Полная версия
- Зачем ей кинжал? – завис король.
- Боялась оставаться в доме одна? Прислуга приходящая, кроме разве русской няньки. Я позабочусь об этом.
- Можно взглянуть на это оружие?
- Там ничего особенного, – удивился племянник, - русский морской кортик, память об отце. И потом - я позволил ей продолжать в том же духе, раз ей так спокойнее.
- Но… грабят на дорогах, не в городе. И что – она стала бы отбиваться кинжалом?
- Она русская, откуда мне знать? - пожал плечами Фредерик, вызвав жест раздражения у короля: - Нет, мать ее из прусских Тромменау, но воспитание… воспитание! Еще странности от Таис? У нее всего пять парадных платьев… нет личной горничной, только нянька… каждый день она таскает ребенка в сад, и он проводит там едва ли не весь день… она любит математику и знает ее лучше нотной грамоты. А еще она не любит комплиментов, не умеет их принимать.
- Ваша жена хороша собой, – осторожно то ли предположил, то ли резюмировал второй мужчина. У этого был приятный вкрадчивый баритон.
- После родов стала нравиться мне гораздо больше, - подумав, согласился муж: - Ранее была слишком худа, но мила – не отнять. И мне нравятся ее песни. А вам, Ваше величество?
- Недурны, - кратко подтвердил Вильгельм.
- Что еще?.. – задумался Фредерик, - главная странность – она не стремится ко Двору, хотя возможность такая имеется. И еще – купила ужасный дом… я навещаю ее там, но постоянно жить в той тесноте невозможно.
- А причина?
- Могу только догадываться. Полагаю… виной тому длительное обучение в Институте благородных девиц в Санкт-Петербурге. Кажется, двенадцать лет и без права выхода все эти годы. Огромные помещения классов, залов, спален и даже коридоров – по ее рассказам… Совместно с бытовыми и дисциплинарными невзгодами периода обучения все это могло заставить ее искать противоположностей. Здесь противоположность полнейшая… вы видели этот дом, Ваше величество.
- Согласен, там тесно. Но довольно мило, - опять пришлось признать королю.
- Все, что связано с Таис, мило, - кивнул Фредерик, - наш сын также весьма мил, но еще слишком мал.
- А особенные способности вашей жены… возможно – к провидению?
- Так… – медленно встал Фредерик, - Ваше величество… с какой стати я должен отвечать на вопросы посторонних о делах семьи, имеющей отношение к королевскому дому? Полагаю, подобные вещи должно обсуждать лишь в семейном кругу. Но вы приказали, и я отвечу на любой вопрос... но только если он разумный. О каком, черт возьми, предвидении идет речь?!
- Провидении, - поправил его баритон, - оно всегда либо божественной, либо дьявольской природы.
- Выйдите, господа… ненадолго, - велел Вильгельм.
Когда дверь за мужчинами закрылась, рявкнул племяннику:
- Сядь! Возможно и зря я их позвал... Но мне, представь, действительно довелось слышать, как она уверенно говорит о будущем, будто хорошо знает его.
- Что именно? Любопытно, – заинтересованно потянулся к нему Фредерик, - вы хорошо знаете их язык? Признаться, вчера она что-то пела, но я ни черта не понял! Было неприятно. До этого был уверен, что достаточно хорошо знаю русский. Вы также… из-за этого так расстроились?
- В том-то и дело… я чувствовал себя странно, будто пребывая под гипнозом. Твоя Таис имеет странное влияние на меня… почти магическое. Что у вас с ней сейчас?
- Всю эту ночь я работал над тем, чтобы у нас появился второй… и такой же милый ребенок, - расстроенно прошептал Фредерик, пряча взгляд: - Чтобы ей было чем заняться, кроме предвидения.
- Провидения! Это разные вещи в конце концов!
- Чтобы не стало времени на то и другое!
- Ты чем-то расстроен?
- Мы повздорили… она провинилась и наказана.
- Как именно… и за что?
- За дело, Ваше величество. А как? Достаточно. Я буду просить о возвращении меня на службу в Штутгарт хотя бы до тех пор, пока она опять не понесет. А далее я опять в полном вашем распоряжении. Кажется, речь шла о посольстве во Франции?
- Иди... – дождавшись, когда племянник подойдет к двери, король применил излюбленный свой прием – неожиданность: - Мне доложили… я знаю в чем провинность твоей жены. Это Бад-Урах, не так ли?
Фредерик замер и обернулся, побледнев:
- И насколько широко разошлась новость… мне уже стоит писать прошение на развенчание? Она призналась сама, стояла на коленях и молила о прощении… опухла от слез. Так что скажете, Ваше величество – развод? – сжалось все внутри в страхе ожидания.
- Ты хочешь его? К вашему сыну питает слабость Ее высочество… до следующей твоей женитьбы он всяко будет присмотрен.
- Нет, не хочу. Таис небезнадежна и все еще интересна мне. Но и вы мне, как отец теперь – я обязательно прислушаюсь к вашему решению.
- Тогда иди и делай детей, - вздохнул король, - новость не разошлась, знаю лишь я, сынок. Ступай, вы ужасно расстроили меня. Она и ты тоже, - махнул он рукой, отходя к окну.
- Простите… - прикрыл за собой дверь Фредерик и обвел расстроенным взглядом помещение – оба в черном встали и опять похоже ожидали приглашения к королю. Склонились перед принцем в коротком поклоне, тот кивнул в ответ.
По паркету шаги раздавались гулко и нагло, но мужчина не сдерживал шаг. В груди как собралось комом, так и не отпускало. Расправив плечи, он быстро спускался по парадной лестнице… кивал кому-то и думал, вспоминал… Вспомнил наконец! И тихо чертыхнулся, растерянно обводя взглядом совсем недавно отвоеванное у пыльного плаца пространство Дворцовой площади… Бросилась в глаза Юбилейная колонна, установленная в честь 25-летия правления Вильгельма.
Свою карету обнаружил чуть в стороне от нее. Быстрее было подойти самому…
Дома сразу же увидел Таис, застав на кухне – та давала распоряжения по ужину. Спокойно обернулась к нему и так же спокойно поинтересовалась:
- Как вы относитесь к запеченной на углях речной рыбе?
- Прекрасно. Прошу вас в гостиную… кстати – она легко прослушивается. Дверь рассохлась.
- Мои люди не подслушивают.
- Могут случайно услышать не предназначенное для их ушей, а потом либо нечаянно проговориться об этом… либо сознаться под давлением.
- Кому это? – наконец взглянула на него жена.
- Вами по какой-то причине заинтересовались адепты Гёрреса. Есть такой мистик от католичества, к счастью, обосновавшийся не в Вюртемберге. Он весьма влиятелен, но, скорее всего, о нем вы не знаете.
- Иоганн Йозеф Гёррес… отчего же? Наслышана о нем от духовника Ольги Николаевны. Древний старик, живет в Мюнхене. А вот само учение помню смутно, - призналась Таис.
- Лучше бы вам вспомнить, где и когда занимались прорицательством… то есть – провидением. Король вас услыхал и, как я понимаю, слегка этим напуган. Или даже не слегка… впечатление получилось сильным, раз вызвал ворон. Что поделать – с годами растет и мнительность. И, в связи с этим, простите, Таис… но в вашем доме я задержусь, - решительно заявил Фредерик.
И он, и она старательно держали тон, выражение лиц и, в общем и целом, у обоих это получалось – делать отстраненный вид. Будто ничего и не было.
А может и не было… для него так точно – ничего из того, чем следовало гордиться или чему можно бы порадоваться или даже просто вспомнить, не травя себе душу. А для нее? Чем это было для нее? Почудился ему ночью запах вина или нет? И тот нервический приступ, странные песни…
- Я говорил с ним. Как мог, мешая правду с ложью. Играл. Насколько удачно – посмотрим. Но сейчас мы в безопасности… наверное. Следует быть осторожными, Вильгельм непредсказуем, но… пока что живем, как жили, - поделился он сомнениями, глядя в женское лицо почти заискивающе. Одернул себя, отворачиваясь.
- Звучит, как план – живем, как жили, - донеслось отстраненно, - я принесу вам сейчас письмо к Константину Николаевичу… проверьте текст и отправьте.
- Да будет вам! – рыкнул зло, - сами и отправляйте… я отъеду ненадолго
Бежать отсюда! Он чувствовал себя полностью выпотрошенным какими-то десятью минутами разговора.
- Нет. На конверте ваше имя, опечатайте своей печатью. Мне нельзя туда писать, - спокойно объяснила женщина, уходя наверх: - Жду вас к ужину.
Хотелось сказать, чтобы не ждала. А еще - выспаться, отдохнуть в своем доме. Но жить придется здесь. Во всяком случае, пока не прояснится ситуация с воронами. Хотя вряд ли там что-то действительно серьезное.
- Буду.
А пока можно было съездить и действительно - выспаться. Потому что думалось и то с трудом. Плохо было… одиночество, растерянность, беспомощность – все это вернулось и ощущалось почти, как в детстве, когда его оторвали от матери.
Нужен был сон, возможно все дело в этом.
И опять стучали по брусчатке конские копыта, вбивая в голову гвозди.
Права Таис… все ушло, ничего даже из тех крох не осталось. Стало ли ему спокойнее? Безусловно. Лучше? Точно нет.
Глава 7
Всегда ненавидела скандалы. Не знаю, с чем даже сравнить… но всё во мне противилось выяснению отношений методом обоюдных оскорблений и ора вместо того, чтобы цивилизованно донести свою точку зрения до оппонента разумным словом и убедить его таким образом в своей правоте.
Сейчас я не смогла ни того, ни другого. Скандалить не умела, а права не была.
Такой Фредерик… он был невыносим и будто даже немного опасен, но, что самое страшное - совершенно прав. Во всем, кроме разве отношения ко мне Кости. И еще одно выяснилось – я клинический тормоз, раз до сих пор так и не приняла для себя здешних реалий целиком и полностью.
Сегодня меня окунули в них с головой.
Нет здесь гендерного равенства и быть не может. Это в наше время тест ДНК даст четкий ответ. Здесь же супруг имеет полное право требовать верности от жены, соблюдая или не соблюдая ее сам, по одной простой причине – она призвана продолжить егород и часто это единственная ее обязанность. Отсюда и череда «приличий», тонко регулирующих поведение в том числе женщин высшего общества – к ним они особенно безжалостны.
Понятия этих норм с пеленок вырезаются на подкорке гувернантками-мозгоклюйками, а если требуется, то и закрепляются розгами. И, конечно, наглядным примером служит поведение родственниц и не только…
Восходя на эшафот уже в рубище, обритая наголо и босая, Мария-Антуанетта нечаянно наступила кому-то на ногу.
- Ах, месье… простите, я не хотела этого!
В виду гильотины, при виде которой даже мужчины порой теряли сознание, королева проявила вежливость. И вряд ли это пример неслыханного самообладания. Скорее всего, на автомате сработало вложенное в голову с детства и реагировать на конфуз иначе она просто не могла.
Гувернанток у меня не было, но я же все это знала! Так почему не примерила на себя?
И что нет у нас с Костей будущего, тоже знала, но опять Фредерик прав – сама покончить с этим не смогла бы.
И факт, что совсем не считалась с человеком, давшем моему ребенку свое имя, считая себя умнее, успешнее и лучше него.
И еще об одном я забыла: если не решил проблему сразу, нельзя ковырять ее бесконечно, станет только хуже – правило, установленное сестрой в своей семье. В результате нарвалась на грубость. Все уже было сказано, но нет же – «наша песня хороша…»
Его требование…
Стеснение и неловкость ерунда, от этого еще никто не умирал. И к сексу я относилась просто, как многие в мое время - как к способу. Зачать ребенка, получить удовольствие, стать ближе к любимому человеку… Использовать пьяного в стельку мужика (господь отвел) – способ расстаться с залежалой девственностью. И способ перезаключения нового договора с мужем не был для меня всемирной трагедией.
Если бы не Костя.
Мне в сто раз легче было сказать Фредерику об очередном приплоде, чем представить Константина Николаевича, радостно спешащего в уединенное место, чтобы прочесть долгожданное письмо. Перед глазами стояло - вот он поспешно разрезает конверт… обязательно специальным ножом, а как иначе? Разворачивает лист, вдыхая его запах и впивается жадным взглядом в строки, с улыбкой узнавая корявый почерк… Но постепенно радость уходит с его лица, оно делается жестким и даже суровым. И неверие… и ошеломленное понимание потом… обида, боль, страдание. Разочарование, презрение, брезгливость?
Я пережила бы. Страшнее было ранить его, сознательно причинив боль, когда там и так не все в порядке. Он не рассказывал, но я же понимала, видела.
Костя или дети? Да вроде как… и вопрос не вопрос.
Ничего неприятного в нашей с Фредериком близости не было. Чистый запах другого мужчины, его касания, дыхание – трудное, потом тихое, спокойное. Как и обещал, он не стал затягивать - и правда почти формальность. И его нежность ко мне… она примиряла и даже трогала.
И вместе с тем что-то тихо ломалось во мне. И сломалось.
Психика сложная штука. В какой момент рванет – бог знает. Я и не надеялась, что все будет легко. Так и случилось - чуть с опозданием, но откат грянул.
Это что-то мимо разума. Что-то из далеких глубин сознания и не поддающееся контролю – больное зудящее беспокойство или даже страх, ломка, как у наркомана. Или алкоголика - пришло на миг в голову. И тут я поняла… если сейчас не выпью, сдохну. Всего бокал. И не водки же? Я наливала вино трясущимися руками, проливая его и захлебываясь слюной. Жадно пила потом мелкими глотками - как антидот, как спасение.
В голову ударило сразу, пробило, как кувалдой. А дальше фестиваль в голове… Кажется, переводится, как «веселый, праздничный»? Я и праздновала. И черт знает что именно, но ощущение это - скорой, немедленной гибели… оно ушло. Вместо него рисовался страх, что алкоголь навредит детям и он набирал силу, вытесняя другие-прочие переживания.
Поднималась наверх, цепляясь за перила. С одного-то бокала. В постели с трудом согрелась. И спала, не спала… сон, не сон, но утром я встала сразу вслед за мужем. Встала быстро, с ребенком это уже привычка и… закружилась голова, потемнело в глазах… шлепнувшись обратно на кровать, я часто задышала носом, унимая тошноту.
Второй раз вставала осторожно. Постояла у окна, глядя вдаль и прислушиваясь. Дождавшись отъезда экипажа, спустилась попить воды, что-то еще кинула в рот… и села писать письмо.
Покончив с ним, устало прикрыла воспаленные глаза, горько усмехнувшись – все-таки не смогла… рука не поднялась. Не получалось у меня рвать в ошметки, чтобы жестко и даже жестоко… а по сути, милосердно – сразу и полностью освободив от себя. Полная определенность всегда предпочтительнее и особенно это касается мужчин. Для себя я тоже выбрала бы ее.
А с Костей поступила по сучьи – пожалела его.
Ни слова не написала о прошлой ночи – только то, что узнал Вильгельм и был с ним разговор… и передо мной встал выбор – позорная свобода или ребенок и семейная жизнь. И что вариантов нет, да и в принципе их у нас не было. Что наша история прекрасна и никогда не закончится во мне, да только на кону репутация. Сына, мужа, моя и Ольге Николаевне тоже в случае чего досталось бы. Что в первую очередь я мать. Просила больше не писать и вроде действительно рассталась, бросила… но не обидно, а как бы… вынужденно, что ли? С сожалением между строк и амурами в сердце.
Но это гадство и все, на что я оказалась способна. А не понравится ему, пусть дописывает сам. Я - пас!
А тут еще и Даша… встала на пороге.
- Кормить пора? Сейчас подойду…
- Вы повыли бы, что ли, барыня… лишнее сразу и уйдет. А то, как бы внутрь не пошло… нельзя в себе запирать.
- Иди себе, Даша, иди! Благодарность тебе за заботу, но я уж тут… как-нибудь, - психанула я. Ну и разревелась понятно. Вернее, завыла, как и рекомендовали.
Выла ей в живот, цепляясь, как за соломинку, а она обнимала меня, что-то бормотала… изо всего затуманенный мозг в какой-то момент выхватил слово «барин».
Барин… Продрав глаза, я взглянула на часы и засобиралась, заспешила – причесываться, одеваться, умываться ледяной водой. Подступала очередная паническая волна – что делать, что говорить, как держаться после всего?
Плеснув в лицо раз десять, усмехнулась – как… да так - с достоинством! А там посмотрим.
Достоинство далось трудно. Какое на хрен… и откуда?! Если со вчерашнего дня в голове каша.
Но, наверное, он все понял и подыграл. И опять давило в груди, подбираясь к горлу и глазам… Вспомнилось некстати, как жался ко мне ночью – как бездомный котенок, выпрашивая крохи ласки. Взрослый мужик… замер и боялся дышать под моими пальцами, молча напрашиваясь уже не на секс – отнюдь, а на каплю тепла. Щедро делился своим.
Да что ж такое?! И я ответила резко, почти нахамила, сбежала… Дура.
Хотя, в принципе, неплохо и справилась со своими переживаниями, достаточно быстро. Но окончательно мозги встали на место во время ужина.
С появлением Фредерика в нашем доме женщины мои оживились. О Даше молчу, но и Эльза засуетилась с удвоенной силой, стараясь готовить не просто еду, но даже некие изыски.
Швабы, насколько я уже знала, особенно любили супы, за что и заслужили прозвище «суповые швабы». Вот и в этот раз Эльза не ограничилась запеченным в травах голубым сигом с Боденского озера, но и сготовила сытный и надо сказать – до этого вполне привечаемый мною суп под неаппетитным названием «кислая требуха».
Кишки для него можно было купить уже «белыми», то есть очищенными, вымоченными и даже отваренными. Их резали тонкими полосками, тушили в мучной пассеровке и в конце приправляли уксусом. Съедобно, вполне… но оказалось – не сейчас, не в моем состоянии.
Даже смотреть, с каким аппетитом Фредерик поглощает это блюдо, было не по себе. Но самый капец настал, когда Эльза подала десерт – мои любимые яблоки в кляре, апфелькюхле, обжаренные во фритюре. В это время излишки масла не убирали, выложив на бумажное полотенце… кроме того, в этот раз кляр Эльза сделала несладким и на пиве. По желанию можно было присыпать яблочные кружочки сахарной пудрой… я так и сделала, но вкус пива с жиром забил всё.
До Дашиного закутка добежать я успела – помнила, что там всегда стоит ведро для отходов при готовке травяных отваров, настоев, растираний и кремов.
Вернувшись потом за стол, извинилась:
- Простите. Сутки без свежего воздуха – возможно из-за этого… со страхом вспоминаю позднюю осень и зиму. Неделями сидеть в доме… сырость, туман, - забалтывала я откровенную неловкость.
Помолчав, Фредерик тихо спросил, кашлянув:
- А как вы… относитесь к Франции? В Париже туманы не так часты. Этой осенью меня ждут в нашем посольстве. И если выехать в ближайшее время, вы перенесете дорогу гораздо легче. Да и расстояния несоизмеримы. Хотите в Париж, Таис? Мы снимем дом в Сен-Жерменском предместье. Или же квартал Шоссе-д-Антен… он соседствует с Большими бульварами и имеет репутацию шумного царства богатства и моды. Впрочем, у нас дети и Сен-Жермен все же… - рассуждал он, соблазняя меня Парижем.
А я замерла, вылупив на него глаза и медленно замерзая внутри. До этого все казалось еще далеким, еще не совсем реальным – почему-то, но вот сейчас…
Франция, Париж, 48 год, февраль - со скоростью калейдоскопа сменялись у меня в голове кадры: разобранная брусчатка, баррикады, кровь, голодная ярость, грабежи и насилие… Все то же, что и в 1789-м и 1830-м, только с более широким применением огнестрельного оружия – очередная французская революция. Французы всегда были склонны к анархии, она у них в крови. Хлеба не надо, дай только повоевать, выпить и погулять! Но и не только это… на этот раз причин для революции более, чем достаточно.
- Откажитесь от работы во Франции, Фредерик, - комкала я в руках салфетку, - прошу вас… очень вас прошу.
- Невозможно, Таис. Все уже решено и отказываться нет причин. К тому же это хорошая, выгодная должность. Мне оказано доверие…
- Да черт возьми, - прошипела я, - мы же семья с вами, мы же уже семья! Вы нужны мне, не уезжайте. Пожалуйста! Я больше не смогу одна, Фредерик, я не готова вас терять!
- Зачем же терять? – взволнованно всматривался он в мое лицо, - едемте вместе. Это возможно и даже желательно.
- Не рассматривается! – отвернулась я.
При мысли… представив, что с ним что-то случится, а может и самое плохое, внутренности скрутило узлом. Я прикрыла веки и часто задышала носом, паникуя… Не готова, не хочу, не могу больше терять. Ни за что!
- Эльза, выйди на кухню пожалуйста, - сквозь зубы попросила я кухарку, испуганно замершую в дверях гостиной и прячущую руки под фартуком.
- Фредерик… - собралась я с духом, когда она прикрыла за собой дверь. И вспомнила о ненадежности этого помещения, что оно прослушивается: - Мне нужно сказать вам… пойдемте в спальню, это очень важный разговор.
- Вам нужно прийти в себя – испарина… Позвать Дашшу, Таис? Давайте отложим на потом, - встав со своего места, подошел он ко мне со спины и положил руки на плечи, заглядывая сбоку в лицо.
Я ухватилась за них, сжала его пальцы. Наверное, нужно было испугаться вот так – почти до усрачки… чтобы понять, что моя личная катастрофа не что иное, как песчинка в масштабе того, что будет происходить в течении следующих двух лет.
Я не знала где искать нору, чтобы забиться в нее с детьми. Не представляла, что делать, останься я одна, без мужа. Его полгода не было рядом, но он всегда подразумевался. Да, я могла забыть о нем и не вспоминать неделями, но всегда знала – Фредерик есть, он обязательно впряжется и поможет, случись вдруг полный аллес. Как я без него? Кто я без него, когда начнется вся эта вакханалия? А она же начнется.
- Пойдемте, нужно… я настаиваю.
- Пойдемте. Позвольте, я подстрахую вас на лестнице – вы бледны, Таис, - поддержал он меня под руку.
- Обязательно. Я точно сейчас… не в форме, - бормотала я, соображая с чего начать.
- Порой вы так странно выражаетесь, - улыбался он, - но мне нравится.
- И об этом тоже… - пообещала я.
Заглянув к Даше и Диме, я поняла, что время на подумать у меня есть – она собирала малыша на прогулку. Фредерик вызвался помочь. Я сидела и думала…
Не было у меня выхода.
Да и устала я… а стану уставать еще больше. Не уверена, что потяну сама, что справлюсь.
В Россию нельзя, там еще непонятно что с холерой, да и кто меня отпустит? Вести оттуда ползли, как улитки. Вюртемберг также вдохнет революционных миазмов от Франции. Спрятаться в том домике в глухом Бад-Урахе? Но Фредерик уедет и кто станет охранять трех баб, кому мы нужны охранять нас - даже в мирное время? Разве королевскому шпиону, но Вильгельму точно будет не до меня.
Вернувшись в спальню, муж чуть задержался у порога, но потом решительно прошел и сел рядом со мной.
Я страшный трус – понимала я. Ни разу не воин, ни разу не стоик. Я трус и я боюсь… и уже вполне себе определилась – чего все-таки боюсь больше.
Неловкость прошлой ночи ушла, я переосмыслила приоритеты. Взяв ладонь мужа в свои… неожиданно это придало ощущения безопасности, я прикрыла глаза. Сама себе сейчас казалась ничтожной, маленькой и слабой. Он – почти всесильным. Решившись окончательно, я заговорила. Простыми, рубленными энциклопедическими фразами:
- Четырнадцатого февраля следующего года во Франции случится очередная революция… Предпосылкой для нее станет политика Луи-Филиппа, сделавшего ставку на власть банкиров… Экономический кризис поздней осени этого года ударит по всем слоям общества, но для рабочих он станет вдвойне невыносим, так как наступит на фоне голода, вызванного неурожаем прошлого года и картофельной болезнью. В городах Европы… и Франции также в этом году цены на продовольствие подскочили вдвое, кое-где дело дошло до голодных бунтов с разгромом хлебных лавок. А бунты эти, понятно, подавлялись войсками. А еще кризис станет причиной массовой безработицы... На этом фоне оргия зарвавшейся и потерявшей всякий страх олигархии банкиров и коррупционеров покажется людям совсем уж… станет вдвойне невыносимой.
- Таис, постойте! - сжал он мои ладони, накрыв их второй рукой: - Это же то самое…
- Но и это еще не все, - не слушала я его, - события во Франции станут искрой, воспламенившей либеральные восстания во многих государствах Европы, в особенности в странах Германского союза и Вюртемберге в том числе…
- Таис, прекратите немедленно! - развернув к себе, встряхнул он меня за плечи.
Договаривала я, уже глядя ему в глаза:
- … а также в Италии и Венгрии, восставшей против власти Австрии. Кроме буржуазно-демократических призывов и возрастающей популярности коммунистических лозунгов, в странах за пределами Франции цели революций будут связаны с набирающими силу национально-освободительными движениями. Инициатива Франции окажется заразной, как болезнь… это будет общеевропейское восстание, и в будущем оно получит имя «весны народов». Беспорядки продлятся два года. Не уезжайте, не бросайте нас, Фредерик… Христа ради не бросайте! Димка, Настенька...
