Имперский туман

Лев крякнул и поднял свою кружку:

— Ну что вы, господа-преступники! Пейте, пока Бобрищев не одумался. За науку! За дружбу! И за то, чтобы вольфрам никогда не улетучивался!

В этот вечер, сквозь запотевшие окна лаборатории, был виден Петербург — туманный, фонарный, но абсолютно родной. В его свете, дрожащем, как пламя спиртовки, они были молоды, бедны, безумно дерзки и счастливы.

А на Лиговском проспекте, в своём особняке, Кузьма Бобрищев рвал в клочья злополучное письмо и клялся, что эти трое ещё поплатятся. Потому что Петербург — город маленький, и каждый счёт здесь когда-нибудь сходится. Пока что счёт был за ними.

Глава 4. Дело о шкатулке, которая обещала безумие

Сентябрь 1882 года выдался в Петербурге на редкость туманным. Не тем привычным, молочным и влажным туманом, который окутывает набережные и заставляет фонари светиться призрачными ореолами, а каким-то особенным — липким, серым, пронизывающим до костей. Казалось, сама Нева выдыхала эту дымку, и она, словно живое существо, заползала в щели окон, под воротники шинелей и, главное, в души обывателей, рождая в них смутную тревогу.

В этот самый туманный вечер, когда Арсений Платонович Нечаев, закончив разбирать очередное мелкое дело о краже серебряных ложек, сидел в своём кабинете и перелистывал свежий номер «Петербургского листка», в дверь постучали. Стук был нервным, дробным — таким стучат только курьеры, приносящие дурные вести.

— Войдите, — сказал Арсений, не поднимая глаз от газеты, где как раз красовалась заметка о «странном деле на Невском».

На пороге стоял мальчишка лет четырнадцати, весь мокрый от тумана, с красными от холода руками. В руках он держал конверт с сургучной печатью, на которой Арсений с первого взгляда узнал герб статс-дамы Урусовой — ту самую сложную вязь из лилий и корон, которую он видел всего однажды, да и то случайно, в архиве полицейского протокола.

— Вам, ваше благородие, — выдохнул мальчишка, протягивая конверт. — От её сиятельства. Срочно. Сказали — дело жизни и смерти.

Арсений поднял бровь. Статс-дама Урусова? Жена графа Урусова, того самого, который слыл среди аристократии чудаком, коллекционером редкостей и человеком, безнадёжно влюблённым в свою жену? Что могло связывать его с полицейским сыском?

Он вскрыл конверт. Записка была короткой, без подписи, но на тонкой гербовой бумаге, пахнущей лавандой:

«Арсений Платонович, умоляю, приезжайте немедленно. Муж мой сошёл с ума. Всё началось с подарка. Говорят, вы понимаете в таких вещах. Спасите его. Я на Мойке, дом 18, квартира 5. Приезжайте один. И, ради Бога, не прикасайтесь к шкатулке».

Арсений дважды перечитал записку, затем аккуратно сложил её и спрятал во внутренний карман сюртука. Он надел пальто, нахлобучил шляпу и, уже выходя, бросил взгляд на камин, где догорали поленья. Казалось, огонь в тот вечер горел как-то неспокойно, меча тени по углам.

Дом на Мойке, 18, был старым, с высокой парадной, где пахло сыростью и вековым благородством. Арсения встретила сама статс-дама Урусова — женщина лет сорока пяти, с лицом, которое когда-то было прекрасным, а теперь искажённым гримасой ужаса. Она была в траурном платье, хотя в доме не было покойников, и руки её мелко дрожали.

— Слава Богу, вы приехали! — воскликнула она, хватая его за рукав. — Проходите в кабинет. Только не смотрите на паука.

— На кого? — переспросил Арсений, хотя уже догадывался.

— На паука! — прошептала она почти истерично. — Сегодня утром мужу доставили подарок. От самого императора! Якобы за его заслуги по попечительству над приютами. Шкатулка малахитовая — красота неописуемая. А внутри — паук. Позолоченный, с рубиновыми глазками. И записка: «Кто возьмёт паука в руки, тот лишится ума и состояния».

Арсений слушал, и в груди его разрасталось нехорошее предчувствие.

— И он взял?

— Взял! — всхлипнула графиня. — Он всегда был любопытным. Подержал паука в руках, посмотрел на свет и сказал: «Забавная безделица». А через час он уже продавал фамильные бриллианты! За бесценок! Какому-то проходимцу с Лиговки! А теперь он исчез. Просто вышел из дома и не вернулся. В кабинете мы нашли только это.

Она протянула Арсению лист бумаги. Это был приказ — странный, нелепый, написанный рукой графа, но словно в бреду: «Всю наличную казну перевести на счёт господина Бобрищева-Пушкина. Немедленно. Без объяснений».

Арсений замер. Бобрищев. Даже здесь, в этом кошмарном сне, мелькало имя его давнего врага. Он посмотрел на графиню и сказал как можно спокойнее:

— Сударыня, я осмотрю кабинет. И, прошу вас, не паникуйте. Ещё не вечер.

Кабинет графа был обставлен с той вычурной роскошью, которая выдаёт человека, обожающего антиквариат. Тяжёлые гардины из зелёного бархата, старинные карты на стенах, массивный дубовый стол и — в центре, на бархатной подушке, стояла она.

Малахитовая шкатулка.

Арсений подошёл ближе. Шкатулка была прекрасна — изумрудно-зелёный камень переливался в свете камина, жилками уходя вглубь, словно в нём застыла сама природа. Крышка была приоткрыта, и внутри, на алой бархатной подкладке, лежал паук.

Сделанный из золота, филигранно, до мельчайших деталей, с глазами из крошечных рубинов, он казался живым. Но что-то в нём было не так. Арсений, не прикасаясь, наклонился и заглянул внутрь шкатулки. Его близорукие глаза, привыкшие к деталям, заметили то, что не заметил бы обыватель: на внутренней стенке, чуть заметный, был след от неаккуратного склеивания. Второй слой малахита.

— Фальшивка, — прошептал Арсений. — Верхний слой — настоящий малахит, но под ним — дешёвка. Это подлог. Шкатулка сделана не раньше прошлого года. И паук... — он взял его в руки, нарушая запрет, и поднёс к свету, — паук — немецкая работа. Такие штампуют в Саксонии десятками. Его позолота — краска. Дешёвая краска, которая уже начала стираться с брюшка.

Он опустил паука обратно, и в тот же миг почувствовал, как по его спине пробежал холод. Не от страха, а от понимания: это не мистика. Это спланированная акция. Кто-то намеренно создал эту легенду, чтобы сломать человека. И этот «кто-то» знал, что граф Урусов — человек впечатлительный и суеверный.

Арсений вышел из кабинета и столкнулся лицом к лицу с графиней.

— Я знаю, что делать, — сказал он твёрдо. — Ваш муж не сошёл с ума. Его просто... подтолкнули. Я найду его. Но сначала я должен поговорить с одним человеком.

Он не сказал: «Бобрищев», но это имя повисло в воздухе, как тот самый липкий туман за окном.

В тот же вечер Арсений явился в особняк Кузьмы Терентьевича Бобрищева-Пушкина на Лиговском проспекте. Особняк поражал своей помпезностью — тяжёлая лепнина, мраморные львы у входа, а внутри — запах дорогого табака и высокомерия.

Бобрищев встретил его в гостиной, сидя в кресле у камина. Он был в дорогом шёлковом халате, в руке — бокал с коньяком, и на его лице играла та самая таинственная улыбка, которую Арсений так хорошо помнил с гимназических лет.

— Нечаев! — воскликнул Кузьма с притворной радостью. — Какой сюрприз! Что привело вас в мою скромную обитель? Неужели вы пришли попросить у меня прощения за ту историю с пирожком? Хотя прошло уже двадцать лет, я не злопамятен!

— Бобрищев, — холодно сказал Арсений, — я пришёл не для шуток. Граф Урусов исчез. Его состояние разграблено. И во всём этом, как ни странно, всплывает ваше имя. Будете отрицать?

Кузьма сделал глоток коньяка, и его глаза блеснули в отблесках пламени.

— Ах, Урусов! — протянул он. — Бедный, бедный граф! Я слышал, он в последнее время слишком увлёкся оккультизмом. Впрочем, это судьба всех слабых умов. Но вы, Арсений Платонович, не хотите ли присоединиться ко мне? У меня есть коньяк, есть шахматы... Мы могли бы обсудить наши старые разногласия как цивилизованные люди.

Арсений не сел. Он стоял у камина, глядя на Кузьму в упор.

— Я знаю, что вы причастны. Вопрос только: зачем? Деньги? Или старая месть?

Бобрищев расхохотался — громко, фальшиво, с той особенной интонацией, которая не оставляла сомнений в его виновности.

— Месть? Боже упаси! Я промышленник, Нечаев. Я просто... делаю бизнес. А что касается мистической шкатулки, — он наклонился вперёд и понизил голос до шёпота, — я поклялся вам своей честью, что не имею к ней никакого отношения. Разве вы не верите моей чести?

Арсений посмотрел на него и понял: Кузьма врёт. Но врёт виртуозно. Он намеренно провоцирует его, чтобы выбить из колеи.

— Я не верю ни вашей чести, ни вашим клятвам, — ответил Арсений спокойно. — Но я предлагаю вам сделку. Вы даёте мне информацию о шкатулке — я не мешаю вашим коммерческим делам в течение месяца. Нейтралитет. Честное слово сыщика.

Кузьма задумчиво посмотрел на него, затем медленно кивнул.

— Хорошо. Информация — я помню одного мастера, который делал такие шкатулки. Мастеров зовут Ефим Фролов, он живёт на Песках. Но, — он поднял палец, — это всё, что я знаю. Теперь, Арсений Платонович, будьте любезны, покиньте мой дом. Мне нужно готовиться к завтрашней встрече.

Арсений вышел, чувствуя, что оставляет в особняке нечто большее, чем просто неоконченный разговор. Он оставлял там ловушку.

Наутро мир перевернулся.

Арсений пришёл в свой кабинет в Сыскной полиции и застал там переполох. Начальник отделения, Карл Фёдорович Шульц, стоял у его стола с багровым лицом и тряс какой-то бумагой.

— Что это?! — заорал Шульц, размахивая перед носом Арсения протоколом. — Что вы натворили, Нечаев?!

— Я ничего не натворил, — спокойно ответил Арсений, хотя сердце его забилось быстрее.

— А это?! — Шульц высыпал на стол содержимое своего портфеля — и на дубовую столешницу со звоном выкатились золотые монеты. Империалы. Десятки империалов, с царским вензелем. Именно такие пропали из сейфа министра финансов прошлой ночью.

Арсений побледнел.

— Это не мои, — сказал он. — Это подлог. Меня подставили.

— Подставили?! — закричал Шульц. — Завтра же вы будете отстранены от дел! Дело о шкатулке закрыто! Мистика! Чепуха! Боюсь огласки! Я не хочу видеть ваше лицо в этой канцелярии до тех пор, пока это не прояснится!

Арсений посмотрел на монеты. Они лежали на его столе, сияя тёплым желтым светом, и в каждом отсвете ему мерещилась ухмылка Бобрищева.

«Ну что ж, Кузьма, — подумал он, — ты объявил войну. Только ты забыл, что я — сыщик. Я выведаю твою тайну даже из-под этих монет».

Он взял одну монету, повертел её в руках и заметил мельчайшую царапину, которую могли оставить только плохо отполированные станки подвального цеха. Царапина была... новая. Свежая. Прямо как та краска на брюшке паука.

И в этот момент, сквозь туман, за окном, пробивался редкий, но отчаянно светлый луч петербургского солнца. Он упал на монету, и она вспыхнула, как намёк.

— Нет, Карл Фёдорович, — тихо сказал Арсений, глядя на начальника. — Дело только начинается.

Глава 5. Туман рассеивается, но загадок становится больше

Отстранение от дел оказалось для Арсения не наказанием, а странным подарком судьбы. Шульц, багровый от праведного гнева, собственноручно выставил его за дверь канцелярии, пригрозив, если в течение трёх дней «этот бедлам» не разрешится, он лишит Нечаева не только жалования, но и права носить форменный сюртук.

— Три дня, Нечаев! — кричал Шульц, потрясая кулаком. — Три дня, и я лично сдам вас в участок как соучастника кражи государственных средств! И не смейте больше появляться здесь с вашими дедукциями!

Арсений вышел на улицу и глубоко вдохнул сырой петербургский воздух. Туман к утру чуть рассеялся, открывая серое небо и влажные мостовые, где извозчики уже вовсю перекликались хриплыми голосами. Вместо того чтобы чувствовать себя униженным, он почувствовал необычную лёгкость. Теперь у него были развязаны руки. Никаких протоколов, никаких рапортов, никакого начальственного ока. Только он, его чутьё и, главное, его друзья.

Он направился к Льву Громову.

Лев Семёнович обитал в уютной квартирке на Васильевском острове, в доме, где всегда пахло свежей выпечкой и где хозяйка-старушка, мадам Шмидт, считала его «своим мальчиком» за то, что он регулярно помогал ей снимать с печи противни. Арсений застал друга за утренним чаепитием: на столе дымился самовар, стояла тарелка с бубликами и банка с абрикосовым вареньем, а сам Лев, в шлафроке и с газетой в руках, напоминал сытого и крайне довольного жизнью кота.

— Слышал, слышал! — прогудел Лев, даже не оборачиваясь. — Вся улица гудит, что ты теперь вне закона. Садись, ешь. У тебя вид как у человека, который не завтракал три дня.

— Я не голоден, — начал Арсений, но Лев уже протянул ему бублик с вареньем.

— Ешь, говорю. На голодный желудок ничего не расследуется. Это моя профессиональная аксиома.

Арсений вздохнул, взял бублик и, откусывая, стал рассказывать. Всё: от шкатулки и паука до ночного визита к Бобрищеву и утреннего скандала с монетами.

Лев слушал, неторопливо жуя, и его глаза становились всё более задумчивыми. Когда Арсений закончил, он откинулся на спинку стула и долго молчал, помешивая чай.

— Бобрищев, — наконец произнёс он. — Ну что ж. Наш старый друг Кузьма решил перейти от пирожков к государственной измене. Это даже уважительно. Но у него есть одна слабость, которую мы забыли.

— Какая? — спросил Арсений.

— Он любит хорошую кухню, — усмехнулся Лев. — И при этом не выносит одиночества. Он будет сегодня в «Медведе» — у него там еженедельный обед с подрядчиками. Я это знаю от своего приятеля-трактирщика. Если мы хотим узнать, кто делал шкатулку, нужно застать его врасплох. Но не в кабинете, а на его территории. За едой язык развязывается сам собой.

Арсений улыбнулся. В этом и заключался дар Льва — он видел людей через их желудки.

— Идём в «Медведя», — сказал он, вставая.

— Только дай мне одеться по-человечески, — ответил Лев, кивая на свой шлафрок. — И, Арсений, имей в виду: Бобрищев будет окружён людьми. Мы не можем просто подойти и задать вопросы. Это было бы слишком грубо.

— А что мы можем?

Лев хитро прищурился.

— Мы можем устроить спектакль.

Ресторан «Медведь» на Большой Морской в этот час был полон. Пахло жареным мясом, дорогими духами и табаком. В глубине зала, за отдельным столиком под пальмой, восседал Кузьма Терентьевич в окружении трёх солидных мужчин в сюртуках. Они оживлённо обсуждали какие-то подряды, но Арсений заметил, что глаза Бобрищева беспокойно бегали, он что-то высматривал.

Лев и Арсений заняли столик в углу, откуда открывался хороший обзор, но сами они были скрыты пальмой. Лев заказал жаркое с картофелем и графин хереса, а затем, достав из кармана маленькое перо и флакончик с чернилами, принялся что-то писать на салфетке.

— Что ты делаешь? — спросил Арсений.

— Ты же помнишь, что Бобрищев боится только одного — когда его махинации становятся достоянием гласности. Я сейчас напишу записку от имени одного из его подрядчиков, якобы с предложением обсудить дела. Мой почерк очень похож на подчерк этого господина, который сидит с ним рядом. Я вчера видел его счета в трактире — случайно, конечно.

Лев быстро набросал несколько строк, сложил салфетку и, подозвав официанта, велел передать «тому господину за пальмой».

Через минуту официант подошёл к столу Бобрищева и передал салфетку. Кузьма прочитал, нахмурился, затем посмотрел на своего соседа справа. Тот изумлённо развёл руками. Бобрищев что-то резко спросил, сосед отрицательно покачал головой. Возникло замешательство.

— Сейчас он выйдет проветриться, — прошептал Лев. — Это его привычка — он не выносит, когда ему задают вопросы без подготовки. Он пойдёт в курительную комнату.

И действительно — Бобрищев резко встал, бросил салфетку на стол и направился к боковой двери.

Арсений и Лев незаметно поднялись и последовали за ним.

Курительная комната «Медведя» оказалась маленькой, душной, с красными плюшевыми креслами и сизым табачным дымом, висевшим под потолком, как предгрозовое облако. Бобрищев стоял у окна, набивая трубку, когда дверь открылась и вошли двое.

Он обернулся и застыл. В его глазах мелькнула смесь удивления и раздражения.

— Вы?! — прошипел он. — Вы что, преследуете меня, Нечаев?!

— Мы пришли поговорить, Кузьма Терентьевич, — мягко сказал Лев, закрывая за собой дверь. — По-свойски. Без этой вашей высокомерной мишуры. Помните, как в гимназии? Вы тогда тоже прятались за пальмой, когда поймали мой бутерброд.

Бобрищев зло усмехнулся.

— Не хотите ли выпить? — спросил он, пытаясь взять инициативу в свои руки. — За старые обиды?

— Мы пришли не пить, — холодно сказал Арсений. — Мы пришли узнать правду о шкатулке. Вы сказали мне имя мастера Фролова. Я навёл справки. Фролов умер пять лет назад от чахотки. И за всю свою жизнь он никогда не делал малахитовых шкатулок. Он делал только деревянные табакерки.

На лице Бобрищева дрогнула маска. Это длилось всего одно мгновение, но Арсений, привыкший видеть человеческие лица как раскрытые книги, успел заметить.

— Я ошибся, — сказал Кузьма, пожимая плечами. — С кем не бывает?

— С вами, Кузьма, — вмешался Лев, — такое бывает редко. Вы всегда всё продумываете. Значит, вы специально дали мне ложный след, чтобы я увяз в бесполезных поисках. Но я не увяз. Вместо этого я нашёл вот что.

Лев достал из кармана небольшую фотографию. Это была та самая шкатулка, снятая в кабинете графа, но с другого ракурса — снизу. На дне шкатулки был едва заметный клейм.

— Это клеймо петербургской мастерской господина Фрейберга, — сказал Лев. — Он работает на Невском и делает дорогие безделушки. Я зашёл к нему утром, пока вы завтракали. Он узнал свою работу. И он сказал, что шкатулку у него заказали... вы, Кузьма Терентьевич. Лично, под чужим именем. Он поклялся, что это ваши люди платили.

Бобрищев побледнел. Его трубка выпала из рук и с глухим стуком ударилась о ковёр.

— Это клевета, — выдавил он, но голос его дрожал.

— А фотография? — спросил Арсений. — Вы хотите сказать, что я её подделал? Кстати, о подделках. — Он подошёл ближе и почти прошептал: — Я нашёл того человека, который сбывал бриллианты графа Урусова. Он мой старый знакомый, мелкий скупщик с Лиговки. Он сказал, что бриллианты ему передал лично ваш доверенный слуга, Пётр. И он готов под присягой это подтвердить.

В курительной комнате повисла тишина, которую нарушал только стук дождя за окном и хриплое дыхание Бобрищева.

— Вы... — начал он, поднимая на Арсения взгляд, полный бешенства и страха. — Вы не оставите меня в покое, да?

— Оставлю, — ответил Арсений. — Если вы скажете мне правду. Зачем вам это всё? Шкатулка, паук, легенда о проклятии — зачем топить графа и подставлять меня?

Бобрищев долго молчал. Затем, неожиданно, его лицо расслабилось — и он рассмеялся. Тихо, почти нежно.

— Ах, Нечаев, — сказал он, качая головой. — Вы ищете простой злой умысел, где есть только политика. Я действую не по своей воле. Мной управляют. Есть люди, которые хотят расшатать империю. И шкатулка — лишь инструмент. Я всего лишь пешка. Но вы меня не поймаете, потому что у меня есть алиби. И мой алиби — вот оно.

Он открыл портсигар и показал Арсению маленький серебряный ключик.

— Сегодня вечером, в девять, у Казанского собора. Там будет передача. Если вы хотите знать, кто настоящий заказчик — приходите. Но предупреждаю: вы попадёте в мир, где даже ваш нюх вас подведёт.

И, не дожидаясь ответа, он быстро вышел, оставив после себя запах табака и недосказанности.

На обратном пути к Васильевскому острову туман снова начал сгущаться. Арсений шёл молча, переваривая услышанное. Лев, напротив, был возбуждён и непрерывно жевал купленный с лотка калач.

— Это ловушка, — сказал наконец Арсений. — Он специально заманивает меня к собору, чтобы разделаться со мной. Или, что ещё хуже, подставить снова.

— А может, и нет, — философски заметил Лев, жуя. — Может, он действительно боится настоящих заказчиков больше, чем нас. Может, он хочет, чтобы мы перехватили передачу, и тогда все стрелки пойдут на других. В любом случае, — он похлопал друга по плечу, — у нас есть до вечера. Надо подготовиться. Я возьму у мадам Шмидт её старый саквояж, там есть место для сменной одежды. Мы переоденемся. Кстати, ты умеешь изображать нищего?

— Я умею изображать кого угодно, — усмехнулся Арсений. — Это моя профессия.

Они пошли дальше, и в сером петербургском небе вдруг пробился редкий луч солнца, осветив золотой купол Исаакия. Он был ярким и неожиданным, словно сама судьба говорила им: «Верьте, всё будет хорошо».

Но где-то внутри Арсений чувствовал — впереди самое страшное. И это не был страх перед Бобрищевым. Это был страх перед тем, что он мог узнать правду — слишком большую, чтобы она уместилась в обычной типологии преступных ошибок.

Он посмотрел на Льва, который доедал калач, и улыбнулся.

— Завтра, Левушка, мы будем либо героями, либо покойниками. А сегодня пойдём к Софье. Без её химии нам не обойтись.

— Зачем? — удивился Лев.

— Затем, — ответил Арсений, поправляя пенсне, — что нам понадобится не только ум, но и реактив, который может отличить настоящее золото от подделки. И, боюсь, это будет наш последний козырь.

Глава 6. Химия доказывает, что даже золото может лгать

Лаборатория Софьи Николаевны Долгоруковой встретила их привычным запахом озона, серы и вечной романтики эксперимента. В этот вечер она была особенно хороша — рыжие волосы, собранные в небрежный пучок, на щеке — чернильное пятно, а глаза горели тем особенным огнём, который загорается только у людей, стоящих на пороге великого открытия.

— Вы вовремя, — сказала она, даже не оборачиваясь, когда Арсений и Лев вошли в лабораторию. Она колдовала над пробирками с какой-то зеленоватой жидкостью, которая при соприкосновении с воздухом начинала светиться слабым фосфоресцирующим светом. — Я как раз закончила свой новый состав. Полагаю, он вам пригодится.

— Откуда вы знаете, зачем мы пришли? — удивился Лев, плюхаясь на единственный свободный стул.

— Я знаю всё, что происходит в Петербурге, Лев Семёнович, — усмехнулась Софья, наконец поворачиваясь к ним. — Слухи распространяются быстрее, чем щелочь разъедает медь. Вас отстранили от дел, вас ищет полиция, вы ночью ходили к Бобрищеву, и теперь готовитесь к какой-то авантюре у Казанского собора. Я права?

Арсений и Лев переглянулись.

— Это не ваша война, Софья Николаевна, — начал Арсений. — Вас могут втянуть в опасную историю.

— Моя война, — твёрдо ответила она, подходя к ним и садясь напротив. — Бобрищев пытался уничтожить мою работу. Он хотел оставить меня без оборудования, без проекта, без будущего. Вы спасли меня тогда. Теперь я спасу вас. К тому же, — она хитро прищурилась, — я любопытна. Я никогда не видела настоящего заговора. Только описания в романах. А это гораздо интереснее.

Лев фыркнул от смеха и одобрительно покачал головой.

— Ну, Арсений, признай: эта женщина опаснее любого преступника. Она умеет убеждать лучше меня, а я, между прочим, профессионал.

Арсений вздохнул, понимая, что спорить бесполезно.

— Хорошо, — сказал он, — но при одном условии: вы будете действовать только по моей команде. И если я скажу «бегите» — вы бежите, не оглядываясь.

— Договорились, — кивнула Софья, но её глаза говорили, что она и не думает подчиняться. — А теперь рассказывайте. Что вы знаете о передаче у Казанского собора?

Арсений подробно пересказал всё, что произошло в «Медведе»: разговор с Бобрищевым, признание о заказчиках, серебряный ключик и таинственное приглашение на девять вечера.

— Значит, он хочет переложить свою вину на других, — задумчиво сказала Софья, вертя в руках стеклянную палочку. — Или подставить вас. Но есть одна деталь, которая меня настораживает.

— Какая? — спросил Лев.

— Ключик. Серебряный ключик, который он вам показал. — Она подошла к своему столу и взяла лупу. — Зачем он вам его показал? Чтобы вы его запомнили. Чтобы вы искали именно этот ключ. Но если он хотел вас перехитрить, он бы не стал его показывать. Значит...