Дорогое мироздание

Сто метров невероятного напряжения — она прошла, села в машину и буквально почувствовала, как Андрей вздохнул с облегчением. Кто она теперь для него? Разве что досадный свидетель его собственной слабости, призрак из прошлого.

Ехать сразу домой не было сил — руки всё ещё подрагивали на руле. Она припарковалась на соседней улице и зашла в первое попавшееся кафе. Внутри пахло свежемолотым кофе; негромко гудела кофемашина, на стенах висели фотографии старого Петербурга, а на подоконниках стояли латунные подсвечники. В этом пространстве, в тишине, нарушаемой лишь стуком капель по стеклу, было что-то успокаивающее.

Она заказала кофе и села у окна. За пеленой дождя проступали мокрые фасады зданий — Петербург в октябре выглядел суровым и монохромным.

Перед её глазами всё ещё стояло растерянное лицо бывшего мужа. «Они встретились, они расстались — чего же боле?» — всплыли в памяти строки поэта Китса. «Да, но при каких обстоятельствах, товарищ Китс», — усмехнулась про себя Елена.

Из одной статьи она когда-то узнала поразивший её факт про мозг лобстеров. Оказывается, если лобстер терпит поражение — в битве с другим лобстером или как-то ещё, — он забирается под корягу и не выходит оттуда, пока не отрастит новый мозг, который позволит ему забыть о поражении и жить дальше. Так же и с ней: после того случая она словно забралась под корягу и до сих пор пытается отрастить этот новый мозг — пытается забыть, начать жить заново, но вот пока не получается. Она не может забыть тот сокрушительный удар.

«Ну что ж, я вполне хорошо обустроилась под своей корягой, — подумала она, обхватывая ладонями остывающую чашку. — Читаю книги, работаю, играю в бридж с любимой тётушкой. Свыклась, сжилась, и мне даже не хочется выползать туда, на свет, и сражаться с другими».

Она рассеянно скользнула взглядом по улице и вдруг заметила знакомую фигуру: Соня Четкина, прижимая к груди книги, торопливо перебегала дорогу, уворачиваясь от потоков воды. Девушка явно спешила — домой или в библиотеку, она была одна из немногих, кого ещё волновало то, о чём говорили на лекциях. Елена нахмурилась и чуть отодвинулась от стекла, чтобы Четкина, не дай бог, не заметила её и не решила зайти поздороваться. Студенты — она не любила их, всю эту молодую, шумную, самоуверенную массу, и причина была глубже, чем просто усталость от их бесконечных отговорок и хамства, но копаться в этом сейчас не хотелось. Даже отличница Четкина вызывала лишь желание отгородиться, остаться одной. В сущности, Соня — хорошая девочка, но… «Мы же знаем, на что способны хорошие девочки», — мысленно усмехнулась Елена, провожая её взглядом. Та скрылась за поворотом, а она снова повернулась к своему остывшему кофе. Дождь всё стучал в окно — бесконечная осень, бесконечный дождь.

Елена допила кофе, накинула капюшон и вышла на улицу. «Ничего, — сказала она себе. — Сейчас приду домой, и мы будем пить чай с тётей Олей, а Голубчик по своему обыкновению будет болтать всякую ерунду. А потом сыграем в бридж, посмотрим какой-нибудь старый хороший фильм, и всё как-нибудь образуется».

***

В прихожей пахло кофе, «Красной Москвой» и ещё чем-то неуловимо родным — не то старыми книгами, не то мастикой для паркета, которую тётя Оля по старинке наносила раз в год, хотя паркет давно просил реставрации. Елена прислонилась к дверному косяку в прихожей, стянула мокрую куртку и на секунду закрыла глаза.

Из гостиной доносилось негромкое бормотание — тётя Оля разговаривала то ли с Голубчиком, то ли с Николаем Басковым, то ли с обоими сразу, а может, и с мирозданием в целом, по своей всегдашней привычке.

— Лена! — Олимпиада Сергеевна выглянула в коридор, и её лицо осветилось той самой улыбкой, с какой она махала из окна каждое утро, — будто племянница не вернулась с работы, а как минимум прибыла из кругосветного плавания. — Ну наконец-то! Я уж думала, ты там заночуешь в своём институте, среди своих древних греков.

— Древние греки не самые плохие соседи, — усмехнулась Елена, вешая куртку на крючок. — По крайней мере, они не включают музыку после одиннадцати и не сверлят стены по выходным.

— Я тебя сейчас накормлю! — объявила Олимпиада Сергеевна таким тоном, будто речь шла о спасении утопающего. — И не вздумай отказываться! У меня есть суп, жаркое и чудесные булочки со сливками.

Елена не собиралась отказываться. Она прошла на кухню, где Голубчик, завидев её, немедленно заорал «Элен, моё почтение!» и перелетел со спинки стула ей на плечо.

И тут, на кухне, произошло то, что всегда происходило: Елена начала оттаивать. Это случилось не сразу — сначала она просто сидела, обхватив ладонями чашку с горячим чаем, и слушала, как тётя рассказывает про Голубчика, который сегодня зачем-то атаковал томик Пушкина, про соседку Веру Петровну, которая снова видела собаку в бейсболке, про пасьянс, который сошёлся, а это, как известно, к переменам.

Олимпиада Сергеевна не спрашивала: «Что случилось?» — она обладала редким чутьём, тем самым, которое позволяет чувствовать, когда человеку нужно выговориться, а когда — просто помолчать и съесть булочку. Она суетилась вокруг племянницы с какой-то старомодной, трогательной заботливостью: подкладывала на тарелку ломтик сыра, подливала чай, поправляла салфетку, и все её движения были полны такого безусловного, молчаливого обожания, что у Елены защипало в горле.

— Тёть Оль, — сказала она вдруг тихо, и её голос прозвучал не так, как на лекции, — не стальным преподавательским баритоном, а как-то по-домашнему, почти по-детски. — А помнишь, ты мне в детстве говорила: «Если день не задался, нужно съесть что-нибудь вкусное, и тогда он передумает»?

— Конечно, помню, — Олимпиада Сергеевна улыбнулась, и лучи морщинок разбежались от её глаз. — И, заметь, метод работает до сих пор. Научно не подтверждён, но статистически безупречен.

Елена засмеялась — негромко, но искренне, и этот смех был совсем не похож на тот, каким она обычно отзывалась на студенческие дерзости. Это был смех человека, который на секунду перестал быть «Еленой Викторовной, темнее тучи» и стал просто Леной, Леночкой.

— У меня сегодня приключилась паршивая сцена в институте, — сказала она, глядя в чашку. — Один студент… В общем, я выставила его с лекции. И, кажется, погорячилась. А потом ещё случайно столкнулась с Андреем.

Она подняла глаза и встретилась взглядом с тётей. Олимпиада Сергеевна ничего не сказала — только накрыла её руку своей, и в этом простом жесте было больше понимания и поддержки, чем в сотне умных слов.

— Ничего, Леночка, — произнесла она наконец. — И студент этот… ну, может, и правда погорячилась, а может, и нет. Ты у меня умная, сама разберёшься. А Андрей… — в её голосе прорезалась та самая стальная нотка, которую Елена явно унаследовала от тёти. — Андрей пусть идёт куда подальше.

Елена фыркнула в чашку. Голубчик, сидевший на плече Олимпиады Сергеевны, склонил голову набок и неожиданно чётко произнёс:

— Иди лесом!

И это было так неожиданно и так в точку, что обе женщины расхохотались — звонко, на всю кухню, до слёз, до того самого очистительного, лёгкого смеха, который смывает остатки дурного дня лучше всего на свете.

Потом играли в бридж, и Елена снова проиграла, но на этот раз — без досады. Она просто смотрела, как тётя Оля ловко тасует карты своими изящными, несмотря на возраст, пальцами, и думала о том, что, наверное, это и есть счастье — вот такое, тихое, никому не заметное, но настоящее. Чай, булочки, тётины морщинки, смех, карты, попугай, орущий «Браво!» и «Кончай мухлевать!» вперемешку.

«Ничего, — сказала она себе, уже перед сном, в своей комнате, под стук дождя за окном. — Прорвёмся, главное, что у меня есть тыл». На душе у неё стало так хорошо и спокойно, что ей захотелось зачеркнуть этот неприятный конфликт со Стасом Ярцевым. «Ладно, я вспылила. Он — мальчишка, дурак, спишем его хамство на возраст. Если Стас извинится, я готова простить, забыть и закончить эту историю», — подумала Елена.

***

Вечером того же дня Стас Ярцев сидел в баре с приятелем Пашей — неизменным участником их общих авантюр.

— Может, простишь её? — лениво спросил Паша, отхлебнув пива. — Ну мало ли, тётка не в духе, всякое бывает.

Стас усмехнулся:

— Ну уж нет, она должна ответить, и в конце концов, дело не только в сегодняшнем. С этой тётей у меня отношения не сложились с самого начала.

Елену Викторовну Стас не любил. Не то чтобы она была плохим преподавателем — наоборот, умная, кандидат наук, говорят, пишет какие-то там статьи и монографии. Но она была занудой, вечно придиралась к формулировкам, требовала читать нелепые древние тексты, и главное — она смотрела на него, как на пустое место. Он звал её про себя Мумией дяди Гриши — за полный отрыв от современности, иногда — Библейским Сурком, а в особенно раздражённом состоянии — Боевой Сурчихой. И каждое из этих прозвищ, как он считал, подходило ей идеально.

Её внешний вид он воспринимал как личное оскорбление своему эстетическому чувству. Ну вот как можно так запустить себя? Ходит, как ходячее недоразумение. Волосы — это вообще отдельная песня. Похоже, она их стрижёт сама, в темноте, тупыми ножницами для разделки курицы. При этом последний раз её причёска обновлялась, не иначе ещё при Брежневе, да и то трофейными инструментами. Ко всем прочим прелестям Елена Викторовна носила очки, такие огромные, что при желании в них можно было бы сварить борщ. Стас был уверен, что за этими очками скрывается не взгляд, а два крошечных радара, сканирующих аудиторию на предмет признаков жизни, чтобы немедленно их подавить. Такая оправа не иначе была семейной реликвией, переданной дражайшей Елене Викторовне по наследству от какой-нибудь прабабки-первопроходца.

Одежда Елены Викторовны являлась отдельной темой для обсуждения. Свой гардероб она, видимо, заказывала напрямую с чулочной фабрики. «Добрый день, нам чёрных водолазок на всю жизнь, пожалуйста, и юбок-мешков в тон». Концепция её стиля в одежде сводилась к единственному принципу: «Смерть всему цветному и человеческому». Этакое сплошное чёрное бесформенное полотно, которое Стас охарактеризовал как «стиль могильщика на удалёнке». Казалось, если дорогую Елену Викторовну встряхнуть, из складок её одежды посыплется серый пепел прочитанных этой умной женщиной диссертаций.

Ещё милый штришок — преподаватель Воронцова двигалась по аудитории с грацией патрульного ледокола в арктических льдах. Голос её был монотонным, как гудение холодильника, и обладал магическим свойством вызывать дикое желание спать даже у того, кто ночью напился энергетиков. Её лекции Стас переименовал в «сеансы усыпления с элементами пытки». Самое смешное — она, кажется, всерьёз считала это всё страшно интеллектуальным и глубоким, но по факту, с точки зрения Стаса, у неё выходил сплошной занудный спектакль под названием «Как усыпить аудиторию за сорок пять минут». Единственное, что в ней было живого, — её злость, когда кто-то, как он, решал проспать её скучнейшую лекцию. Тут-то «за стеклом» и включались хоть какие-то человеческие эмоции: загорались глаза, как у разъярённой совы, и её губы складывались в презрительную линию тоньше лезвия.

Короче, с точки зрения Стаса Елена Викторовна была ходячим учебником по убийству всякого кайфа, и если бы скука была человеком, она бы одевалась именно так и говорила именно этими занудными фразами про «катарсис» и «архетипы». Для Стаса она была институтским багом, сбоем в матрице веселья. И самое невыносимое, что эта Ходячая Скука почему-то пользовалась невероятным уважением у Сони. Это казалось таким же необъяснимым, как если бы Соня вдруг влюбилась… в серый бюллетень для голосования. Четкина взирала на Воронцову с обожанием и говорила, что так о литературе, о трагедии и о смысле бытия может рассказывать только несравненная Елена Викторовна.

И как только Четкина может смотреть на эту учёную мумию с таким восторгом? Ну явно же у девчонки какая-то травма.

Но самое главное, чего он не мог простить Боевой Сурчихе, — что та всегда разносила его работы. Словно вытряхивала содержимое его головы на всеобщее обозрение, показывая, что там пусто. И он сидел, сжимая кулаки под столом, чувствуя ярость от этого публичного унижения, и видел, как Соня, его любимая Соня, печально смотрит в конспект.

Вот на прошлом занятии этот Библейский Сурок опять к нему прицепился. Остановился напротив, поправил свои дурацкие очки и сказал:

— Стас, зачем вы поступили в институт культуры? Как говорил Кафка, «Книга должна быть ледорубом для замёрзшего моря внутри нас». И это в целом касается искусства, Ярцев. Искусством, понимаете вы, мы должны разламывать внутренний лёд души. А вы зачем сюда пришли? Вам надо на рынок. Маркетинг, бизнес — вот ваша стезя.

Он тогда чуть не задохнулся от ярости — она унизила его при всём курсе, при Соне!

— Вы хотите быть режиссёром? — продолжала она своим скрипучим голосом. — Но с таким отношением к литературе у вас ничего не получится. Вы никогда не сможете придумать ни одной истории.

Сегодняшняя выходка Боевой Сурчихи стала финальной точкой. Последней каплей в переполненной чаше его самолюбия.

Он откинулся на спинку стула и, глядя в потолок, принялся рассуждать вслух:

— Значит, что мы имеем. Одинокая тётя сорока пяти лет, живёт с семидесятипятилетней тёткой. Просто злая разведённая баба, у которой вообще ничего не сложилось, наверняка секса не было двести лет и вообще мадам на климаксе. Вот её и колбасит так.

Паша присвистнул:

— Прям досье собрал. И как собираешься над ней приколоться?

— Так, чтобы надолго запомнила. — Стас подался вперёд, и в его глазах заплясали бесенята. — Досье я на неё давно изучаю. Жизнь кислая, как кило лимонов. Нужно найти её уязвимость… — Он сощурился. — Её уязвимость — её одиночество и возраст. Вот сюда и будем бить.

— Ты серьёзно? — удивился Паша.

— Я предельно серьёзен. И вообще — режиссёры мы или нет? Я вот кино придумал. Трагикомедию. Она же говорила, что я никогда не смогу придумать ни одной истории, ну так я ей докажу. Это будет такая история, чт