Дарёнкин распадок

Начал Ярослав с малого — с силков на зайца, которые ставил вдоль звериных троп неподалёку от избы, приметив в примятой траве и обгрызенной коре следы заячьей жировки. Первые силки зверь благополучно обходил стороной — то ли чуял человеческий запах, то ли попросту петля стояла неверно, — и лишь на третью неделю в силок наконец угодил крупный русак, которого Ярослав освежевал и приготовил с чувством, близким к священному трепету: это была его первая настоящая таёжная добыча.

Дальше пошли рябчики — их скрадывали на слух, подражая свисту манком, вырезанным Ярославом из берцовой кости зайца по старинному рецепту, вычитанному всё в той же книге. Потом, к осени, настал черёд боровой дичи покрупнее — глухаря и тетерева, которых искал на утренних и вечерних токах, подолгу выжидая в скрадке из лапника, пока чуткая птица не потеряет осторожность.

Крупного зверя Ярослав побаивался и первое время старался обходить его тропы стороной, но нужда заставляла: одному хариусу да зайчатине зиму не пережить, нужно было мясо — сохатина, оленина, а лучше всего — кабарожья струя и мясо, которые особенно ценились в деревне при обмене.

Первого лося он взял в сентябре, во время гона, подманив быка грубым берестяным манком, имитирующим рёв соперника, — сердце колотилось так, что Ярослав боялся, будто зверь услышит стук раньше выстрела. Пуля легла точно, зверь упал с одного выстрела, но освежевать и разделать полуторатонную тушу в одиночку оказалось работой не менее тяжёлой, чем сам выстрел, — провозился он с этим до глубокой ночи, а после ещё три дня перетаскивал мясо к избе на самодельных, сколоченных на скорую руку носилках, благо стояла уже прохладная погода и мясо не портилось.

Соболя и белку, чей мех особенно ценился скупщиками, Ярослав начал промышлять к первому снегу, расставляя капканы и кулёмки вдоль своей, уже хорошо изученной охотничьей путины — петляющей на добрый десяток вёрст тропы, размеченной затесами на стволах деревьев. Ходить по путине приходилось через день, проверяя ловушки, снимая и обрабатывая шкурки, — работа кропотливая, требующая терпения и знания звериных повадок.

Не всё давалось легко. Однажды, проверяя дальний край путины, Ярослав едва не провалился по грудь в незамерзающую наледь, скрытую под тонким слоем свежего снега, и потом два часа выбирался, теряя силы и рискуя замёрзнуть насмерть, — с той поры он навсегда зарёкся ходить по незнакомому льду без длинного шеста-щупа. В другой раз потревоженная росомаха — зверь на удивление злобный и опасный, несмотря на скромные размеры, — располосовала ему капканом же придавленную лапу так, что Ярослав едва отбился, огрев наглую хищницу прикладом карабина.

Но месяц за месяцем наука тайги входила в его плоть и кровь. К исходу первого своего таёжного года Ярослав Кречет уже не был учеником, робко листающим страницы книг про охоту и рыбалку. Он стал таёжником — человеком, для которого лес, река, зверь и птица сделались не предметом романтических грёз, а самой тканью повседневной жизни, суровой, требовательной, но и по-своему щедрой к тому, кто умеет её слушать.

Глава шестая. Тетрадь деда Аверьяна

Среди хлама, вынесенного из избы в первые недели восстановительных работ, Ярослав едва не выбросил, приняв за обыкновенный, изгрызенный мышами мусор, старую, обмотанную для сохранности вощёной холстиной тетрадь в потемневшей от времени коленкоровой обложке. Что-то, впрочем, — быть может, простое любопытство, а быть может, смутное чувство уважения к прежнему хозяину избы, — заставило его развернуть находку и вглядеться в аккуратный, хотя и старомодный, полууставный почерк, покрывавший пожелтевшие, местами изъеденные сыростью страницы.

Это оказался дневник самого деда Аверьяна — тот вёл его, судя по всему, урывками, не систематически, а лишь в те редкие минуты, когда одиночество особенно сильно требовало выхода в слове, — и записи эти, охватывавшие без малого сорок лет таёжной жизни, Ярослав, наскоро отремонтировав крышу и печь, читал долгими зимними вечерами при свете керосиновой лампы, откладывая книгу лишь тогда, когда сон окончательно смаривал усталые за день глаза.

История деда Аверьяна поразила Ярослава удивительным, почти зеркальным сходством с его собственной судьбой. Аверьян Игнатьевич Лыков, как явствовало из первых, наиболее подробных страниц дневника, тоже некогда был человеком совершенно не таёжного склада — работал до войны учителем сельской школы в одном из южных, степных районов, а в тайгу пришёл сразу после войны, вернувшись с фронта контуженым, не способным более выносить шумную, многолюдную жизнь обычной деревни.

«Тишина здесь такая, — писал дед Аверьян в одной из ранних записей, датированной, судя по всему, ещё сорок седьмым годом, — что поначалу с ума сходил, чудились мне выстрелы да крики, будто война меня и здесь достать пытается. А потом привык, и тишина эта стала мне слаще любой музыки — потому как в ней я наконец-то самого себя расслышал, а не гул орудий да чужие приказы».

Дальнейшие страницы дневника подробно, хотя и суховатым, деловым языком человека, привыкшего к учительской точности, описывали годы становления Аверьяна как настоящего таёжного промысловика — точь-в-точь как это происходило теперь и с самим Ярославом: неумелые первые силки, обиднейшие промахи на охоте, постепенное, шаг за шагом, обретение необходимых для выживания в тайге навыков.

Особенно тронуло Ярослава описание того, как дед Аверьян, тоже проживший первые несколько лет в глухом одиночестве, встретил впоследствии свою будущую жену — молодую вдову из соседней деревни, потерявшую на той же войне мужа и решившую, подобно многим овдовевшим тогда женщинам, попытать счастья на новом месте. Их история любви, разворачивавшаяся на страницах старого дневника, во многом перекликалась с собственной историей Ярослава и Дарёны — та же осторожная, неспешная close, то же взаимное уважение, рождённое общим трудом, та же глубокая, выстраданная привязанность, куда более прочная, чем скоропалительная городская влюблённость.

«Марфа моя, — писал дед Аверьян о своей покойной жене на одной из поздних страниц дневника, — не красавица была, не мастерица говорить складно, зато человек была настоящий, тайги не боявшийся, труда не чуравшийся. Прожили мы с ней вместе сорок два года, и ни разу, ни единого разу за все эти годы не пожалел я, что судьба свела меня именно с ней, а не с какой другой».

Дневник обрывался внезапно, буквально на полуслове, последняя запись датировалась годом, предшествовавшим смерти самой Марфы Лыковой, — судя по всему, дед Аверьян, тяжело переживший потерю жены, окончательно утратил желание вести дальнейшие записи, доживая оставшиеся годы уже в глубоком, ничем не нарушаемом одиночестве.

Прочитав дневник до конца, Ярослав долго сидел неподвижно, глядя на пляшущее в печи пламя, обдумывая удивительное, почти пророческое сходство собственной судьбы с судьбой давно почившего хозяина избы. Быть может, подумалось ему тогда, тайга эта — не просто дикая, безучастная к человеческим судьбам природа, а нечто большее: живое, обладающее собственной, непостижимой для городского разума памятью пространство, притягивающее к себе поколение за поколением похожих друг на друга людей — ищущих истинного, неподдельного смысла жизни, готовых заплатить за него тяжким трудом и суровыми лишениями.

С той поры Ярослав хранил найденный дневник как одну из самых драгоценных своих реликвий, а впоследствии, уже после появления в его жизни Дарёны, прочитал ей эти старые записи вслух долгими зимними вечерами — и она, выслушав историю деда Аверьяна и его Марфы, заметила тогда с глубокой, задумчивой серьёзностью:

— Значит, не мы первые, не мы последние. Значит, тайга эта испокон веков людей таких, как мы с тобой, к себе призывает — тех, кто устал от суеты да фальши, кто настоящей, честной жизни ищет. И коли так, стало быть, мы с тобой не просто так здесь очутились, а по какому-то высшему замыслу, пусть и не нам его до конца понять.

Могилу деда Аверьяна — скромный, покосившийся от времени крест на небольшом лесном погосте неподалёку от избы, где покоился он рядом со своей Марфой, — Ярослав с тех пор содержал в порядке, регулярно навещая её и поправляя покосившуюся ограду, испытывая к этому давно почившему, но так похожему на него самого человеку глубокое, почти сыновнее уважение.

Глава седьмая. Четыре времени реки

Год за годом, наблюдая за жизнью Чаруса и его многочисленных притоков, включая, разумеется, и родной Дарёнкин ручей, Ярослав постепенно постиг ту тонкую, многогранную науку рыбной ловли, которая делает настоящего таёжного рыболова куда более искусным, чем самый оснащённый техникой городской спортсмен-любитель.

Ранней весной, едва лишь на реке начинал трогаться, взламываясь с оглушительным грохотом и скрежетом, зимний лёд, наступала пора самой азартной, хотя и опасной рыбалки — ловли хариуса на майский жук и первую, ещё робкую весеннюю мошку у самой кромки отходящего льда, там, где рыба, изголодавшаяся за долгую зиму подо льдом, особенно жадно бросалась на любую подходящую приманку. Работать удочкой приходилось с особой осторожностью, стоя на ненадёжном, готовом в любой момент обвалиться прибрежном льду, а потому Дарёна, куда более опытная в этом рискованном деле, неизменно проверяла прочность льда длинным пешнем, прежде чем разрешить Ярославу приблизиться к самой кромке.

Особую, отдельную главу таёжной рыболовной науки составляла охота за нерестящейся щукой, устремлявшейся в конце апреля — начале мая в мелкие, залитые талой водой протоки и старицы для метания икры. В эту недолгую, но чрезвычайно продуктивную пору Ярослав и Дарёна устраивали на подходящих протоках специальные, сплетённые из тальниковых прутьев верши-ловушки, позволявшие за считаные дни заготовить значительный запас вяленой щуки — рыбы хотя и не самой изысканной по вкусу, зато чрезвычайно ценной именно своей многочисленностью и лёгкостью заготовки впрок.

Летом, когда вода в реке спадала, обнажая перекаты и делаясь особенно прозрачной, наступала пора истинного мастерства — ловли хариуса нахлыстом на самодельные мушки, требовавшей не только точного, лёгкого заброса, но и глубокого понимания поведения этой осторожной, привередливой рыбы. Ярослав, за долгие годы практики в совершенстве освоивший это искусство, научился безошибочно определять по едва заметной ряби на поверхности воды, где именно в данный момент кормится рыба, и подбирать соответствующую случаю имитацию насекомого — то лёгкую, почти невесомую мушку из перьев рябчика, имитирующую подёнку, то более тяжёлую, притопленную имитацию ручейника.

Именно летом же, в пору наибольшего летнего тепла, начинался и самый азартный, самый желанный для любого таёжного рыболова промысел — охота за крупным тайменем, царём сибирских рек, достигающим порой поистине исполинских размеров. Ярослав, изучив по многолетним наблюдениям излюбленные тайменем места — глубокие, затенённые нависающими деревьями ямы, участки под скальными выступами, устья впадающих в основную реку холодных ручьёв, — специализировался на ловле этой благородной, но чрезвычайно осторожной и сильной рыбы на крупные, тяжёлые блёсны и самодельные объёмные мышки, имитирующие переплывающих реку грызунов, — способ, особенно эффективный в тёмные, безлунные летние ночи, когда хищный таймень выходил на охоту наиболее активно.

Осенью, с началом нереста самого тайменя и родственного ему ленка, наступала особая, требующая максимальной осторожности пора: закон, да и простое таёжное благоразумие, запрещали добычу рыбы непосредственно на нерестилищах, а потому Ярослав и Дарёна в эту пору переключались преимущественно на озёрную рыбалку в многочисленных таёжных озёрах, богатых карасём и линём, либо занимались активной заготовкой рыбы впрок, коптя и вяля добытый за предыдущие месяцы улов.

Зимой же, когда река окончательно сковывалась толстым, полутораметровым в иных местах льдом, наступала пора подлёдного лова — искусства, требовавшего не столько активных действий, сколько терпения, внимательности и глубокого знания рельефа речного дна. Ярослав, вырубив во льду серию лунок в заранее вычисленных, наиболее перспективных местах, мог часами просиживать над одной-единственной лункой, наблюдая за едва заметной игрой мормышки, поднимая изредка со дна крупного окуня или сига.

Особым, немаловажным аспектом зимней рыбалки была ловля налима — рыбы своеобразной, активной именно в самые лютые морозы, когда прочая живность в реке впадала в подобие зимнего оцепенения. Ловили налима преимущественно ночью, на глубоких ямах, ставя специальные жерлицы с живцом, — и добытый таким образом налим, чья жирная, богатая витаминами печень считалась особым деликатесом, становился существенным подспорьем в самую тяжёлую, скудную на прочую добычу пору года.

Вся эта многогранная, требующая глубоких, годами накапливаемых знаний рыболовная наука, освоенная Ярославом за годы таёжной жизни, представляла собой, по его собственному признанию, куда более увлекательное и осмысленное занятие, нежели прежняя, монотонная работа за рулём городского автобуса, — занятие, требующее постоянного, живого диалога с природой, внимательного, чуткого наблюдения за её бесконечно изменчивыми, но при этом подчинёнными строгим, познаваемым закономерностям ритмами.

— Знаешь, Дарёна, — сказал он ей однажды, разбирая после удачной ночной рыбалки богатый улов налима, — я вот думаю иногда: за все эти годы, что я в тайге прожил, я, наверное, о самой реке этой узнал больше, чем за всю прежнюю жизнь знал о собственной душе. А ведь оказывается, это, наверное, одно и то же в конечном счёте — познавать реку и познавать себя, потому что и то и другое требует одинакового терпения и одинаковой честности.

Глава восьмая. Гремучий Ключ

К зиме уклад жизни Ярослава устоялся в некий постоянный, хотя и суровый распорядок, подчинённый не часам и не календарю, а самой тайге — её свету, её холоду, её голоду и её щедрости.

Вставал он теперь с рассветом, а зимой это означало подниматься затемно, часов около семи, и первым делом растапливал печь, которая за долгую морозную ночь успевала выстыть настолько, что вода в кадке у порога иногда покрывалась тонкой корочкой льда. Пока изба прогревалась, Ярослав выходил на улицу — проверить, не намело ли снега у двери лабаза, глянуть на градусник, сколоченный из старого термометра и деревянной планки, послушать лес.

Тайга зимой звучит совсем не так, как летом. Летом она полнится птичьим гомоном, комариным звоном, шелестом листвы; зимой же наступает особая, звенящая тишина, в которой любой звук — треск сучка под тяжестью снега, далёкий скрип промерзающего ствола, уханье филина — разносится на удивление далеко и чётко, будто лес специально прислушивается вместе с человеком.

Раз в неделю, иногда в десять дней, Ярослав уходил на путику — проверять капканы и кулёмки, расставленные на соболя, белку, порой на горностая. Путик его тянулся замысловатой петлёй почти на двенадцать вёрст, огибая распадок ручья, поднимаясь на невысокий хребтик, откуда в ясную погоду открывался вид на добрую половину окрестной тайги, и спускаясь затем к старой гари, заросшей молодым березняком, — там особенно хорошо шёл заяц и куропатка.

Обход путика занимал целый световой день, а зимний день в этих широтах короток — часам к четырём пополудни начинало смеркаться, и возвращаться приходилось уже в сумерках, порой при свете луны, ориентируясь по знакомым затесам на стволах и собственным же следам, занесённым позёмкой наполовину.

Раз в месяц, а то и в полтора, накопив достаточно шкурок и заготовив вяленой да копчёной рыбы, Ярослав отправлялся в Гремучий Ключ. Зимой путь этот проделывался на лыжах — широких, подбитых камусом, охотничьих лыжах собственного изготовления, — и занимал почти день пути в одну сторону, так что ночевать приходилось в деревне, у знакомого уже старика Стрелкова-участкового, который со временем стал относиться к странному городскому отшельнику с неподдельным уважением.

Деревня Гремучий Ключ жила своей неспешной, замкнутой жизнью. Население её — от силы полторы сотни душ, преимущественно старики да несколько семей охотников и рыбаков помоложе, — знало Ярослава уже в лицо и привыкло к его редким появлениям с тяжёлым заплечным мешком, набитым мехом и рыбой.

Скупщик пушнины, приезжавший в деревню раз в сезон на моторной лодке из райцентра, — краснолицый, вечно чем-то недовольный мужчина по фамилии Гнатюк — придирчиво осматривал каждую шкурку на просвет, щупал мех, дул против шёрстки, проверяя густоту подпуши, и после долгого, полного притворного возмущения торга всё же платил справедливую цену, признавая про себя, что выделка у городского отшельника выходит на диво аккуратной.

На вырученные деньги да в обмен на рыбу и мясо Ярослав закупал в деревенском магазине то, чего тайга дать не могла: муку, крупу — гречку и пшено особенно, соль, сахар, чай, спички, порох и капсюли, батарейки для фонарика и рации, иногда — новую одежду или инструмент взамен износившегося. Продавщица магазина, полная, добродушная тётка Клавдия, всегда придерживала для «таёжного Робинзона», как она в шутку его называла, лучшие товары и щедро делилась деревенскими новостями, которых Ярослав, по правде говоря, слушал вполуха — жизнь Гремучего Ключа мало трогала его теперь, вся его жизнь была там, за рекой, в распадке Дарёнкина ручья.

Возвращаясь из деревни, Ярослав неизменно испытывал странное, двойственное чувство: облегчение оттого, что человеческий шум и суета остаются позади, и одновременно — некое смутное, ещё не осознанное чувство, будто чего-то в его отшельнической жизни всё же не хватает. Он гнал от себя эту мысль, списывая её на обычную усталость от долгого пути, но она возвращалась снова и снова, особенно долгими зимними вечерами, когда потрескивали в печи дрова, а за окном густела беспросветная таёжная тьма.

Так продолжалось два с половиной года — зима сменяла лето, лето сменяла зима, путик прирастал новыми затесами, изба обрастала новыми пристройками и удобствами, а Ярослав Кречет всё увереннее чувствовал себя настоящим таёжником. Но одна встреча — самая обычная, случившаяся холодным февральским днём в деревенском магазине, — перевернула весь размеренный уклад его отшельнической жизни.

Глава девятая. Дарёна

Была вторая половина февраля — самый лютый, самый морозный месяц в этих краях, когда столбик термометра порой опускался ниже сорока и даже привычные ко всему таёжные птицы старались лишний раз не покидать укрытий. Ярослав, как обычно, пришёл в Гремучий Ключ продать соболиные шкурки и запастись мукой да порохом.