Тайна старой квартиры

Незнакомец тут же обернулся - резко, как зверь, услышавший выстрел. Несколько секунд они смотрели друг на друга в темноте. Алексей успел заметить только силуэт - высокий, широкоплечий, с напряжёнными плечами. Так выглядят люди, которые готовятся к броску.

Больше Алексей не успел заметить, потому что в следующую секунду незнакомец бросился к двери. Воронов попытался перехватить его у самого порога. Схватил за рукав с такой силой, что ткань треснула, издав сухой короткий звук. В этот короткий и почти невыносимый миг, когда рукав пальто и рубашки незнакомца задрался вверх от рывка, Алексей увидел его запястье.

Тёмное родимое пятно - небольшое, неровное, почти овальное, оно находилось чуть выше косточки, там, где кожа особенно тонкая. Фонарный свет из окна упал на него на долю секунды - и пропал, потому что незнакомец сориентировался.

Осознать увиденное Алексей не успел. Человек дёрнул руку к себе, не заботясь о том, что рубаха и рукав пальто могут порваться. Воронов не ожидал сопротивления и на мгновение потерял равновесие.

В этот момент он получил удар с разворота в грудь. Это был жёсткий, почти профессиональный удар, отбросивший его в сторону. Тяжёлый абажур над злосчастным столом не выдержал, качнулся и рухнул на пол с грохотом, который в ночной тишине квартиры показался оглушительным. Где-то в глубине коридора вскрикнула женщина испуганным сопрано, но почти сразу замолчала.

Алексей оттолкнулся от стола и поднялся. Голова ещё шумела от удара, руки и ноги слушались плохо. Следующий удар в плечо отбросил его на острый угол шифоньера, ударивший в лопатку так, что на секунду перехватило дыхание. А потом дверь распахнулась настежь, ударившись о стену. В коридоре мелькнула тёмная быстрая тень, и почти сразу послышались шаги по черной лестнице, быстрые и уверенные, перепрыгивающие через ступени.

- Стой!

Алексей бросился следом, ещё не отдышавшись, держась за стену в повороте коридора. В квартире уже просыпались: хлопнула дверь Виктора Михайловича, где-то вскрикнула Анна Петровна, в кухне что-то упало, потревоженные бегом незнакомца. Но Алексей уже летел следом, выскочил и ринулся вниз по узкой лестнице, перепрыгивая через ступени, держась за перила на поворотах, слыша впереди гулкие удары чужих шагов о каменные ступени.

Внизу хлопнула дверь чёрного хода.

Воронов выскочил во двор на несколько секунд позже.

Двор уже был пуст.

Только в арке мелькнула тёмная фигура, и растворилась в ночи так быстро и бесследно, как исчезает тень, когда гасят свет.

Алексей остановился посреди двора. Он тяжело дышал. Мокрые камни под ногами блестели в свете фонаря. С водосточной трубы капало - редко, методично, равнодушно. Кот спрыгнул с поленницы и теперь сидел у его ног, задрав голову и глядя в сторону арки с таким выражением, будто тоже провожал взглядом убегающего.

Глава десятая. Ящик с двойным дном

Сверху одно за другим начали загораться окна.

Сначала узкое окошко Виктора Михайловича. Потом включили электричество на кухне. Даже в окнах флигеля зажгли огонек. Голоса в квартире недели как в улее, перекрывая друг друга - испуганные, сонные, злые.

Через несколько минут во двор выбежал Павел - растрёпанный, в наспех наброшенном пальто поверх нижней рубахи, с таким лицом, будто давно ждал чего-то подобного и теперь не знает, злиться или торжествовать.

- Что случилось? Кто кричал?

Следом появился Виктор Михайлович с керосиновой лампой в поднятой руке - близоруко щурясь в темноту, придерживая другой рукой полу халата. Марфа Степановна высунулась из окна второго этажа, кутаясь в платок и что-то быстро шепча - не то молитву, не то просто успокаивая себя звуком собственного голоса.

Лиза появилась на лестнице последней. Бледная, в тёплой шали, наброшенной поверх платья, с волосами, выбившимися из косы. Она спустилась во двор быстро, бесшумно и сразу подошла к Алексею, не крича и не спрашивая, а просто встала рядом и посмотрела на него внимательно, как глядят на человека, которого только боятся потерять.

- Вы ранены?

- Нет.

- Кто это был?

Алексей покачал головой.

- Не знаю.

И это оказалось самым неприятным из всего - не удар о шкаф, не темнота, не грохот упавшего абажура, а именно это признание. Он действительно не знал. Видел силуэт, ощутил силу чужих рук, поймал на секунду запястье с тёмным пятном и больше ничего. Ни лица, ни голоса, ни единой детали, которая могла бы помочь.

Федор появился из флигеля последним.

Он шёл медленно, тяжело, как человек, которого разбудили в самый глубокий час сна, - но в лице его не было привычной сонной тяжести. Он был совершенно бодр и совершенно серьёзен. Вышел во двор, остановился, окинул взглядом жильцов, потом посмотрел в сторону арки - долго, внимательно, с таким выражением, будто пытался увидеть сквозь темноту что-то, что другим было недоступно.

Потом медленно перевёл взгляд на Алексея, медленно кивнул. Будто что-то понял или вспомнил - и это что-то оказалось неприятнее, чем он ожидал. Но так и не сказал ничего.

Жильцы успокоились не скоро. Павел ходил из угла в угол по двору, повторяя одно и то же: «Я же говорил. Говорил!» - всё злее с каждым разом, как будто собственная правота приносила ему не удовлетворение, а дополнительную горечь. Марфа Степановна спустилась вниз и теперь стояла у стены, закутавшись в платок, и беззвучно крестилась: быстрыми, частыми, механическими движениями, как человек, у которого кончились слова и остались только жесты. Анна Петровна рыдала в голос на лестнице, пока Виктор Михайлович неловко пытался её успокоить, не очень понимая как.

Лиза стояла рядом с Алексеем и молчала. Она почти всегда молчала, когда другие кричали. Алексей это уже заметил раньше, ещё в первые дни. В ней было что-то такое, что делало её молчание не пустым, а весомым, как будто она не говорила именно потому, что в этом момент думала о чем-то важном, а не потому что нечего было сказать.

- Он приходил в вашу комнату? - спросила она наконец.

- Да.

- Значит, искал что-то именно там.

Она произнесла это тихо, почти себе под нос. Не вопрос, лишь только мысль вслух. Но в этой простой фразе было столько спокойной точности, что Алексей вдруг почувствовал: она думает о том же, о чём думает он. О тайнике. О том, что в этой комнате есть что-то, ради чего человек готов приходить ночью, рискуя быть пойманным.

Под утро жильцы наконец разошлись по своим комнатам. Квартира снова затихла, но теперь в этой тишине было что-то другое. Не просто ночной покой, а настороженность. Как тишина после выстрела, когда люди ещё не знают, будет ли следующий.

Алексей вернулся к себе. Его комната выглядела как после маленькой бури: стул лежал на боку, абажур разбился, бумаги разлетелись с края стола и теперь лежали на полу беспорядочным веером. На нижней панели стола виднелись свежие царапины - неглубокие, но явные: кто-то водил по дереву чем-то тонким и твёрдым, пытаясь найти щель или поддеть край.

Алексей немного прибрался. Поставил стул на место. Поднял абажур и внимательно осмотрел его. Тот оказался сломан, фарфоровое основание треснуло пополам. Он сложил обломки у двери, чтобы потом вынести, и зажёг маленькую лампу без абажура, стоявшую на подоконнике. Та дала резкий жёлтый свет, без мягкости, обнажив все углы комнаты разом.

Воронов подошёл к столу. Опустился на колено так, как стоял незнакомец, и провёл пальцами по нижней панели. Дерево было тёплым под ладонью, живым, с едва ощутимыми неровностями резьбы. Он нажал в одном месте, но ничего не произошло. В другом - тоже. Потом нашёл то место, где незнакомец останавливал руку дольше всего, надавил сильнее и вдруг почувствовал: одна из деревянных планок едва заметно подаётся. Не открывается. Просто чуть сдвигается, как будто за ней есть пространство, которого там быть не должно.

Алексей постучал костяшками пальцев по дну ящика. Звук получился глухим - придавленным, не гулким, как должно быть в пустом пространстве.

Двойное дно. Совершенно точно, двойное.

Он нажал ещё раз. Где-то внутри что-то тихо щёлкнуло - едва слышно, как щёлкает старый замок, которому не хватает поворота ключа. Панель сдвинулась чуть сильнее. Но не открылась.

Алексей долго стоял неподвижно, опираясь ладонями о тёмное дерево стола и глядя на едва заметную щель.

Тайник существовал. Ради него приходил незнакомец. Из-за него, скорее всего, погибла Нина. Пытаясь добраться до него, кто-то ходил по ночам по коридору, останавливался у дверей, прислушивался. И ради него, наверняка, придут снова.

Молодой человек поднялся и подошёл к окну. Во дворе было тихо и пусто. Только кот сидел на прежнем месте, у поленницы и смотрел куда-то в темноту арки. Неподвижный, как маленький тёмный страж, которому всё равно, сколько ещё ждать.

Алексей постоял у окна минуту. У него возникло острое желание поделиться с кем-то своей догадкой. Но с кем? Жильцы обсуждали слишком эмоционально, страшась. Лиза больше молчала, предпочитая обдумывать свои версии. Алексей вдруг вспомнил о единственном своем приятное в Ленинграде и разрешении беспокоить его в любое время суток. Парень вышел в темный коридор и подошёл к телефону - старому, чёрному, с потускневшим диском, ещё дореволюционному. Снял трубку. Станция ответила быстро. Он назвал номер.

Ждать пришлось дольше обычного. В трубке шуршало и потрескивало: ночная линия жила своей неспокойной жизнью, перебрасывая между собой обрывки чужих голосов, далёкий гул и что-то похожее на дыхание огромного спящего города.

Потом щёлкнуло соединение.

- Аграфенов… слушаю…

Голос был сонным, хриплым, но не испуганным. Человек, привыкший просыпаться от телефонных звонков.

- Извини. Разбудил.

Короткая пауза.

- Теперь уже да. Что случилось?

- У нас был ночной гость.

На другом конце линии стало очень тихо. Как будто человек на той стороне не просто слушал, а собирался с мыслями. Спустя пару секунд Иван уже совершенно проснувшимся голосом спросил:

- Что значит - гость?

Алексей рассказал. Коротко, без лишнихслов - темнота, силуэт у стола, схватка, побег через чёрный ход. Иван слушал, не перебивая. Когда Алексей замолчал, в трубке повисла плотная, внимательная тишина.

- Ты видел его лицо? - спросил Иван.

- Нет. Темно было.

- Но он пришёл прямо к тебе в комнату, к этому чертовому столу?

- Да, и он знал, куда идти.

- Значит, тайник существует, - тихо сказал Иван.

Он произнёс это так спокойно и так естественно, что Алексей принял наконец этот факт. Аграфена не спрашивал, он утверждал.

- Ты уверен, что он ничего не нашёл? - спросил Иван.

- Нет, не уверен. Я кажется, ни в чем теперь не уверен.

- Тогда будь осторожен, он может вернуться.

Простые слова, но от них становилось не по себе. Одно дело, когда кто-то ходит по коридору, а другое, когда готов даже убить.

- Хорошо, - сказал Алексей.

- И ещё, - добавил Иван уже чуть легче, почти с прежней иронией. - Желательно не сиди ночью в темноте в одиночестве, поджидая неизвестных преступников. Для журналиста это слишком романтическое поведение. Пригласи лучше в компанию какую-нибудь впечатлительную девицу.

Алексей растерялся. Шутка вышла неожиданно пошлой. Вероятно, Иван хотел поддержать Воронова, разрядить обстановку, но вышло как-то криво. Почему-то от мысли о "какой-нибудь девице", у Алексея возникала только одна ассоциация - Лиза. А не имя не хотелось марать подобными шутками.

- Спокойной ночи, Иван, извини, что побеспокоил. - стушевался Алексей.

- Уже почти утро, Воронов. Извини, я вероятно, пошутил неудачно.

- Ничего, это ты извини. До встречи в редакции.

В аппарате тихо щёлкнуло и связь прервалась. Алексей положил трубку. Постоял у телефона, не двигаясь, прислушиваясь к тишине квартиры. Где-то в глубине коридора кто-то один раз тихо кашлянул. В трубах снова зашумела вода. Обычные звуки обычной квартиры. Потом всё стихло.

За окном медленно светлело небо. Это еще был не рассвет, но полоска у самого края горизонта уже посветлела, стала сероватой, такой, как бывает, когда ночь уже закончилась, а день ещё не начался, и город висит в этом промежутке, усталый и неприкаянный.

Алексей подошёл к столу. Коснулся пальцами сдвинутой панели. Вот он - тайник перед ним. Знать бы только, как открыть его? Кто-то знал об этом достаточно давно и достаточно точно, чтобы прийти именно сюда, именно в эту ночь, именно к этому месту. И этот кто-то вернётся, Алексей чувствовал это с той же тихой, неотвязной уверенностью, с которой чувствуют приближение грозы задолго до первого грома.

Вопрос на самом деле был только один: когда и при каких обстоятельствах это произойдет в следующий раз?

Глава одиннадцатая. Билеты в театр

После ночного вторжения квартира ещё несколько дней жила в странном возбуждении. Теперь никто уже не смеялся и не отмахивался от ночных шагов и шорохов в коридоре. Даже Анна Петровна, прежде любившая говорить, что жильцы сами себя пугают, стала по вечерам дважды проверять замок на двери своей комнаты и всё чаще крестилась украдкой, думая, что никто этого не замечает.

Марфа Степановна почти перестала выходить на кухню.

Павел ходил мрачный и злой, дёргался от каждого неожиданного звука и всё чаще курил во дворе, нервно поглядывая на окна квартиры.

Алексей же чувствовал другое, и это был не страх, а скорее ощущение, что приближается что-то неотвратимо важное.

Тайна старого кабинета постепенно переставала быть абстрактной легендой. Теперь она обрела форму, шаги, силуэт в тёмном пальто и следы от ножа на деревянной панели письменного стола. Кто-то был готов рисковать ради того, что скрывалось внутри. И именно это тревожило молодого человека сильнее всего.

Вечером, вернувшись из редакции, Алексей застал Лидию на кухне. Она стояла у окна в тёмно-синем платье с тонким светлым воротником и медленно размешивала ложечкой чай, задумчиво глядя во двор. Она, кажется, даже не заметила, как он появился на кухне, стояла уставившись в окно, будто единственное, что ее интересовало – это дождь за отсыревшей рамой. И только, когда Алексей подошел совсем близко, чтобы достать из своего шкафчика кружку и заварку, она слегка вздрогнула.

- Испугал? - спросил он.

- Нет… просто задумалась.

Сегодня она выглядела особенно усталой. Под глазами залегли тени, а обычно артистичное живое лицо показалось Воронову непривычно бледным. И всё же, даже сейчас в ее задумчивом выражении лица оставалось что-то очень ленинградское - театральное, возвышенно прекрасное, словно эта девушка, хоть и жила в темной, пропахшей кислой капустой коммуналке, но принадлежала совсем другой среде - освещённой сцене, музыке, огням городских витрин и шуму трамваев на Невском.

Алексей вдруг подумал, как странно, нелепо даже, она смотрится здесь - среди облупленных стен, вечных скандалов из-за керосина и графика уборки общей кухни.

- Вы ведь теперь тоже меня подозреваете? - неожиданно спросила Лидия, не отрывая взгляда от мутных стекол.

Он нахмурился.

- Почему вы так решили?

Она грустно усмехнулась.

- После смерти Нины все друг друга подозревают.

На кухне повисла короткая тишина. Кажется, Лидия единственная, кто за все эти дни произнес слово «смерть» вслух.

Где-то на улице, по другую сторону от дома с грохотом прошёл трамвай, но несмотря на то, что окна кухни выходили в двор-колодец, И Алексей, и Лидия почувствовали вибрацию и шум. Все это было так привычно, что не вызывало даже реакции.

Где-то в глубине квартиры Павел сердито хлопнул дверью.

- У вас действительно есть поклонник? – спросил, решившись, Алексей.

Лидия отвела взгляд и криво усмехнулась.

- Это допрос?

- Нет.

- Тогда зачем спрашиваете?

Она вдруг быстро повернула голову и впервые за разговор посмотрела ему прямо в глаза. В этот момент Алексей понял: она действительно чего-то боится. Ее поведение на полутемной кухне не напоминало кокетство или игру. Она действительно боялась.

- Потому что Нина могла погибнуть из-за человека, которого видела, - тихо сказал он.

Лидия медленно отпустила чайную ложечку в чашку, оставив ее в покое.

- Вы хороший человек, Алексей, - произнесла она неожиданно мягко. - Но вам лучше не лезть в это дело.

- К сожалению, уже поздно.

Она грустно улыбнулась, а потом порывисто подошла к своему буфету, открыла ящик и достала два билета - плотных, кремовых, с золотистой рамкой по краям.

- Тогда хотя бы перестаньте сидеть вечерами в своей комнате, как старый библиотекарь. В этих стенах и свихнуться можно. - сказала она. - Приходите лучше завтра на спектакль.

Алексей растерялся. Он думал, речь пойдет о преступнике, шастающем ночью по коммуналке, о страхе, который он успел заметить в глазах этой далеко не юной женщины, и потому даже запнулся, увидев картонные прямоугольники пригласительных

- Вы меня приглашаете?

- Не вас лично. – Лидия закатила глаза. - Просто… приходите.

Она протянула билеты и Воронов осторожно их взял.

- Это комедия. Очень глупая, но публика любит.

- А почему два?

Теперь Лидия улыбнулась уже по-настоящему.

- Потому что в театр не ходят в одиночку.

От билетов пахло духами и пудрой, совсем не так, как от их коммунальной квартиры.

- Спасибо, - сказал Алексей все еще растерянно.

- Не благодарите заранее. Возможно, после первого акта вы сбежите.

Она засмеялась тихо и впервые за последние дни стала похожа на ту Лидию, которой, наверное, привыкли восхищаться зрители.

Глава двенадцатая. Поклонник с тяжелым взгялдом

На следующий день Ленинград с самого утра жил какой-то влажной весенней суетой. Может, Алексею только так казалось, но трамваи гремели по мокрым рельсам, силясь рассказать, что зиме-то конец, и весело разбрызгивали серую воду в лужах. У кооперативных магазинов за дефицитными товарами выстраивались разноцветные очереди. Газетчики кричали про новые аресты валютчиков. А по Невскому проспекту жеманно прогуливались женщины в коротких пальто и маленьких шляпках, пахнущие дешёвыми французскими духами и табаком.

Город постепенно оживал после страшных лет революции и гражданской войны, жадно тянулся к свету, музыке, театрам и кафе. НЭП принёс с собой странное смешение бедности и почти вызывающей жажды красивой жизни: рядом с рабочими в потёртых суконных шинелях можно было увидеть аккуратно одетых нэпманов в заграничных ботинках, женщин с ярко накрашенными губами и студентов, спорящих в дешёвых столовых о Маяковском и джазе. Театры, эстрадные ревю и лёгкие комедии пользовались огромной популярностью у публики, уставшей от разрухи и лозунгов. Алексей шел на работу в редакцию и думал о том, что и он сегодня прикоснётся к этой чужой по сути богемной жизни, и все это даже слегка пугало его, таким далеким себя считал от всего этого журналист Воронов.

***

К вечеру редакция постепенно опустела.

Иван Аграфенов, по обыкновению появился возле стола Алексея неожиданно и легко, словно материализовавшись из табачного дыма и шума типографии.

- Ну? - спросил он, заметив аккуратно лежащие на краю стола билеты. - Неужели товарищ Воронов всё-таки решил вести культурную жизнь?

Алексей усмехнулся.

- Лидия дала.

- А-а… вот оно что.

Иван тут же выхватил один билет и внимательно его рассмотрел.

- Театр. Прекрасно. Осталось только понять, кто согласится терпеть ваш мрачный вид весь вечер.

- Очень смешно.

- Или вы ещё никого не пригласили?

Алексей промолчал, неопределенно пожав плечами.

Иван театрально закатил глаза.

- Господи, Воронов, вам двадцать три года, а ведёте себя так, будто вас уже списали в архив.

- Мне не с кем идти. Разве что пригласить одного невероятно наглого товарища?

Аграфенов хохотнул:

- Э, нет! Так дело не пойдет! У вас в квартире живёт девушка, которая смотрит на вас так, словно вы - последняя надежда всего Ленинграда.

- Не преувеличивай. – отмахнулся Алексей, краснея против воли.

- Пригласите Лизу, и немедленно, говорю вам!

Алексей нахмурился.

- Она откажется.

- Вот и проверим.

- Ты сейчас говоришь, как сваха.

- А вы - как человек, который боится женщин больше, чем ночных преступников.

Алексей невольно рассмеялся. Сравнение получилось удивительно точным.

Иван довольно усмехнулся:

- Ну наконец-то! Значит, не всё потеряно.

Позднее, уже возвращаясь домой по влажному от обыкновенной влажной мороси по мерцающему вечерними огнями Ленинграду, Алексей всё-таки поймал себя на странном волнении. И связано оно было не с походом в театр. Воронов тревожился из-за Лизы, а именно, о том, как она отреагирует на приглашение.

Когда же он предложил ей пойти вместе, девушка растерялась так искренне, что Алексей едва не пожалел о своих словах. А потом Лиза согласилась - тихо, почти шёпотом пролепетав «Да», и весь остаток вечера до выхода двигалась в квартире как-то особенно осторожно и смущённо.

Теперь, глядя на неё в свете уличных фонарей, Алексей вдруг понял, что впервые видит Лизу не просто соседкой по коммуналке. На ней было тёмное платье с аккуратно перешитым воротником и старое, но очень бережно хранимое пальто. Волосы она уложила иначе, чем обычно. А еще от неё едва заметно пахло дешёвым цветочным мылом. Но от этого почему-то становилось странно тепло на душе.

Театр встретил случайных приглашенных шумом голосов, запахом всевозможных духов, мокрых меховых пальто и табачным дымом, который висел в фойе столь плотным облаком, что Лиза закашлялась.

В фойе толпились люди. Кого здесь только не было: и рабочие, напяливших по случаю выхода в «свет» новые, сшитые по одному лекалу, пиджаки, и девушки с модными короткими стрижками, и мужчины в заграничных галстуках, и шумные компании нищих студентов, и полные нэпманы с золотыми портсигарами, вытащенными напоказ. Вся эта публика громко говорила громко, смеялась, спорила о спектаклях и последних газетных скандалах. После серой коммунальной квартиры всё это казалось Алексею совсем другим миром. Он был живым и ярким, как уличный праздник в детстве Воронова. И в то же время, отчаянно чувствовалось, что все это – наносное, выставленное напоказ.

Алексей из вежливости предложил Лизе пройти к буфету, но та отчаянно замотала головой, отказываясь. Надо ли говорить, все знали, что элементарный стакан чаю в буфете может, и стоил не очень дорого, но очередь за ним казалось девушке непреодолимой. Потому они просто предъявили билеты на входе и прошли в зал.

Лидия появилась на сцене во втором акте. Алексею показалось, что в этот момент зал оживился. Она действительно была хороша. Лёгкая, стремительная, с тем особенным умением держаться, которое заставляет зрителей смотреть только на неё.

Алексей неожиданно поймал себя на том, что улыбается. Лиза тоже глядела не отрываясь, распахнув глаза.

- Она красивая, - тихо, с придыханием сказала она.

- Да. – ответил молодой человек, соглашаясь.

Именно в этот момент Алексей заметил мужчину у боковой ложи. Тот стоял чуть в стороне от остальных зрителей - высокий, гладко причёсанный, в дорогом сером костюме и светлых перчатках. Даже отсюда чувствовалось что-то неприятное в его спокойной уверенности.

Он не смотрел спектакль. Он смотрел на Лидию. И когда та оказалась очень близко от края сцены, мужчина едва заметно хищно улыбнулся.

Лиза тоже это заметила. Она испуганно отвела взгляд от мужчины в костюме, но Алексей уже спросил ее, тихо шепнув на ухо:

- Кто это?

Девушка помедлила в нерешительности.

- Наверное, тот самый поклонник.

Мужчина будто почувствовал их взгляды, медленно повернул голову. На мгновение Алексей встретился с ним глазами. Взгляд у незнакомца был тяжёлый, оценивающий, подозрительный. Совсем не такой, каким смотрят на предмет своего обожания. А потом свет в зале погас окончательно, оркестр заиграл громче, и фигура у ложи в одно мгновение растворилась в полумраке театра.

Глава тринадцатая. Возвращение из театра

Театр выплёскивал публику на улицу медленно, словно не желая отпускать людей обратно в их холодные комнаты, коммунальные кухни и вечные очереди. Под аркой служебного входа курили актёры, возле фонарей стояли возбуждённые студенты, споря о постановке, по Невскому медленно двигались автомобили, редкие и потому всё ещё казавшиеся почти роскошью, а из открытых дверей ресторанов доносились музыка, смех и звон посуды. Сырым мартовским воздухом тянуло от каналов. Мостовая блестела после недавнего дождя.

Лидия осталась в театре, после поклона её окружили какие-то знакомые, актёры, шумные молодые люди в длинных шарфах и женщины с ярко накрашенными губами.

Алексей и Лиза вышли вдвоём. Несколько минут они шли молча, наслаждаясь городом после оглушающих оваций в финале пьесы.