закрывая дверь, я ещё раз посмотрел на Егора, подмигнул ему и оставил его наедине с информацией к размышлению.

Щелчок замка подтвердил, что можно выдохнуть. Старший лейтенант протянул мне трубку стационарного телефона.

— Алексей, привет. — Маргарита. — Я с тебя чуть не упала. Штирлиц, блин.

— Привет, с праздником. Как он после моего визита?

— Ходит. Загадал ты ему загадку. Но, похоже, попал в точку. Ребята понаблюдают. — Она помолчала. — А насчёт исчезновения магии. Это реально? — Голос Звягинцевой звучал очень взволнованно.

— Не знаю. Я надавил на болевую точку. Но, сама понимаешь: easy come, easy go1[2].

— Согласна. Ладно, пока, наверное. — Голос замер в ожидании.

Я понял, чего она ждёт, и, постарался успокоить, рассказав о Николае. На той стороне дыхание немного выровнялось.

— Он не прилетит?

— Думаю, к Рождеству уже будут здесь. Но потери… — Договаривать было не нужно. Маргарита не хуже меня понимала службу и обязанности.

— А если?..

— Вряд ли вы найдёте там время. Прости.

— Да, Лёш. Наверное, это слишком глупо…

Где-то фоном послышалось негромкое обращение, и она скомканно попрощалась со мной, повесив трубку. Я протянул свою, и старлей положил её на место. Он вернулся за мониторы, демонстрируя занятость.

Я кивнул и пошёл завтракать.

Мари-Хелен уже сидела рядом с Горячевым и что-то обсуждала, размахивая руками, как будто приехала не из Лондона, а из Палермо. Перед ними стояла нетронутая еда. Виталий Андреевич внимательно слушал, что-то записывая в маленький блокнот.

Мешать было неправильно. Я поискал взглядом свободные места, поймал уголком глаза движение. Леонид и Святослав неразлучной парой махали мне руками. Один — левой, второй — правой. Уронил поднос напротив них, плюхнулся сам.

— С Новым годом!

— И вас, ребят. — Я взял в руки вилку и кусочек хлеба. — Чёкак?

Парни погрустнели.

— Вы же знаете уже, да?

Я нарочито тщательно пережёвывал хлеб. Глотнул. Подцепил кусочек маринованного огурца. Кивнул и забросил в рот.

Они смотрели на меня, не понимая происходящего.

Я чуть наклонил голову.

— Скажите, кто-то из вас, — вилка по очереди указала на одного и второго, — смог бы изменить ситуацию?

Несколько секунд зависания и почти синхронный взмах головами.

— А кто смог бы?

Пацаны переглянулись и пожали плечами.

— Наверное, никто.

— Знай же, Никто мой любезный, — продекламировал я, набирая на вилку оливье. — Этот ваш Никто смог бы за вас големов пережечь? Наверняка.

— Да никто не смог бы. До ёдреной Матрёны их там было. — В глазах Лёни проснулась злость.

— Угу. А если бы… Ну, предположим, вы устранились.

— Да ну. Они и так прорывались. С десяток танков просто раздавили. Кто-то застрял, кто-то в вагон упёрся, выбирая позицию.

Я помолчал, давая парням возможность самим прийти к тем выводам, которыми мне вчера в нос тыкал Яков. Очень не хотелось быть для них откровением.

— Так ты хочешь сказать, что мы просто делали своё дело?

— Да, Слава. — Моя рука легла на стол ладонью вниз. — Вы выполняли работу. Не вы натаскали людей. Не вы их инициировали. Не вы их убивали.

Мою руку несмело накрыли две горячие ладони. Я прикрыл их второй рукой. По очереди посмотрел в глаза каждому.

— Но их можно было спасти?

— Только если бы мы размотали весь клубок заранее и нашли создателя всего этого блудняка.

— А если… ну… милосердно… — Слава уронил взгляд.

Я молчал. Пацаны встревоженно уставились на меня.

— А ты сам-то готов так пожалеть полторы тысячи человек?

— С-с-сколько?

Я беззвучно выругался.

— Нам военные сказали про сто пятьдесят, двести. — Леонид не знал, куда деть руки с мелко подрагивающими пальцами.

— Простите. Я не вовремя язык подложил.

— Нет, Лёш. Всё н-нормально. Н-не привыкли к в-вранью. Теп-перь понятней стало. Мы думали, если двести, то груп-п-па могла бы зайти… и… разделить отв-ветственность.

— Нет, ребят. Ответственность — она всегда чья-то. Личная. И если вам будут предлагать её так размазать, посылайте инициатора.

— Скажем, ты разрешил. — Неуклюже улыбнулся Святослав.

— Приказал, — поправил я его.

Мари-Хелен подсела со своим подносом, когда парни ушли, неуклюже попрощавшись. Я ещё немного проследил за ними взглядами, поэтому появление девушки под боком прозевал.

— Ты чего не подсел?

— Да вы так оживлённо беседовали, я испугался, что зашибёшь. — Последнее слово едва успел договорить, а острый локоток уже ткнул под рёбра.

— Когда ещё я могу спокойно с кумиром переговорить, без драки за его внимание?

Я провёл кусочком хлеба по тарелке, подбирая майонез. Протянул ей, и Мари-Хелен взяла его одними губами.

— Чего смешного? — пережёвывая, спросила она.

— Ты прям как лошадка к яблоку через забор тянулась. — Я дурачился, и тяжесть последнего разговора уходила сама собой.

— А копытом ты от лошадок давно не получал?

Я поднял руки вверх и заявил, что сдаюсь. И вообще, готов даже песню про оную найти и поставить. Подношение было принято благосклонно, хлеб с остатками оливье — тоже.

— Смешной ты, Алексей. И я даже не знаю, какой ты мне больше нравишься. — Девушка спряталась за стаканом компота.

Вместо ответа я сосредоточился на жарком. Не дождавшись моих слов, Мари-Хелен зазвенела приборами и присоединилась к завтраку. Пару минут мы молчали.

— О чём вы с парнями говорили? Я видела, у вас не всё клеилось.

— Обсуждали боевую операцию. — Я вздохнул и добавил. — И её последствия.

— Всё плохо?

— Нас загоняют в угол. Вынуждают к выбору между плохим и очень плохим. А мы ищем путь, чтобы не выбирать.

— Нам на истории про Черчилля говорили. О его знаменитой фразе про выбор между позором и войной. — Она внимательно смотрела на меня. — Знаешь такую?

Я кивнул несколько раз. Очень хотелось её обнять, защитить, отгородить от мира.

Мари-Хелен махнула рукой, повернулась сильнее и раскрыла объятия.

— Какой ты всё-таки ещё мальчишка.

Доедали молча, тихо постукивая по тарелкам приборами, иногда касаясь друг друга локтями, украдкой бросая взгляды. Для меня это значило гораздо больше, чем если бы она повесила огромный плакат с банальными словами.

На нас поглядывали. Вера сидела с родителями и Михалычем за соседним столом и корчила нам рожицы. Мари-Хелен краснела, но не могла перестать играть в гляделки с девочкой.

— Ты… отпустишь меня? Там раненые. Лена и Тая хорошие маги, но нужны врачи. А у вас некомплект, да и Настя с Людой отсутствуют.

Я почему-то зацепился за имя Таисия и только через несколько секунд понял, что это девушка, спасённая нами в Краснодаре. Мари-Хелен в это время с тревогой ждала моего решения, перебирая руками.

— Даже не спрашивай.

— Даже если я не буду знать, чего хочу?

— Между жизнью людей и…

Она оборвала меня, обняв ещё раз. Русское «спасибо», которое прошептали её губы, было лучшим из того, что я услышал за утро.

— Где тебя искать?

— Попросишь, чтобы кто угодно позвонил мне. Я думаю, что не откажут.

На улице мы разошлись. Я двинулся к Карасёву в надежде найти какое-нибудь дело. Возвращаться в комнату совсем не хотелось.

Ярослав был у себя. На столе стояла непочатая бутылка и стакан. Гранёный, надёжный. С ободком. Подполковник, будучи трезвым, похоже, воевал сам с собой.

— О, а я уже думал Дёмина вызвать. Привет. Садись.

— И что, легче будет? — Я дёрнул подбородком.

— Не-а. Но хуже — однозначно.

Он потянулся вниз, к ящику. Шумно его выдвинул, так, что внутри зазвенело разное. Достал сначала ПМ, который положил на стол, около бутылки, затем ещё один стакан. Его подвинул ко мне.

— Не, Ярослав. Хреновый натюрморт получается. Не соответствует обстановке.

Осоловевший взгляд подполковника, который, похоже, не ложился, удерживал бутылку в фокусе. Но выглядело так, будто притронуться к ней он боялся.

— Открывай, Лёш. Обстановка — она внутри.

— Бросай ты это дурное дело. Не доводи до греха.

Он рассмеялся. Громко, раскатисто. Стёкла звенели в такт.

— До какого по счёту, а? Думаешь, мы не поняли, почему у тебя ноги по колено? Думаешь, когда голема вырубить стало можно, мы два и два не сложили? Ты ж, блин…

— Я. А тебе даже язык в задницу затянуло нормально приказ отдать. Сопли распустил. Стреляться вздумал. При девчонках. — Я бил словами, подыскивая уязвимое место. — Им оно нужно было — мозги твои смотреть? Офицер, мать твою. Подполковник хренов. Не тянешь — пошёл вон. У пацанов силы воли больше.

Я потянулся к пистолету, снял с предохранителя, дослал патрон. Он следил за каждым моим движением обречённым и в то же время жадным взглядом. Принял «макаров» из моих рук, погладил его.

Я взял бутылку, посмотрел на просвет, сорвал крышку и под возмущённое «э-эй» вылил в мусорное ведро, точнее, в пакет, который был в него вставлен.

— Ты что?..

— По трезвяку стреляйся.

— С-с-с…

— Договаривай, Ярослав. Не ты первый, не ты последний.

Он выщелкнул обойму, уронил её на стол. Затем извлёк патрон из ствола привычным движением, вернул предохранитель на место. Пистолет лёг мягко, почти бесшумно, заставляя глаза удерживать его в фокусе.

— Умеешь ты всё перегадить. Антон же рапорт не примет.

— Я попрошу.

Я развернулся и вышел из кабинета. Здесь делать было нечего.

Пустой коридор административного блока позволил мне остаться наедине с мыслями. Меня трясло. Я только сейчас понял, что поставил даже не на чёрное, а на зеро. Почему я просто не забрал пистолет? Это было бы безопаснее, и вряд ли бы подполковник пошёл искать другое оружие. Мы с проявившимся Зверем смотрели друг на друга. Жёлтые глаза не мигали, давая мне возможность почувствовать отражение мыслей.

Наверное, надо было пожалеть Ярослава. Выслушать его, милосердно дать надежду, что всё будет нормально. Но желание помогать ему куда-то исчезло, оставив холодную злость. Возможно, потому, что в своё время пистолета не нашлось у меня.

Зверь помотал головой, стряхивая невидимый мусор, и я понял, что зашёл не туда.

Конечно, подполковнику нужна не жестокость, а психотерапевт, но как говорят у нас на Кубани: «Шо маемо, то маемо». А рапорт… Неожиданно для себя я понял, что не шутил. И решение для себя уже принял — даже одумайся Карасёв сейчас, кто знает, где пройдёт следующая трещина?

Дверь кабинета за спиной открылась с лёгким скрипом. Слегка неуверенные шаги проследовали в глубину корпуса. Я свернул в раздевалку, нацедил кофе из машины. На этот раз он снова был восхитительно отвратительным. Ровно то, что нужно.

Вот почему, как где какая гадость происходит, так меня магнитом тянет?

«А ты задай вопрос иначе: «Почему, куда тебя не принесёт — там гадость происходит?» — внутренний голос даже не смеялся надо мной. И я был ему за это благодарен.

Глава 3. Январь 2018. Нижегородская область.

На улице меня немного отпустило, несмотря на то, что ещё минуту назад день ощущался безнадёжно испорченным. Ничем заниматься не хотелось, но и лежать под бубнёж телевизора тоже казалось неправильным. Поразмыслив немного, я вернулся в тактичку, подхватил бумагу, пару ручек и уселся описывать происходившее в Кремле и окрестностях.

Изначально я намеревался просто последовательно указать события, а отдельным документом описать личное восприятие, но, как ни старался, сепарировать одно от другого не смог. Бесстрастный наблюдатель сваливался в эмоциональный ряд и из сухого рапорта вырастала беллетристика.

Книжки тебе писать, майор, для детей старших воинских чинов и сотрудников органов безопасности.

В конце концов я плюнул на бесплодные попытки и увлёкся процессом, не придавая значения тому, как это всё выглядит. Потребуют — перепишу.

Несмелый стук снаружи заставил меня поднять глаза.

— Да-да, войдите.

Хм, оказывается, если дверь в тактичку открывать очень медленно, то она скрипит хуже ржавой пилы. Я поморщился, но увидев заглядывающую в помещение Мари-Хелен, тут же оттаял, растянув губы в дурацкой улыбке.

— Вот это у тебя здесь бедлам.

Я посмотрел по сторонам и увидел подтверждение её словам. Стало стыдно от разбросанных тут и там смятых и разорванных кусков бумаги. Пришлось, понурив голову, пожать плечами.

Мари-Хелен протянула руку, и невидимый мне из-за стола Зверь подошёл и принёс в зубах скомканный лист. Расправив его, она сунула бумагу в стоявший у двери измельчитель, и тот, утробно порыкивая, затянул будущее конфетти. Взвизгнув на мгновение, аппарат замолчал, а девушка сделала пару шагов и наклонилась за следующей бумажкой.

— Не надо. Я сам приберу. — Мне вдруг стало некуда себя деть.

Она покачала головой, скинула куртку и повесила на спинку стула.

— Мне не трудно. И… я догадываюсь, что ты пишешь, поэтому заканчивай и пойдём ужинать.

Я потянулся и погладил её ладонь. Мари-Хелен посмотрела на меня сверху вниз и улыбнулась.

— Кофе принести, кстати?

— Он тут отвратительный. — Она покосилась на пустой стаканчик в урне и промолчала.

Скормив измельчителю еще несколько бумажек, девушка покосилась на меня и увидела, что я наблюдаю за ней, вместо того, чтобы закончить работу.

— Давай, Дефо, дописывай и пойдём.

— Почему Дефо? — удивился я. — Вроде не про Робинзона пишу.

— Именно. Он вообще-то и разведкой занимался. Я думала, ты знаешь, — она мило улыбалась, поймав меня на моём же поле.

— Я и забыл уже. Но я знал, честно! — Её улыбка сделалась ещё больше. Как у Чеширского.

А я понял, что не отпущу её и никому не отдам.

Прерываясь ещё несколько раз, чтобы посмотреть на Мари-Хелен и получить от неё ободряющую улыбку, я закончил документ и отложил ручку. На пальцах, вопреки ожиданиям, мозолей не было, но дискомфорт заставлял их постоянно потирать друг о друга.

Убрав чистые листы на место, я забрал свою исписанную стопку, попытался было скрутить трубочкой, но получил шлепок по рукам.

— Это же документы. Что ты делаешь? Отнеси домой, потом нужно будет — отдашь начальству.

— Да я что-то не подумал.

— Видишь, как хорошо, что я пришла. Хоть есть кому подумать из нас двоих.

Я обнял не сопротивлявшуюся Мари-Хелен и поцеловал её. Она ответила с большой охотой и, оторвавшись, заметила:

— Круто. В штабе я никогда ещё не… Почти как в ординаторской… — увидев мою реакцию, девушка расхохоталась и сквозь смех добавила, — хорошо, что здесь зеркала нет. Ты… такой… Отелло прямо!

Она снова прильнула ко мне и убедила в том, что сказанное — только шутка. Я не смог не поверить.

К себе, чтобы убрать отчёт — рапортом это творчество назвать было нельзя — я зашёл один. Мари-Хелен осталась у входа разговаривать с Сергеем Аларьевым, у которого оказался на удивление неплохой английский. Языковая спецшкола и разбитые надежды мамы-переводчицы, чей сын пошёл в военное училище.

Стул так и стоял у двери, поэтому мне не пришлось ни разуваться, ни топтаться, разнося снег и грязь.

Вернулся под завершающуюся сентенцию о том, что в Англии, в отличие от России, свободно говорящих по-русски собеседников днём с огнём не найдёшь.

— Кстати, а вы не думали начать русский учить?

— Не знаю, Сергей. Я читала, что это сложный для самостоятельного освоения язык.

— Всё так, но толковый учитель и погружение в среду помогут процессу. К нам в военные училища курсанты со всего света приезжают и уже через два года второй курс по-русски слушают и отвечают.

— Значит поступлю в военное училище, — мрачно-серьёзным тоном заметила Мари-Хелен, и мы взорвались смехом.

— С твоей целеустремлённостью ты полковника раньше меня получишь.

— Ну-у-у, — она задумчиво взяла меня за руку, — майора уже получила.

Сергей, глядя на меня, снова прыснул и быстро попрощался, оставляя нас наедине. Девушка рассмеялась, провожая удаляющуюся спину.

— Это значит: «Да»?

— Я подумаю, — невинно похлопала она ресницами, но затем не выдержала. — Алексей, ты такой наивный, как ребёнок.

Во мне загорелась маленькая звёздочка. Я обнял её, прижимая к себе со всей силы, несмотря на две зимние куртки.

— Пойдём в столовую, дуралей. А то мест не останется.

К счастью, больше ни с кем из близко знакомых не пересеклись, поэтому быстренько поклевали еду — Мари-Хелен ещё успела удивиться свежей порции оливье, которого я набрал побольше в отдельную тарелку — и вышли на улицу.

— Расскажи что-нибудь не про службу?

Я задумался. А потом слово за слово обрели жизнь старые школьные шутки, сценки из институтского прошлого, какие-то дружеские подковырки, которые пришлось объяснять через контекст. В ход шло всё.

В какой-то момент я понял, что меня несёт, горло настыло, а Мари-Хелен уже не может смеяться, закрыв ладонями половину лица, и только её глаза просят не останавливаться.

— Господи, Лёшка! Ты бы видел себя со стороны. Это… я не знаю, мне слов не хватает. Ты — сумасшедший. И я люблю тебя.

И пока я стоял, как ударенный пыльным мешком, она обняла меня и поцеловала.

Я не мог не ответить.

А вокруг нас прыгал Зверь, ставя лапы то на одного, то на другую. Наконец, у него получилось совместить, и мы разом потянулись потрепать мохнатые уши, а он выдал руладу, которую, похоже, слышала вся база.

И пусть. Мне скрывать нечего.

А следующий день Мари-Хелен решила оставить выходным. И я присоединился к ней. Мы выбрались в торговый центр, Маргарита только вздохнула и формально согласовала пропуск и разрешение взять служебную машину, потребовав только захватить с собой кого-нибудь ещё.

Я предложил Лёне и Славе, и парни с радостью согласились. Приехав на место, я предложил им выдать наличные, на что они показали карточки и с гордостью объявили, что деньги у них есть: и довольствие, и боевые, после чего шёпотом спросили, будет ли уместно подарить цветы той продавщице в ювелирном, которая тогда задержала Родиона.

Я предложил сначала разведать, работает ли она там ещё и её ли смена, иначе будет несколько нелепо, но идею поддержал обеими руками. А когда они скрылись, по-мальчишески порывисто удрав от взрослых, рассказал всё Мари-Хелен.

Ей эта мысль тоже показалась здравой, хотя она и поразилась, что парни подумали об этом только сейчас. Небольшая занудная лекция о службе и военном положении произвела своё впечатление, и, успокаивающе похлопав рукой мне по плечу, девушка согласилась с моей аргументацией. Но глаза её блеснули возражением.

По магазинам она ходила основательно, заглядывая чуть не в каждый из них. Я не знал, что она искала, пока в витрине Мари-Хелен не увидела свитер с оленями, запрыгав от счастья, как школьница.

— Я хочу купить его для тебя.

— Зачем? Где я буду носить его? Я же на службе.

— Ну-у, поедешь куда-нибудь под прикрытием, будешь носить. — Она показала мне язык. — И никакая Алиссия-Джейн на тебя не посмотрит.

На двух счастливо смеющихся военных выглянули посмотреть продавщицы из магазина.

Свитер мы купили. И два колючих шарфа, и варежки для Мари-Хелен.

Заметив, что я устал, она предложила зайти в какое-нибудь кафе, и почти сразу из нескольких выбрала то, где виднелись мягкие кресла, обтянутые зелёным велюром. Ради пафоса меню было двуязычным, хотя я и сомневался, что официанты смогут поддержать разговор.

— А этот майор пользуется популярностью, даром что хромой, — донеслись до меня слова молодого официанта, стоявшего у стойки.

Я вполголоса рассказал Мари-Хелен о том, что она из всех выбрала именно то кафе, где месяц назад мы обедали с Татьяной, будучи первый раз за полгода в увольнении. И дёрнул головой в сторону парня, который мне напомнил об этом.