Пробуждение

- Настолько?

- Да. Потому что наша философия режиссуры - «трогать душу»

не вписывается в их план. Им нужно, чтобы люди жили в тумане. Чтобы смотрели на жизнь как на клетку. Не как на путь.

Я тихо усмехнулся. Это было так знакомо, что в груди стало даже спокойно.

«История повторяется», —сказал я. Сергей фыркнул.

- Какая история? У истории только один сценарист, Саш. Жадность. Она пишет все войны, все подставы, все запреты. И сейчас она пишет продолжение мира.

Я опёрся обеими руками о холодный край балконного ограждения. Металл был ледяным, будто держал в себе остатки зимы.

- Алиса… - начал Сергей.

- Эта Никольская. Я поднял бровь.

- Что с ней?

- Она понимает опасность. Чует её лучше тебя. Она знает, как ломают такие проекты. И как ломают тех, кто их делает.

Я снова посмотрел в ночь.

- Она закрытая, - сказал я. - Видит глубже, чем хочет показать. И боится показать, что ей есть что терять.

«Ты её жалеешь?» —спросил Сергей.

- Нет, - ответил я.

- Просто понимаю.

«Саш…» —тихо сказал Сергей.

- Нам нужно быть аккуратными. Очень аккуратными. Это не игра.

- Решим, нормально все будет.

- Тогда приезжай утром в офис. Я хочу, чтобы ты увидел, кое-что своими глазами.

Я отключил звонок. Ветер стих. Балкон погрузился в спокойствие. Город снова стал просто городом. Я стоял несколько секунд, вслушиваясь в тишину, пока внутри происходила тихая, но важная перестройка. Свобода людей - самая опасная штука. Потому что она заразительна. Она поднимает головы. Она будит души. И поэтому её всегда будут пытаться ломать. Но я видел мир, в котором души однажды проснулись. И я знал цену этому пробуждению. Я закрыл глаза... вдохнул ночной воздух. И понял - новая игра только начинается.

Когда я вернулся внутрь, Лена уже спала, свернувшись на половине кровати, где оставила место рядом. Я тихо сел, разглядывая линию её плеча в свете ночника. Тепло рядом было настоящим. Но было ясно и другое — это тепло здесь, в этой комнате, в этой ночи. И оно не требовало от меня ничего, кроме присутствия. Я лёг, не касаясь её. Закрыл глаза. И в эту секунду в голове мелькнул чёткий вывод:

Свобода людей - самое ценное, что можно дать. И потому её всегда пытаются сломать. Но если Единая модель взаимодействия снова поднимает голову — значит, пришло время ей напомнить, что живые ещё не закончились.

Глава IV

Тень

Утро начиналось тихо, будто проверяя, готов ли он к ещё одному дню, в котором ответственность всегда идёт первой, а собственные чувства - последними. Холодный воздух щипал щеки, когда он вышел из дома. В лесу, за оградой, стояла прозрачная дымка, и солнце ещё не успело разогреть землю. Кащей задержался на пороге чуть дольше, чем обычно. Он не любил торопиться в такие моменты: утреннее молчание иногда говорило с ним честнее, чем люди. Машина стояла на стоянке, покрытая тонким слоем ночного инея. Он провёл рукой по капоту, почувствовав холод под ладонью, и сел внутрь. Привычное движение, привычный запах кожи, глухой звук закрывающейся двери — всё это возвращало его в реальность быстрее, чем кофе. Он завёл двигатель и поехал, но мыслями был не здесь. Его внутренний голос всегда просыпался раньше внешнего, и сегодня он был слишком громким.

«Лена…» - промелькнуло в голове мягко, спокойно. Он не испытывал ни сожаления, ни напряжения. Она была хорошей женщиной - тёплой, открытой, внимательной. С ней было легко, как бывает легко с человеком, который не пытается проникнуть туда, куда сам не хочешь никого пускать. Она не пыталась заставить его говорить больше, чем он готов. Не ждала от него чувств, на которые он не способен. Не требовала. Просто была рядом. Он уважал таких людей. Уважал умение не трогать чужие раны, даже когда видишь их прямо перед собой. Но именно это спокойствие и отталкивало: он видел в Лене не продолжение, а мягкую остановку. Как тёплая вода, в которую приятно войти, но в которой невозможно проплыть далеко.

«Она ничего не требует от меня. И я ничего не должен ей, кроме того, за что сам взял ответственность перед ней. Всё честно.» Но честность - странная штука. Иногда она слишком холодная. Иногда - слишком правильная. Он ехал, а дорога перед ним тянулась полосой влажного асфальта, отражая тусклый свет надвигающегося дня. Машины проезжали мимо, оставляя позади вялые шлейфы дыма. Мир был светлым, но он чувствовал, как внутри растёт тень, которую он давно не хотел замечать. И тень имела имя. Алиса.

Она возникала в голове неожиданно, почти болезненно. Не как женщина, не как коллега - а как вызов. Он не мог понять, что именно его так тревожит. Может, то, как она стояла напротив него в переговорной, когда он предложил идеи для проекта. Может, то, что она не отвела взгляд, не дрогнула, не попыталась смягчить или сгладить. Алиса никогда ничего не сглаживала - она говорила ровно, точно, так, будто каждое слово она заранее обдумала несколько раз.

И именно это его раздражало. Слишком много правильности. Слишком много контроля. Слишком много… настоящего. Он поморщился, будто это чувство жгло кожу изнутри. «Не то. Не она. Не сейчас.» Но мысли шли дальше, игнорируя запреты, как вода, что всё равно найдёт себе дорогу.

Когда он впервые почувствовал то едва заметное, но отчётливое движение внутри - похожее на искренний интерес, похожее на начало - его кольнула совесть. Настоящая, простая, человеческая. Не та, что требует вины. А та, что говорит о том, что ты вообще способен чувствовать.

Совесть. Перед кем? Ответ был слишком очевиден...Перед Василисой.

Она не была раной. Она была светлым местом в душе - тихим, как старый лес, который за зиму не стал менее живым. Василиса стала частью его внутренней ткани, чем-то настолько естественным, что минута воспоминания о ней была похожа на тёплый вдох. Не боль - дыхание. Он давно перестал страдать. Но любить… не перестал...Любовь не горела, не резала, не вырывала сердце - она просто была. Как камень в земле, который со временем стал частью самой земли. «С чего я вообще позволил себе подумать о ней? Мимолетное это...»

Странное, детское чувство вины всплыло внутри, будто он совершил что-то несоразмерное своей памяти. Будто изменил не женщине - а самому себе. Будто сдвинулся в сторону, куда не имел права идти.

«Я что, запрещаю себе быть счастливым?» - спросил он себя неожиданно.

Ответ не пришёл, но тишина в груди была слишком похожа на утвердительный знак. Он поймал себя на мысли: он давно живёт так, будто счастье — это необязательная роскошь, которую лучше даже не пытаться заслужить. Как будто его бессмертие это долг, а не дар. Как будто любовь, которую он когда-то испытал, стала чем-то вроде приговора: один раз - и больше не проси. «Наверное, я просто не могу… или не хочу… позволить себе снова что-то чувствовать.»

Он положил ладонь на руль крепче, чем требовалось. Дорога перед ним стала почти белой от света, который развернулся полностью и теперь падал на город золотистой вязью. Кащей выехал к офису и, припарковав машину, почувствовал, как мысли медленно растворяются. День требовал собранности. А чувства могли подождать. Внутри здания пахло кофейными зернами и свежей бумагой. Звук шагов отдавался по коридору, словно кто-то приветствовал его уверенным эхом. Когда он вошёл в кабинет, первым, кого увидел, был Ваня.

Парень сидел боком к двери, на подоконнике, подтянув одну ногу, как подросток, которому неудобно сидеть на стуле. Его кудрявые, светлые волосы падали на лоб, и он то и дело отбрасывал их назад быстрым, привычным движением. Ваня был высоким для своих лет, вытянутым, словно ещё не привык к собственному росту. На нём была простая толстовка и джинсы - одежда человека, у которого голова занята не внешностью, а чем-то внутренним, куда более важным. Он услышал шаги, обернулся и его лицо озарила улыбка, искренняя, тёплая, бесхитростная. Такой улыбкой улыбаются те, у кого ещё осталось много света внутри.

- О! Доброе утро, Александр! - сказал он, спрыгивая с подоконника.

Кащей ответил кивком, и что-то в нём странно дрогнуло. Ваня обладал той чистой энергией, которую редко встретишь у взрослых: в нём было что-то от тех, кто ещё не знает, что мир может гасить искры. И, взглянув на него, Кащей неожиданно ясно почувствовал: сейчас начнётся разговор, который он давно должен был услышать. Про прошлое, которое напомнило о себе через рисунок. Про Ягиню, которой он когда-то поклялся в том, что будет рядом с её ребёнком. И про судьбу, которая не спросила его согласия - она просто привела к нему Ваню. Но прежде, чем он успел что-то сказать, внутри него повторилась одна тихая мысль: «Может быть, я действительно сам запрещаю себе быть счастливым.» ...От этого стало неловко, почти больно - но впервые за долгое время он не оттолкнул это чувство.

Он просто услышал его. И только затем сказал:

- Пойдём, Ваня. Покажешь, что успел сделать. И день начался.

Глава V

Иван

На экране планшета была совсем не та Ягиня, о которой рассказывали в сказках.

Никакой сутулости, никакого возраста, ничего от тех страшных образов, которыми любят прикрывать то, что не могут понять. На рисунке Вани была молодая женщина - сильная, ясная, красивая так, как красива бывает настоящая мощь. Высокие скулы, ровный профиль, губы с мягким изгибом, тёмные волосы, упавшие на плечи как поток густой ночи. Но важнее всего были глаза - глубокие, внимательные, живые.

В них была мудрость, которую нельзя купить и нельзя сыграть.

Увидев её, Кащей на секунду перестал дышать.

...Такую он и помнил... Не чудовище... Не легенду, перекрученную человеческим страхом...А женщину, способную одной лишь тишиной заставить горы слушать.

Он протянул руку, легонько поводя пальцем по краю экрана, будто боялся нарушить хрупкость образа.

«Сильная…» —тихо сказал он. - И живая. Ваня смотрел на него не моргая.

- Я просто… так увидел, - неуверенно объяснил он. - Оно само. Не знаю почему. Как будто… как будто я её знаю, но ведь не знаю, да?

Кащей на секунду отвёл взгляд и снова посмотрел на рисунок. Слишком много истины было в этих чертах. Слишком много узнавания.

«У неё глаза чуть ярче были», —сказал он так буднично, будто поправлял свет на рекламном макете.

- Чуть другой оттенок. Не серые, а как будто… глубже.

Ваня поднял голову резко, будто его подтолкнуло изнутри.

- Откуда… - он запнулся, растерянно улыбнулся и всё-таки спросил, - откуда вы знаете, какие у неё глаза были?

Кащей ответил медленно, спокойным тоном, в котором не было ни доли колебания.

- Так кажется, - сказал он.

- Бывает, когда смотришь на образ, и ощущение… ну, просто приходит.

Но внутри он думал совсем другое:

«Ты нарисовал её так, как не мог бы нарисовать никто, кто не был связан с ней душой.»

И от этого мысль о Ване становилась только яснее. Ваня, всё ещё держа стилус, поглядывал на меня в ожидании новых комментариев. Он ловил каждое движение, каждый взгляд не из страха, а из какого-то тёплого уважения, которое редко увидишь у молодых. Обычно в двадцать лет больше дерзости, чем внимательности. Но этот парень был другим. Он снова опустил глаза на планшет, поправил легким движением тени под веками Ягини. Рука у него дрожала совсем немного едва заметно, но достаточно, чтобы понять: внутри у него живёт слишком много всего. Не для его возраста, не для его хрупкого внутреннего мира.

— Вот так… лучше? - спросил он тихо.

- Лучше, - ответил я. - Она становится ближе.

Он снова улыбнулся краешком губ, будто это для него и похвала, и ответственность одновременно. Я смотрел на него и думал: странно, как много в нём отражается того, что я давно пережил. Как будто он идёт по циклу, который людям вообще не положено повторять, но судьба решила испытать повторно - уже другими руками, другим сердцем. Он продолжал рисунок, а я ловил себя на том, что смотрю не столько на иллюстрацию, сколько на то, как он двигается. Резковатые движения, старающийся быть спокойным голос, немного слишком громкий смех, когда он пытается скрыть внутреннее напряжение… Всё это говорило одно: он привык жить так, будто его никто никогда не держит за спину. Как будто он сам себе и опора, и защита. Я вдруг понял: в нём нет опыта, когда взрослый человек просто сидит рядом и не ломается под тяжестью чужих слов. И нет опыта, что его чувства могут быть важными.

- Ты сказал… - начал я осторожно, - что иногда чувствуешь, будто знаешь её.

Ваня слегка вздрогнул, будто я затронул что-то слишком близкое.

- Ну… да, - пробормотал он. - Странно, да? Особенно если подумать, что ее никогда не существовало. Ну, кроме легенд.

«Существовала», —сказал я спокойно, почти незаметно. Он резко поднял глаза.

- В смысле?

- В смысле, что все образы имеют корень, - я откинулся в кресле, не торопясь. - Ничего не появляется просто так. Никакая легенда не переживает века, если под ней нет реального человека, реальной энергии, реальной истории. Люди не сохраняют пустые сказки. Они сохраняют то, что резонирует.

Он слушал внимательно, нахмурив брови, будто пытался протянуть руку к какой-то внутренней двери, но еще не понимал, как её открывать.

- Так что… вы хотите сказать, что она была? Настоящая? Эта… Ягиня?

- Может быть, - ответил я уклончиво.

- Может быть, и есть. Временами. В людях. В характерах. В тех, кто умеет видеть чуть глубже. Ты же сам говорил, что чувствуешь её.

- Ну да… - он улыбнулся виновато, - но я думал, что я просто странный.

- Быть странным - полезно, - сказал я.

- Иногда странность — это просто слово для того, что другим недоступно.

Он рассмеялся тихо, но уже увереннее. Смех вышел чуть сиплым, будто от волнения.

А вы… вы, наверное, так спокойно говорите, потому что у вас опыта больше, да? Видели много людей. Если бы он знал, сколько. Но говорить об этом не имело смысла, да и не имел я права.

- Опыт — это просто другое слово для обозначения ошибок, - ответил я. - И для наблюдений. Ты тоже наберёшься.

Ваня задумался, глядя на экран. Пальцы его медленно выводили линии, исправляли пропорции, добавляли свет, убирали лишнее. Он работал с редкой концентрацией - так работают люди, для которых творчество не профессия, а способ выдыхать.

«Можно спросить?» —вдруг сказал он.

- Спроси. А почему вы вообще меня взяли? Я же не лучший. Я старался, но… ну… в отборе были ребята сильнее. Я думал, что вы выберете кого-то другого.

Я посмотрел на него... долго. И сказал правду - ту, которую можно сказать человеческими словами.

- Потому что твои рисунки живые. Они не «правильные». Они честные. А честность - редкость. Даже более редкая, чем талант.

Он уставился на меня так, будто я говорил о ком-то другом.

- А вы… ну… вы правда это видите?

- Вижу, - ответил я.

- И больше, чем хочешь показать.

Он проглотил воздух, будто ему стало тесно внутри собственных эмоций. Снова усмехнулся - тем самым быстрым, сбивающим смехом, которым закрывают всё лишнее.

- Не знаю, хорошо это или плохо...

«Хорошо», —сказал я.

- Потому что значит - ты не пустой.

Мы ненадолго замолчали. Я чувствовал, как в его тишине формируется доверие, осторожное, как молодой росток. Оно ещё не знало, выдержит ли солнце, но уже тянулось к нему.

- Ладно, - он выдохнул.

- А можно я… ну, покажу вам ещё одну штуку? Она дурацкая, но… Он открыл папку, спрятанную глубоко в файловой системе. Я сразу понял: это то, что он никому не показывал. Те рисунки, которые человек делает, когда ему слишком тяжело. На экране появились маленькие зарисовки. Лицо женщины - молодое, красивое, но уставшее. Длинные волосы, мягкая линия подбородка. Глаза - большие, глубокие. И почти на каждой - мужчина. Его фигура, силуэт. Иногда рядом, иногда позади, иногда вдалеке. Я сразу узнал себя. Не внешне - по энергии. По позе. По тому, как он чувствовал характер, силу, тень. Он рисовал меня, даже не понимая, что рисует.

- Я… - он смутился, - я не знаю, почему. Она мне снилась. И… он тоже. Как будто они вместе были. Как будто…

Он замолчал.

Я смотрел на рисунок и впервые за много лет почувствовал: прошлое не просто дышит рядом - оно смотрит в глаза. «Василиса», - сказал я мысленно. И стало почти больно. Но светло.

«Ты хорошо чувствуешь людей», —сказал я спокойно.

- Лучше, чем многие взрослые. Это иногда тяжело, но это дар.

- Дар? - он рассмеялся.

- Скорее проклятие.

- Любой дар — это ответственность, - ответил я.

- Но ты справишься.

Ваня долго молчал, ковыряясь стилусом в углу экрана. Я видел, как у него сжались плечи - едва заметно, но достаточно, чтобы понять: он подошёл вплотную к тому, о чём не любит говорить. И, похоже, впервые в жизни решил сказать. Он вдохнул - коротко, будто нырял.

- Можно… - голос его был тише обычного.

- Можно я кое-что расскажу? Просто… это связано. Мне кажется, связано.

Я кивнул. Он отложил планшет, притянул ногу ближе - поза стала закрытой, детской, почти защитной.

- Я… я же из детдома, - начал он, будто проверяя, как звучат слова. - Мне было пять. Родители… погибли. Авария. Машина. Там… всё быстро было…

Он говорил сухо, почти безэмоционально, но от этого только сильнее чувствовалась боль, глубоко спрятанная под привычной бравадой.

- Я ничего толком не помню. Только свет… - он прищурился, будто снова видел его.

Слишком яркий. И звук. Очень громкий. А потом тишина. И холод. Меня потом нашли на заднем сиденье. Говорили… что мне «повезло».

Усмехнулся...

Горько.

- Забавно, да? Повезло. Ты живой — значит, повезло. Как будто… - он пожал плечами, - как будто это что-то отменяет.

Я слушал молча. Иногда это лучший способ сказать человеку, что ты рядом.

В детдоме у меня никого не было, - продолжил он.

- Никто не приходил. Никому я… ну… не нужен был. Я не жалуюсь, это просто факт. Там все такие. Просто я… привык.

...Пауза...

Но иногда… иногда было так одиноко, что я думал: если бы можно было что-то придумать, что-то своё - хоть тень, хоть придуманный голос - было бы легче.

Он посмотрел на свои руки.

И я начал рисовать. Сначала просто линии, потом лица. Сначала её… - он коснулся пальцами рисунка Ягини, - я не знал, кто она. Но она приходила. В снах, в каких-то… мыслях. Не словами - ощущением. Понимаете?

Я кивнул. Понимал слишком хорошо.

- А потом… потом появился он, - он указал на силуэт мужчины.

Не знаю почему. Просто… стоял. Молчал. Смотрел. Как будто… как будто следил, чтобы я не сломался окончательно.

Снова усмешка - на этот раз с теплом.

- Странно, да? Рисовать людей, которых никогда не встречал, но чувствовать, что… они настоящие.

Я смотрел на него, и внутри что-то тихо дрогнуло. Жизнь иногда рисует странные круги. И то, что кажется случайностью, почти всегда – является памятью о чем-то большем.

Ваня продолжил:

- Потом я начал сам учиться рисовать. На всём подряд. На коробках, на тетрадях, на старых газетах. Воспитатели ругались, говорили: «Опять свои ведьмы». А мне… мне это помогало. Это было единственное, что делало мир хоть немного… своим.

Он вздохнул.

- Потом я кое-как накопил, купил планшет старый. И начал рисовать как мог. Смотрел уроки бесплатно. Читал всякие статьи. Потом смог поступить на вечернее. Сейчас доучиваюсь. И всё это сказал не с гордостью. С простотой человека, который привык сам тащить свою дорогу. Он поднял на меня глаза - чистые, немного усталые, но честные.

- Я просто… хотел сказать. Чтобы вы понимали… почему я так держусь за этот шанс. Почему всё это… важно.

Вот в этот момент и проявилось то, что я чувствовал изначально: в нём - та хрупкая сила, которую редко встречают взрослые. И которую легко уничтожить, если не знать, как с ней обращаться.

- Ты держишься правильно, - сказал я. - А шанс… ты сам себе сделал. Работой. И тем, что не сломался.

Он опустил взгляд, будто прятал слишком сильную реакцию.

Тогда я продолжил мягче:

- И ещё. Ты не один. Сейчас - точно нет.

Он сжал пальцы, будто пытаясь удержать внутри то, что подступило к горлу.

- Спасибо… - выдохнул он.

- Правда. Я… давно так не говорил. Я кивнул. И только после этого вернул разговор к рисункам -

так, как будто мы просто сменили тон, а не прошли через чужую боль.

«Покажи третий вариант», —сказал я.

- Там свет просел. Будем исправлять.

Он снова отвёл глаза, будто прятал что-то слишком личное.

- Можно… ещё вопрос?

- Можно.

- А вы когда-нибудь… - он замялся, - теряли кого-то? Чтобы вот… так, как я.

Я вдохнул глубже, чем хотел.

«Да», —сказал я.

- И… это проходит? Вот это… - он коснулся рукой груди, будто искал боль, которую невозможно показать жестом.

- Когда думаешь, что, если вдруг станет хорошо, ты предашь?

Я смотрел на него долго. Слишком долго.

- Не проходит, - ответил я честно. - Но меняется. И если ты позволишь себе жить, память перестанет быть цепью. Она станет крыльями.

Он слушал внимательно, будто впервые в жизни слышал то, о чём всегда молчал.

- То есть… можно быть счастливым? Даже если… ну…

«Даже если да», —сказал я. - Даже если боль была большой. Даже если любовь была сильной. Ты не обязан жить в тени того, что потерял.

Он опустил глаза. Тихо сказал:

- Я иногда думаю, что, если я буду счастливым, мама обидится. Что я как будто забыл.

Я закрыл глаза на секунду.

«Василиса… - подумал я. Ты бы сказала ему то же самое, что и мне».

- Счастье — это не предательство, - сказал я. Это продолжение.

Те, кто ушли, хотят одного - чтобы ты жил. Не чтобы мучился.

Он кивнул. И кивок этот был слишком взрослым. Долгое молчание нарушил лишь звук стилуса. Он снова поправлял свет на лице Ягини, осторожно добавляя ту теплоту, о которой я сказал. Тут до меня дошло, что это не я помог Ване, а Ваня помог мне...

— Вот, - наконец выдохнул он. - Так лучше. Действительно лучше. Живее. Правдивее.

И тогда раздался стук. Дверь приоткрылась, Сергей вошёл, как всегда - уверенно, громко, без стеснения.

Так, художники, кто тут про счастье говорит, а кто работает?

проговорил он, оглядывая нас.

«Мы совмещаем», —сказал я.

- Ага, вижу, - сказал он, и его взгляд задержался на Ване с какой-то странной теплотой. - Молодец, парень. Продолжай в том же духе. Он махнул мне, показывая, что есть разговор.

«Я подойду», —сказал я Ване.

- Закончишь этот вариант - принеси мне. И… не убивай то чувство, которое ты кладёшь в рисунок. Оно самое ценное.

- Хорошо, - тихо ответил он.

Я вышел с Сергеем в коридор, и пока мы шли, у меня внутри было странное ощущение. Не тяжесть. Не боль. А словно кто-то повернул ключ в давно закрытой двери. И впервые за много лет я подумал: «Может быть, я сам себе запретил быть счастливым. А теперь пора… перестать».

Глава VI

Без суеты

Корнеград в такие утра всегда выглядел одинаково собранным и чужим. Небо было низким, серым, без линии горизонта, и казалось, что город сам решает, сколько света дать людям сегодня. Мокрый асфальт отражал высотки, и автомобили тянулись ровной рекой, будто по одинаковому внутреннему маршруту.

Я ехал медленно, не потому что спешить было некуда, а потому что не видел смысла подгонять то, что и так случится. Машина мягко шуршала по дороге, музыка в колонках играла тихо, почти неразличимо. Можно было совсем выключить, но этот едва слышный фон создавал иллюзию, что мир не молчит. В голове было удивительно пусто. Я давно понял: если с утра внутри слишком шумно, день всё равно не будет от этого проще. Поэтому я научился выбирать тишину. Не ту, когда ничего не чувствуешь, а ту, когда не цепляешься за каждую мысль.

Машина свернула к кварталу, где стояло наше здание. Я заглушил двигатель, вышел из машины. Ветер был прохладным, но не пронизывающим - просто напоминал, что тело живое. Люди в офисе уже наверняка были: наши приходили рано, особенно те, кто зажимал свои неврозы в работу. Секретарь заметила меня из- за стеклянных дверей и почти побежала навстречу. На ней было бежевое платье, пальто не застёгнуто, волосы собраны в небрежный хвост. Лицо напряжено.

- Александр… - она спохватилась, - Александрович. Доброе утро. Сергей вас ищет. Уже три раза звонил.

«Не слышал», —сказал я. Телефон лежал в кармане пальто, на беззвучном.

- В моем кабинете?

- Да. Он… - она запнулась, - он нервничает.

Я едва заметно вздохнул. Вчера ж распрощались нормально. Сюрпризы, сюрпризы… ладно… решим. Когда нервничает Сергей, значит, снаружи что-то качнулось сильнее обычного. Внутри - нет. Лифт поднимался, и в отражении матовой двери я видел своё лицо: спокойное, чуть усталое, с тем самым спокойствием, которое многие принимают за холод. Мне не было холодно. Просто на определённом этапе жизни волнения становятся роскошью, которую не можешь себе позволить. Двери открылись. На нашем этаже всегда пахло чем-то одинаковым: кофе, бумагой, пластиком и ещё чем-то своим, неуловимым. Звук клавиатур, приглушённые голоса — всё это успокаивало, как привычный шум моря. Я увидел Сергея ещё до того, как он меня заметил. Он стоял возле переговорной, нависая над столом, и говорил по телефону короткими, рублеными фразами. Как будто спорил не с человеком, а с самой ситуацией.