Служанка под судом драконов, или Ректор, который слышит ложь

Я не торопила.

Арден молчал.

Соль всё-таки переступила.

И в тот же миг где-то в глубине приюта еле слышно звякнул металл.

Не громко. Не так, как звонит настоящий колокол на башне. Скорее будто кто-то провёл ногтем по краю медной чаши за толстой стеной.

Тио зажал уши.

Соль бросилась к Киру.

Арден развернулся так резко, что тень от ночника метнулась по стене крылом.

— Откуда звук?

Стражник у ворот побледнел.

— Милорд, я ничего…

— Не вам.

Он смотрел на меня.

Я тоже слышала. Слабый, почти невозможный звон, который ещё дрожал в костях. И вместе с ним — чужой обрывок памяти.

Тёмная лестница. Тесный проход. Мира, настоящая Мира, прижимает ладонь к стене. Где-то внизу гудит металл. Детский голос шепчет: «Если он прозвонит трижды, я забуду». Потом боль в запястье. Решётка. Дождь.

Я схватилась за стену, чтобы не упасть.

— Внизу, — сказала я. — Под приютом.

Арден подошёл ко мне.

— Вы вспомнили?

— Не знаю. Видела лестницу. Стену. Нил говорил… что если прозвонит трижды, он забудет.

Лицо Ардена изменилось.

Почти незаметно, но я уже начинала различать его трещины. Холод у него не исчезал — он становился тоньше, и сквозь него проступало то, что он не позволял видеть другим.

— Эйрен, — сказал он, не оборачиваясь.

Стражник вытянулся.

— Милорд.

— Поднять внутреннюю охрану. Без общего сигнала. Никого из людей Рау не допускать к младшему коридору. Госпожу Рау — ко мне. Через десять минут. В кабинет.

— Да, милорд.

Кир вдруг резко сказал:

— Если позовёте Рау, он снова спрячется.

Арден медленно повернулся к нему.

— Кто?

Мальчик понял, что сказал лишнее, и сжал зубы.

Я присела рядом, но не слишком близко.

— Кир, если ты говоришь о колоколе, он уже не спрятан. Мы его слышали.

— Вы не должны были.

— Возможно. Но услышали.

Он смотрел на меня долго, с почти взрослой злостью.

— Вы все слышите, когда поздно.

Фраза была несправедливой.

И абсолютно понятной.

Я не стала оправдываться.

— Да, — сказала я. — Иногда взрослые слышат поздно.

Арден рядом молчал, и я почувствовала, как эти слова задели и его тоже.

Кир будто ждал возражений. Но не получил. Его плечи чуть опустились.

— Нил говорил, что его имя не настоящее, — сказал он наконец. — Что он слышит другое, когда спит. Но если сказать его вслух, придёт колокол. Сначала один раз — и ты забываешь лицо. Второй — голос. Третий — зачем хотел вспомнить.

Тио тихо добавил:

— А потом тебе дают новое имя.

— Не имя, — сказал Кир. — Кличку.

Соль дрожала, но не плакала. Она смотрела куда-то в пол и прижимала к груди свою пуговицу так крепко, будто та могла защитить её от звона.

Арден спросил:

— Сколько раз Нил слышал колокол?

Кир не ответил.

Тио прошептал:

— Два.

— А третьего боялся? — спросила я.

Мальчик кивнул.

— Поэтому ждал Миру?

Тио посмотрел на дракончика в моих руках.

— Он сказал, что Мира обещала найти место, где колокол глухой.

Я закрыла глаза.

Мира обещала.

Не я.

А теперь выполнить это обещание должна была я, потому что мальчик исчез, дети боялись, а внизу под чистым строгим приютом звенело то, чего, по словам ректора, вообще не существовало.

Арден провёл рукой по лицу.

Движение было быстрым, почти незаметным, но неожиданно человеческим. Он выглядел усталым. Не физически — усталость дракона, наверное, не так проста. Но где-то глубже, в той части, которая слишком долго держит стены и однажды обнаруживает, что за стенами построили подвал без твоего ведома.

— Всех троих в младшую комнату, — сказал он. — Мира, вы останетесь с ними до рассвета.

Я подняла на него глаза.

— Вы доверяете мне детей?

— Нет.

— Тогда?

— Я доверяю их страху. Сейчас он выбирает вас.

Вот так.

Без тепла. Без красивых слов. Но честно.

И почему-то от этого внутри стало тесно.

Младшая комната оказалась небольшой, вытянутой, с тремя узкими кроватями у стены и одним круглым окном, выходящим во внутренний двор. Там пахло чистой тканью, холодным камнем и чем-то сладковатым — не едой, скорее высохшими яблочными кожурками, спрятанными кем-то в щели под подоконником.

Соль забралась на дальнюю кровать, но не легла. Просто села, поджав ноги, и уставилась на дверь. Тио устроился на полу у окна, потому что, как объяснил Кир, «на полу ему спокойнее». Кир сам остался стоять у стены, будто ему назначили пост.

— Можно сесть? — спросила я, показывая на край свободной кровати.

Он фыркнул.

— Ты служанка. Садись куда хочешь.

— В моём опыте дети обычно лучше знают, какие места в комнате важные.

Тио поднял голову.

— Там Соль сидит, когда громко.

— Хорошо. Тогда не туда.

Соль впервые посмотрела на меня без мгновенного испуга.

Я села на пол у двери. Так, чтобы видеть и детей, и коридор. Камень снова был холодный, но у меня уже складывалось ощущение, что в этом мире важные разговоры почему-то происходят именно на полу.

Кир прищурился.

— Зачем ты там?

— Если кто-то войдёт, сначала увидит меня.

— Ты не остановишь взрослого.

— Может быть. Зато успею сказать что-нибудь очень неуместное.

Тио вдруг тихо прыснул. Быстро зажал рот, испугался собственного смеха и посмотрел на Кира. Тот отвернулся к окну, но уголок его губ дрогнул.

Маленькая победа.

Совсем маленькая.

Я положила деревянного дракончика Нила между нами на пол.

— Он останется здесь до утра?

Соль покачала головой.

— Нельзя.

— Почему?

Она посмотрела на Кира.

Тот вздохнул, будто ему приходилось объяснять очевидное очень глупому взрослому.

— У каждого есть вещь. Если вещь лежит не у тебя, значит, тебя можно записать иначе.

Я не сразу поняла.

— Записать?

— В журнале.

— В каком журнале?

Кир кивнул на коридор.

— Старом. Не том, который показывает ректор. Там у всех номера. Нил — семнадцатый. Я — двенадцатый. Соль — двадцать первая. Тио — девятнадцатый.

— А имена?

— Имена для того, чтобы звать к столу. Номера — для тех, кто приходит ночью.

Соль сжалась.

У меня внутри всё похолодело.

— Кто приходит ночью?

Кир сразу закрылся.

Ошибка.

Я задала слишком прямой вопрос. Слишком быстро. Снова попыталась взять то, что ребёнок мог дать только сам.

— Прости, — сказала я. — Не отвечай.

Он смотрел на меня с подозрением.

— Ты странная, — повторил он уже тише.

— Знаю.

— Раньше ты извинялась только перед взрослыми.

Это было ещё одно крошечное свидетельство о настоящей Мире. Не доброе и не злое. Просто черта: она боялась тех, кто выше, и не видела смысла просить прощения у тех, кто ниже. Или не решалась. Или её саму так научили.

— Значит, раньше я была неправа, — сказала я.

Кир не ответил.

Но сел.

Не рядом, нет. У стены, на расстоянии. Но сел. Для ребёнка, который ещё утром стоял между мной и младшими как маленький сторожевой пёс, это было почти доверием.

До рассвета мы больше почти не говорили. Тио задремал на полу у окна, положив щёку на сложенное одеяло. Соль долго боролась со сном, вздрагивая от каждого звука в коридоре, и наконец заснула сидя, с пуговицей в кулаке. Кир не спал. Я тоже.

За дверью иногда проходили шаги. Не Рау — её я уже научилась узнавать по резкому звону ключей и чёткой, злой поступи. Это были люди Ардена, тихие, собранные. Сам ректор не вернулся. Где-то в глубине приюта открывались и закрывались двери. Один раз послышался голос госпожи Рау, высокий от возмущения, но слов я не разобрала. Потом — голос Ардена. Низкий. Резкий. После него всё стихло.

Утро пришло серым.

В приюте зазвонил обычный академический колокол.

Не тот.

Я поняла это сразу по реакции детей. Соль вздрогнула, но не заплакала. Кир только поморщился. Тио проснулся и сонно спросил:

— Это верхний?

— Верхний, — ответил Кир.

Значит, были верхний и нижний.

Официальный и тот, которого нет.

Когда я вышла в коридор, приют уже выглядел так, будто ночью ничего не произошло. Полы вымыты. Окна протёрты. Серые дорожки лежат ровно. На стенах — расписание. У общей комнаты — ряд умытых детей в одинаковых рубашках. Чистота здесь была не уютом, а доказательством: смотрите, у нас порядок, у нас нет тайн, у нас дети накормлены, расчёсаны и молчат.

Госпожа Рау стояла у лестницы.

Без связки ключей.

Я заметила это сразу.

Её пояс был пуст, и от этого она выглядела почти обнажённой. Не физически — по власти. Она поймала мой взгляд и сжала губы.

— Служанка Ланн, — произнесла она. — Завтрак подан в общей комнате. После него вы вернётесь к своим прямым обязанностям и перестанете устраивать ночные собрания.

— По распоряжению ректора я была с детьми.

— Ректор не знает всех особенностей воспитания младших.

— Зато теперь узнаёт.

Её лицо дёрнулось.

Я поняла, что сказала лишнее. Не потому что хотела угодить Рау, а потому что рядом стояли дети. Им не нужно было видеть, как я торжествую над женщиной, которой они всё ещё боялись. Это снова превращало взрослых в ссорящихся хозяев, а детей — в тех, кто ждёт, чья рука окажется тяжелее.

Я вдохнула.

— Где полотенца для младших? — спросила уже спокойнее. — Я помогу накрыть.

Рау, кажется, не ожидала, что я отступлю в бытовое.

— В бельевой.

— Хорошо.

Она нахмурилась ещё сильнее, но не остановила.

Бельевая находилась рядом с умывальной. Небольшая комнатка с полками, где всё было сложено пугающе ровно: полотенца по размеру, простыни по цвету, детские рубашки стопками, каждая перевязана серой лентой. На нижней полке стояла корзина с починенными вещами. Я взяла несколько полотенец и заметила на одной рубашке маленькую вышитую цифру: 21.

Соль.

Не имя.

Номер.

Меня так разозлило это крошечное, аккуратное число, что я чуть не сжала ткань слишком сильно. Вот что значит «нельзя иметь имя». Не громкая драма. Не цепи. Просто каждая вещь напоминает ребёнку, что имя — для голоса, а номер — для учёта.

Когда я вернулась в общую комнату, дети уже сидели за длинными столами. Тарелки стояли перед каждым на одинаковом расстоянии от края. Ложки справа. Кружки слева. Слишком правильно. Слишком тихо.

Я начала раздавать полотенца младшим и считать.

Теперь спокойно.

Соль — двадцать первая. Тио — девятнадцатый. Кир — двенадцатый. Нил — семнадцатый. Всего детей в комнате было тринадцать, хотя вчера окна показались мне двенадцатью. Или один из детей не выходил? Или я ошиблась от усталости?

У окна сидела девочка лет девяти с тёмными косами и белой прядью у виска. Она всё время держала левую руку под столом. Рядом — мальчик с веснушками, который ел быстро, почти не жуя, как будто у него могли отнять тарелку. Дальше близнецы с одинаково острыми подбородками и разными глазами: у одного левый глаз янтарный, у другого правый. У самого дальнего стола сидела высокая девочка-подросток, почти взрослая по здешним меркам, и смотрела на меня без детского страха. С ненавистью.

— Это Лисса, — тихо сказал Тио, когда я поставила рядом с ним кружку. — Она не любит служанок.

— Почему?

— Потому что они слушают за дверями.

— А она?

— Она слушает лучше.

Я едва не улыбнулась, но Лисса как раз подняла глаза, и улыбаться расхотелось.

Арден вошёл в общую комнату, когда дети почти закончили завтрак. Все сразу выпрямились. Даже те, кто не боялся Рау, боялись его. Или не боялись — не знали, что от него ждать. После ночи это стало важнее: если ректор меняет правила, он может и защитить, и наказать. Дети ещё не решили, какой вариант вероятнее.

— Завтрак продолжать, — сказал он.

Никто не продолжил.

Тогда Арден взял свободный стул у стены и сел.

Просто сел.

Не во главе. Не у двери. Не перед ними как судья. У стены, чуть в стороне.

Дети смотрели на него так, будто дракон внезапно лёг на коврик у камина и велел не обращать внимания.

Кир первым взял ложку.

Потом Тио.

Потом Соль.

Остальные потянулись следом.

Арден даже не посмотрел на меня, но я поняла: это было не случайно. Он учился. Неуклюже, по-своему, всё ещё как человек, привыкший командовать камнями, а не слушать детей. Но учился.

После завтрака он велел мне принести старый журнал.

Госпожа Рау резко шагнула вперёд.

— Милорд, старый журнал не относится к текущему учёту.

— Именно поэтому он мне нужен.

— Он хранится в нижнем архиве. Доступ имеет только старший воспитатель.

— Теперь доступ имею я.

— Вы всегда имели, милорд.

— Тогда странно, что я впервые слышу о нём от воспитанников.

Рау побледнела, но промолчала.

Меня отправили вместе с Эйреном. Не одну — разумеется. Моё новое положение “возможности” всё равно оставалось положением подозреваемой. Но теперь стражник шёл не рядом с моей рукой на рукояти меча, а на полшага позади. Мелочь. Однако после вчерашнего зала дознания даже мелочь ощущалась изменением.

Нижний архив оказался не под приютом, а в полуподвальном крыле между кухней и кладовыми. И всё же, спускаясь туда, я невольно прислушивалась: не звякнет ли снова тот невидимый металл.

Не звякнул.

Архив пах пылью, старой тканью и чернилами. На полках стояли коробки с бирками. «Поступления». «Расходы». «Смена белья». «Ремонт окон». И в самом углу, отдельно, за низкой решётчатой дверцей — «Первичный учёт».

Эйрен открыл замок ключом, который ему выдал Арден. Внутри лежали три толстых журнала в тёмных переплётах. Я подняла верхний, и пыль тут же забилась в горло. На обложке не было названия. Только выдавленный знак: колокол без языка.

Я застыла.

— Что? — спросил Эйрен.

— Ничего.

Ложь вышла плохо, но он, к счастью, не был Арденом.

Я открыла журнал.

На первой странице была таблица. Номера. Даты поступления. Возраст. Видимые признаки крови. Поведенческие особенности. Предмет привязки.

Предмет привязки.

У Нила — деревянный дракон.

У Соль — пуговица с домашней рубашки.

У Кира — металлическое кольцо без печати.

У Тио — одеяло с серой каймой.

В графе «род» почти везде стояла прочеркнутая черта. Не пустота. Именно прочерк, как сознательное отрицание.

На некоторых строках черта была толще. Как будто кто-то водил пером несколько раз, вымарывая то, что проступало снизу.

Я перелистнула дальше и увидела имена.

Не детские. Не те, которыми их звали в приюте.

Короткие записи на полях, сделанные другим почерком и потом зачёркнутые. У двенадцатого — «Кир…» дальше клякса. У девятнадцатого — «Тио… ветвь запад…» дальше выскоблено до дырки. У двадцать первой — рядом со словом «Соль» был маленький знак, похожий на раскрытый глаз внутри драконьего крыла.

Я не понимала его.

Но тело Миры снова отозвалось страхом.

— Нужно отнести ректору, — сказала я.

Эйрен кивнул.

Я закрыла журнал, и в этот момент из него выпал тонкий листок.

Не страница. Скорее обрывок старой ведомости, сложенный вчетверо и спрятанный у корешка. Я подняла его прежде, чем успела подумать, и увидела всего одну строку:

«Если номер семнадцать вспомнит второе имя, перевести до третьего звона».

Подписи не было.

Но внизу стоял отпечаток перстня: драконья лапа, сжимающая колокол.

Я не знала, чей это знак.

Но была уверена: Арден знает.

Мы вернулись в общую комнату быстро. Слишком быстро для человека, который почти не спал и всё ещё ходил в чужом теле, непривычном и болезненном. На пороге я остановилась.

Дети сидели на ковре.

Не за партами. Не вдоль стены. На ковре у окна. Арден всё ещё был с ними. Не играл, нет. Я даже не могла представить его играющим. Он держал в руках деревянного дракона Нила, а Тио, стоя рядом, показывал, как мальчик обычно “летал” им над подоконником.

Соль сидела чуть дальше, прижав к себе колени.

Кир следил за ректором, как страж.

Лисса смотрела на меня.

— Журнал, — сказала я.

Арден поднялся сразу. Одного взгляда на моё лицо хватило, чтобы он понял: дело не только в старых списках.

Мы ушли в кабинет приюта. На этот раз он не закрыл дверь полностью — оставил щель, через которую был виден коридор. Я заметила и оценила. После ночных разговоров закрытые двери стали звучать иначе.

На краю стола лежал тонкий серебряный обруч с насечками. Я заметила его только сейчас — слишком изящный для украшения и слишком холодный на вид, чтобы быть безобидным.

— Что это?

— Клятвенный круг, — ответил Арден. — Совет потребует проверить вас им. Я предпочту сделать это раньше и без зрителей.

— Звучит так, будто мне следует благодарить.

— Нет. Вам следует не солгать.

— А если круг решит, что я солгала?

Арден посмотрел на серебро так, будто уже видел, что оно делает с людьми.

— Тогда Совет получит повод забрать вас без дознания.

— Живой?

Он не ответил достаточно быстро.

Он коснулся обруча, и по серебру прошла бледная искра. На миг мне показалось, что воздух обвился вокруг горла невидимой нитью.

— Вы помогали вывести Нила за северные ворота?

— Нет.

Обруч молчал.

— Вы знаете, где он сейчас?

— Нет.

Серебро снова не дрогнуло.

Арден смотрел на меня уже не как на удобную виновную, а как на проблему, которая разрушала слишком простую версию преступления.

Проблему, которую придётся держать рядом, хотя разумному человеку следовало бы отойти подальше.

— Тогда журнал, — сказал он наконец.

Арден открыл журнал.

Чем дальше читал, тем неподвижнее становилось его лицо.

Я положила перед ним спрятанный листок.

— Он выпал из корешка.

Арден увидел печать.

И на миг перестал быть человеком, который умеет сдерживаться.

Пламени в комнате не было, но воздух стал горячее. Где-то за окном каркнула птица и тут же смолкла. Я отступила на полшага — не из страха перед ним, а потому что тело само вспомнило: перед драконом в таком состоянии лучше не стоять слишком близко.

— Чей знак? — спросила я.

Он провёл пальцем над отпечатком, не касаясь.

— Совета попечения при Академии.

— То есть не Рау?

— Рау не имеет права ставить такой знак.

— Но могла выполнять распоряжение.

— Могла.

— А вы?

Он поднял глаза.

— Что я?

— Вы знали о “третьем звоне”?

Вопрос был опасный.

Я поняла это сразу по тому, как его лицо стало каменным.

— Нет.

— Ложи нет? — спросила я тихо.

— Вы не слышите ложь.

— Зато смотрю на вас.

Секунда. Другая.

Потом он очень медленно сказал:

— Нет. Я не знал.

И я поверила.

Не потому что он был ректором, красивым драконом или единственным, кто пока не отдал меня Совету. А потому что в его голосе впервые прозвучало не раздражение, не холод и не контроль.

Стыд.

Тяжёлый, злой, обжигающий.

И это внезапно сделало его опаснее: человек, который стыдится собственной слепоты, начинает копать глубже, чем позволяют правила.

— Тогда кто-то использовал приют у вас под носом, — сказала я.

— Да.

— И детей.

— Да.

— И Миру.

Он закрыл журнал.

— Возможно.

Я выдохнула.

— Опять возможно.

— Пока мы не знаем, где настоящая Мира заканчивается и где начинаются чужие руки.

Эта фраза почему-то ударила сильнее, чем обвинение. Потому что он был прав. Я носила её лицо, её синяки, её страхи, её следы на решётке. Я могла защищать себя сколько угодно, но где-то в этой истории была женщина, которая жила до меня. И если она действительно пыталась спасти Нила, её тоже кто-то лишил голоса.

Арден взял журнал.

— С этого момента старый учёт изымается в ректорский архив.

— Рау будет сопротивляться.

— Рау сегодня лишилась ключей.

— А я?

— Вы остаетесь при младшей группе.

Я моргнула.

— Что?

— Временно. До завершения внутреннего расследования. Под моим надзором, но без распоряжений госпожи Рау.

Вот оно. Конкретное изменение положения.

Ещё вчера я была служанкой, которую хотели отдать Совету. Сегодня — подозреваемой, которой доверили младших детей и сняли из-под власти ключницы. Не свобода. Но уже не прежняя клетка.

— Вы понимаете, что она возненавидит меня окончательно?

— Она уже.

— Утешили.

— Вы просили правду.

— Когда-нибудь я научусь просить у вас что-нибудь другое.

Он посмотрел на меня почти с усталой насмешкой.

— Сомневаюсь.

Эта короткая перепалка странно разрядила воздух. Не сделала нас близкими. Не убрала страх. Но между нами впервые возникло что-то, похожее на рабочую нить: тонкую, натянутую, легко рвущуюся, но настоящую.

День прошёл иначе.

Не легко. Приют не превращался в дом от пары приказов. Дети всё ещё вздрагивали при каждом шаге взрослых. Рау ходила по коридорам без ключей, и от этого злилась ещё сильнее. Старшая девочка Лисса игнорировала меня демонстративно, зато всё время оказывалась рядом, когда я говорила с младшими. Кир не доверял, но больше не уходил сразу. Тио держался ближе к окну. Соль молчала почти весь день.

Я старалась не делать вид, будто всё понимаю.

Накрывала на стол. Меняла мокрые полотенца у умывальни. Следила, чтобы младшие не сидели в холодных носках после прогулки во внутреннем дворике. Не заставляла есть до последней ложки. Не задавала вопросов о родах и прошлой жизни. Рассказывала короткую историю про кота, который забрался на академическую башню и так громко мяукал, что драконы решили: это новый начальник воздушной стражи.

Тио засмеялся первым.

Соль улыбнулась в ладони.

Кир сказал:

— Коты не командуют драконами.

— Этот командовал.

— Врёшь.

— Сочиняю. Это другое.

Лисса вдруг бросила из угла:

— Взрослые всегда так говорят.

Я повернулась к ней.

— Да. Поэтому можешь считать это ложью, если хочешь.

Она ожидала спора. Не получила. И это, кажется, разозлило её сильнее.

Ближе к вечеру Арден пришёл снова. На этот раз в мундире, собранный, холодный, с запечатанным письмом в руке. Дети сразу притихли, но уже не так, как утром. Они следили за ним. За мной. За тем, что будет дальше.

— Совет требует вашей передачи, — сказал он, когда мы вышли в коридор.

Я прислонилась к стене.

— Уже?

— Им сообщили, что вы остались в приюте.

— Рау?

— Не только.

— И что вы ответили?

— Что до окончания внутреннего расследования вы находитесь под моей личной защитой как свидетель.

— Кем именно?

— Свидетелем, которого Совет пока не имеет права забрать.

— Нет, правда. Я из подозреваемой стала неудобной свидетельницей?

— Очень временной.

— Это повышение?

— Это отсрочка.

— Всё равно звучит лучше, чем камера.

Он посмотрел на меня.

— Не радуйтесь. Теперь вы официально интересуете Совет не только как виновная, но и как источник неудобных сведений.

— С этого момента они будут торопиться, — добавил он. — А торопящиеся враги делают две вещи: ошибаются или убирают свидетелей.

— Предпочту первый вариант.

— Я тоже. Поэтому не оставайтесь одна.

— То есть раньше меня хотели закрыть, а теперь могут захотеть убрать?

Арден помолчал.

— Я бы предпочёл, чтобы вы не формулировали это при детях.

— Я не при детях.

— Но рядом с открытой дверью.

Я обернулась.

У щели общей комнаты стояла Соль.

Она тут же попятилась, но я успела увидеть её лицо. Не просто испуганное. Решившееся.

— Соль? — позвала я.

Она замерла.

Арден сделал шаг назад, чтобы не нависать над ней. Я заметила это движение и почему-то запомнила.

— Ты что-то хотела?

Девочка прижимала кулак к груди.

— Можно… полотенце?

Просьба была явно выдумана. Полотенца лежали в общей комнате на полке.

— Конечно, — сказала я. — Пойдём вместе?

Она покачала головой.

— Ты.

Я не сразу поняла.

Потом она протянула мне маленькую ладонь.

Не раскрытую. Сжатую.

Я присела перед ней.

Соль посмотрела на Ардена. Потом на меня. Потом очень быстро вложила что-то мне в руку и сжала мои пальцы поверх.

— Не здесь, — прошептала она.

И убежала обратно в комнату.

Я осталась на корточках посреди коридора с чужой тайной в ладони. Арден смотрел на меня, но не требовал показать сразу. Это было новым. Вчера он бы приказал. Сегодня ждал, пока я сама решу.

Я медленно разжала пальцы.

На ладони лежал обрывок тёмно-зелёной ткани.

Старый. Потрёпанный. Будто оторванный от внутренней стороны одежды, которую долго прятали.

На нём серебряной нитью был вышит родовой знак: раскрытое драконье крыло вокруг маленькой звезды.