Цифровой меридиан

— Простите, вы Екатерина Андреевна? — раздался рядом мягкий, певучий голос.

Я обернулась. Передо мной стояла молодая женщина примерно моего возраста. Светло-каштановые волосы были уложены волнами, обрамляя лицо с тонкими, почти акварельными чертами. Голубые глаза смотрели приветливо и чуть-чуть изучающе. Элегантные очки в тонкой золотой оправе сидели на носу так органично, словно были частью лица. Одета она была безупречно: блузка цвета слоновой кости, твидовый жакет, плиссированная юбка и туфли-лодочки, в которых она, казалось, не испытывала ни малейшего неудобства, хотя стояла на каблуках уже, наверное, полчаса.

— Да, это я, — кивнула я, чувствуя лёгкое замешательство. — А вы?..

— Анна Сергеевна Денисова, — она улыбнулась и протянула мне узкую ладонь с аккуратным маникюром. — Учительница английского. Я вас на линейке увидела и сразу поняла: новенькая. Стоите с таким лицом, будто решаете, куда бежать — в класс или обратно к метро.

Я невольно усмехнулась. Она угадала почти точно.

— Есть немного, — призналась я. — Первый рабочий день. Первое 1 сентября в жизни. Ощущение, что сейчас начнут спрашивать с меня домашнее задание, а я его не сделала.

Анна рассмеялась — мягко, негромко, но очень искренне.

— О, я вас понимаю. Я в прошлом году точно так же стояла. Это сейчас я такая вальяжная, — она поправила очки, — а год назад меня трясло так, что один семиклассник спросил, не замёрзла ли я. В сентябре. В плюс пятнадцать. Так что не переживайте, это нормально.

Она говорила легко, без менторского тона, и её голос действовал успокаивающе. Я почувствовала, как струна под диафрагмой чуть-чуть ослабла.

— Вы первый год работаете? — спросила Анна, разглядывая мой пиджак с одобрением. — Или перевелись откуда-то?

— Первый. С красным дипломом и нулевым стажем, — я криво усмехнулась. — География и биология.

— А я английский веду у пятых, седьмых и десятых. И ещё классное руководство у шестого «А». Так что я тут уже свой человек — второй год пошёл. Вообще-то я на пятом курсе сюда пришла практиканткой, да так и осталась. Школа затягивает, как болото, — она подмигнула. — В хорошем смысле.

— А у меня классного руководства нет, — сказала я. — Пока только география. Пятые, шестые, седьмые, восьмые и немножко девятые.

— Повезло, — вздохнула Анна. — Классное руководство — это отдельный вид спорта. Я в прошлом году думала, что поседею к Новому году. Но ничего, обошлось. Пока только две седых волосинки нашла.

Мы обе рассмеялись, и я впервые за утро почувствовала, что, кажется, смогу тут освоиться.

Где-то впереди заскрипел микрофон. Директор — Тамара Васильевна, сухопарая женщина с высокой причёской и безупречной осанкой — поднялась на крыльцо и начала традиционную приветственную речь. Я слушала вполуха: слова про «новые горизонты», «тягу к знаниям» и «надежду на молодых специалистов» лились плавным потоком, сливаясь с шумом дождя и детским гулом. Первоклассница с белыми бантами размером с пропеллеры закрутила головой, высматривая маму, и чуть не заехала своим букетом по лицу соседу. Мальчишки из пятого класса пихали друг друга локтями. Выпускники стояли с непроницаемыми лицами, явно считая минуты до конца церемонии.

Потом был первый звонок. Маленький первоклассник с испуганными глазами, которого подсадили на плечо здоровенному одиннадцатикласснику, отчаянно тряс колокольчиком, и этот звук разнёсся над двором, пронзительный и чистый. Я смотрела на них и вдруг поймала себя на мысли, что улыбаюсь. Вот оно. Началось. Моя первая линейка. Мой первый звонок в качестве учителя.

— Ну что, Екатерина Андреевна, — Анна тронула меня за локоть, — сейчас детей разведут по классам, а у нас педсовет. Это такая традиция: каждый год 1 сентября после линейки мы собираемся в учительской и час слушаем, как Тамара Васильевна ставит задачи на год. В прошлом году я уснула с открытыми глазами. В этом году, чую, научусь медитировать.

— Звучит обнадёживающе, — хмыкнула я.

— Пойдёмте, — Анна кивнула в сторону входа. — Займём места в задних рядах, там не так видно, если будете клевать носом.

Мы вошли в школу. В коридорах пахло всё той же краской и хлоркой, но теперь к ним примешивался запах мокрых курток, цветов и детской беготни. Классы с гомоном расходились по кабинетам, а мы, учителя, направились в учительскую. Это была большая комната с длинным столом, заставленным чашками, бумагами, журналами и вазочками с печеньем. Вдоль стен — шкафы с методической литературой, на окнах — разросшиеся фиалки в горшках. Я огляделась, ища свободное место.

И тут я его увидела.

Владислав Новиков сидел в углу, развалившись на стуле с таким видом, будто педсовет был его личной гостиной, а все остальные зашли на огонёк. Сегодня он был не в футболке с дурацкой надписью, а в светло-сером костюме, который неожиданно шёл к его зеленющим глазам. Волосы всё так же торчали в разные стороны — видимо, это была его фирменная причёска под названием «я только что от клавиатуры». Увидев меня, он расплылся в улыбке, которая не предвещала ничего хорошего, и демонстративно похлопал ладонью по соседнему стулу.

— Екатерина Андреевна! — окликнул он через всю учительскую. — Идите сюда, я для вас место занял.

Я замерла. Анна рядом со мной слегка напряглась и покосилась на меня.

— Вы знакомы? — спросила она вполголоса.

— К сожалению, да, — пробормотала я.

— Тогда я вам не завидую, — Анна чуть заметно усмехнулась, но без ехидства, скорее сочувственно. — Он обычно тихий, но, видимо, вы ему чем-то приглянулись. Ну, удачи, — и она скользнула в другой конец стола, оставив меня один на один с неизбежностью.

Делать было нечего — проигнорировать его при всём коллективе означало бы выставить себя капризной девчонкой, а я была здесь на испытательном сроке, между прочим. Я поджала губы и направилась к нему через всю учительскую, чувствуя, как несколько пар глаз провожают меня с любопытством.

— Доброе утро, Владислав Николаевич, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал нейтрально, и села на предложенный стул с максимально прямой спиной.

— Доброе, доброе, — он откинулся на спинку и скрестил руки. — Отлично выглядите. Синий вам идёт. Почти как синий экран смерти, только приятнее.

— А вы, я смотрю, обновили гардероб, — я покосилась на него. — Футболку с шуткой из двухтысячных наконец отправили в стирку? Поздравляю.

— О, вы запомнили мою футболку? — он притворно округлил глаза. — Польщён. Значит, первое впечатление было ярким.

— Как пожар, — согласилась я. — Хочется поскорее забыть.

Он хмыкнул и ничего не ответил, но я заметила, как в зелёных глазах мелькнул всё тот же чёртик.

Педсовет начался. Тамара Васильевна говорила о планах на год, о грядущих проверках, о том, что школа переходит на новую электронную платформу, и что все учителя должны освоить её до конца сентября. Я слушала и пыталась запоминать. Новиков сидел рядом и, к моему удивлению, молчал. Даже не пытался комментировать, не отпускал свои дурацкие шуточки — просто слушал, иногда что-то помечая в телефоне. Параллельно я заметила ещё одну деталь: классных руководителей, сидевших отдельной кучкой, Тамара Васильевна попросила задержаться после педсовета. Мы с Новиковым переглянулись — и я вдруг поняла, что мы оба единственные, кого это не касается.

— Слышали? — шепнул он, наклонившись чуть ближе. — Мы с вами в элитном клубе. Свободные художники без классного руководства. Можете считать это профессиональной удачей.

— Могу, — так же шёпотом ответила я. — И считаю.

Он хмыкнул и больше ничего не сказал до конца совещания. Когда Тамара Васильевна закрыла педсовет, все задвигали стульями, зашумели, потянулись к выходу. Я тоже встала и направилась к двери. Анна поймала меня в коридоре.

— Ну как? Живая? — спросила она, вглядываясь в моё лицо.

— Вполне, — удивилась я. — На удивление спокойно.

— Вот и славно, — она улыбнулась. — Мне пора к своему шестому «А» — у них сегодня классный час, и если я опоздаю, они разнесут кабинет. А вам — удачи. И если что, мой кабинет сорок четвёртый. Забегайте на перемене, у меня есть чай и шоколадные конфеты. Учительницам географии нужна подпитка.

Она махнула рукой и, цокая каблучками, скрылась за поворотом. Я осталась стоять в опустевшем коридоре. Первый урок у меня был во вторник — 2 сентября. Сегодня только классные часы, знакомство с классами и оргвопросы. Значит, у меня есть ещё три дня, чтобы доработать конспекты, развесить последние карты и подготовиться.

Я направилась к своему кабинету. Проходя мимо тридцать седьмого, я услышала, как за дверью играет музыка — что-то электронное, ритмичное. Новиков уже оккупировал свою территорию. Я ускорила шаг и нырнула в спасительную тишину географии.

В кабинете было по-прежнему уютно. На стенах висели карты — физическая карта мира, карта России, карта полушарий. На подоконнике я поставила горшок с хлорофитумом — самым неприхотливым цветком, который только смогла найти. Глобус стоял на столе, всё такой же блестящий и величественный. Я погладила его по деревянной подставке.

— Ну что, дружок, — сказала я ему негромко. — Первый день почти закончен. Осталось пережить ещё сто семьдесят учебных.

Глобус молчал. Но, кажется, одобрял.

Я села за стол, раскрыла папку и начала перебирать листы. Конспект по тектонике для 7-го класса был исписан моим аккуратным почерком, с пометками на полях и маленькими рисуночками — я всегда так делала, потому что визуализация помогала мне самой структурировать материал. Может, стоит добавить презентацию? Я вздохнула и отложила листы в сторону. Подумаю об этом завтра.

Дверь открылась без стука.

Я дёрнулась и подняла голову. На пороге стоял Владислав Новиков собственной персоной — небрежно прислонившись плечом к косяку, с кружкой кофе в одной руке и смартфоном в другой. На губах играла всё та же фирменная усмешка, которую я уже начинала узнавать и заранее ненавидеть.

— Стучаться так и не научились? — спросила я, откладывая ручку. — Кажется, в августе мы это уже обсуждали.

— Каюсь, — он поднял кружку в примирительном жесте. — Исправлюсь. Но у меня к вам деловое предложение, Екатерина Андреевна. Слышали про новую платформу? Ту самую, которую директор сегодня обсуждала?

— Слышала, — насторожилась я.

— Ну так вот, — он прошёл в кабинет без приглашения и уселся на край ближайшей парты, поставив кружку рядом. — Я, как учитель информатики, назначен ответственным за внедрение. В нагрузку к основной ставке, естественно. И я подумал: раз уж мы соседи, а вы человек новый и, подозреваю, не до конца освоившийся с интерфейсами, — могу предложить вам помощь. Индивидуальный мастер-класс. Чтобы вы не утонули в этой системе до начала четверти.

Я поджала губы. С одной стороны, предложение звучало разумно. С другой — тон, каким оно было сделано, подразумевал, что я без него не справлюсь. А это было обидно.

— Спасибо, — сказала я сдержанно. — Я разберусь сама. У меня красный диплом, а не справка из каменного века.

— Охотно верю, — он кивнул с таким лицом, будто на самом деле не верил ни на грамм. — Но платформа специфическая. Там даже опытные учителя путаются в разделах. Я просто предлагаю сэкономить вам время и нервные клетки. Бесплатно. Из чистого альтруизма.

— Из альтруизма? — я приподняла бровь. — От вас? В августе вы меня назвали лаборанткой и высмеяли глобус, а теперь внезапно предлагаете помощь. В чём подвох?

— Никакого подвоха, — он развёл руками. — Просто коллегиальная поддержка. Ну, и, возможно, мне интересно посмотреть, как вы будете злиться на интерфейс. У вас очень выразительное лицо, когда вы злитесь.

Я открыла рот, чтобы ответить колкостью, но не успела — его взгляд упал на мой стол. Точнее, на листы конспекта, которые я оставила раскрытыми.

— А это что? — он оживился и, прежде чем я успела среагировать, протянул руку и подхватил верхний лист.

— Положите на место, — потребовала я, вставая.

Но он уже читал. Его зелёные глаза бегали по строчкам, и на лице медленно проступало выражение, которое я могла бы назвать «археолог обнаружил ископаемое».

— «Учащиеся перечерчивают схему в тетрадь с доски», — прочитал он вслух с выражением. — «Учитель показывает на карте границы литосферных плит». Екатерина Андреевна, можно вопрос? Вы вообще слышали про интерактивные доски? Про презентации? Про то, что на дворе двадцать первый век, а не съезд учителей-новаторов тысяча девятьсот семьдесят третьего года?

Я выхватила лист у него из рук и прижала к груди.

— Это классическая методика, — отчеканила я. — Она работает десятилетиями. Дети перерисовывают схему — они запоминают. Дети смотрят на карту — они видят масштаб. Или вы считаете, что клиповое мышление и мелькание слайдов полезнее?

— Я считаю, — он шагнул ко мне, сокращая дистанцию до неприличной, — что ваша методика слегка устарела. Мне даже интересно, что за методист тебя учил писать такой конспект? Вы читали ФГОС2[2], Екатерина Андреевна? Или вы пропустили моменты о цифровизации образования?

«Ты». Он перешёл на «ты». Вот так, запросто, между делом, пока читал мой конспект. Это было даже не хамство — это было что-то хуже. Панибратство. Снисходительное такое, хозяйское, будто я ему не коллега, а младшая сестра, которая опять натворила глупостей.

— На «ты» мы не переходили, — проговорила я ледяным тоном, который должен был заморозить его на месте. — И да, я читала ФГОС. Но я также читала Выготского, Ушинского и Сухомлинского.3[3] Вам расшифровать, кто это, или в вашем мире высоких технологий книги — это тоже пережиток?

Я ожидала новой колкости, очередной усмешки. Но вместо этого Новиков сделал ещё полшага вперёд и слегка наклонился — так, что его лицо оказалось непозволительно близко к моему. Я почувствовала запах кофе и того самого терпкого одеколона, который запомнила ещё с августа. А потом он заговорил — тихо, почти шёпотом, прямо над моим ухом:

— У вас прямо не характер, а тектонический разлом, — произнёс он, и от его низкого голоса у меня почему-то побежали мурашки по шее. — Ладно, Екатерина Андреевна, вернёмся на «вы». Но только потому, что вы попросили. А по поводу Ушинского — я его читал. В изложении. На третьем курсе. И я вовсе не враг вашему подходу, просто...

Он вдруг замолчал и посмотрел на меня как-то иначе — без насмешки, с любопытством.

— Просто вы странная, Екатерина Андреевна, — закончил он тише, почти задумчиво. — Приходите в школу в двадцать первом веке, тащите советские учебники, крутите глобус, как заклинание вызываете духов великих географов... и при этом у вас волосы фиолетовые. Несочетаемое сочетание. Мне это интересно.

Я отступила на шаг и упёрлась спиной в край стола. Сердце колотилось где-то в горле — от злости или от того, что он стоял слишком близко, я бы не смогла сказать точно.

— Мои волосы, мой глобус, мои учебники и мои методики — это всё не ваше дело, Владислав Николаевич, — отчеканила я. — Если у вас всё, то попрошу покинуть кабинет. У меня ещё календарно-тематическое планирование.

Он выпрямился, отступил на шаг, и на лице его снова появилась та самая усмешка — но теперь в ней сквозило что-то другое. Не снисхождение — скорее азарт. Как у игрока, который нашёл достойного противника.

— Как скажете, — он подхватил свою кружку со стола и направился к двери. — Но предложение насчёт платформы остаётся в силе. Если что — я за стенкой. В прямом смысле. И, Екатерина Андреевна...

Он обернулся на пороге и окинул меня долгим взглядом — уже без улыбки, но с тем самым изучающим прищуром, от которого мне хотелось то ли запустить в него глобусом, то ли проверить, не прилипла ли к пиджаку нитка.

— Знаете, Екатерина Андреевна, — произнёс он задумчиво, — а вы мне определённо нравитесь. Как экспонат. Живое ископаемое педагогической науки. Буду заходить — изучать.

И вышел, не дожидаясь ответа. Дверь закрылась, а я осталась стоять посреди кабинета, сжимая в руках злосчастный конспект, и чувствовала, как горят щёки, а в груди закипает бессильная ярость.

«Экспонат». «Живое ископаемое». Этот человек умудрялся вывести меня из себя за две минуты. За две минуты! Я швырнула конспект на стол и сжала кулаки. И главное — он ведь был прав в одном: мой конспект действительно был старомодным. Я сама это знала. Но я готовилась к урокам по советским учебникам не потому, что не умела пользоваться интернетом. А потому, что эти учебники писали люди, которые любили свой предмет. Которые не втискивали живой материал в рамки ФГОСовских компетенций и универсальных учебных действий. Которые думали о детях, а не об отчётах.

Но объяснять это Новикову я не собиралась. Пусть считает меня динозавром. Пусть смеётся сколько влезет. Пусть заходит — «изучать». Я ему устрою экскурсию. Такую, что больше не захочет.

Я села обратно за стол и попыталась успокоиться. Взяла ручку. Положила ручку. Подвинула к себе конспект. Отодвинула конспект. В голове крутилось его последнее слово: «экспонат». Нет, каков наглец! Сначала лаборантка, потом «девочка», теперь экспонат. Кажется, у него была цель перебрать все возможные способы меня унизить — и он планомерно шёл по списку.

Из-за стены донёсся всё тот же ритмичный электронный бит, и вдруг я услышала, как он опять мурлычет — в этот раз что-то другое, неузнаваемое. Мелодию я не опознала, но голос был тот же — низкий, с лёгкой хрипотцой, который только что называл меня ископаемым.

Я стиснула зубы. Наглый, бестактный, язвительный тип. И пусть у него глаза как малахит на срезе и смех как тёплый кофе — мне-то что? Мне всё равно.

Я открыла ноутбук и зашла в новую электронную платформу. Раз уж он считает, что я не справлюсь, — я справлюсь сама. Назло. Пусть подавится своим альтруизмом.

Платформа встретила меня сложным интерфейсом и путаницей вкладок. Через полчаса я всё ещё не могла разобраться, как загрузить календарно-тематический план. Через час я тихо ненавидела всех программистов мира. Через полтора часа я посмотрела на стену — тонкую стену между нашими кабинетами — и подумала, что, возможно, проклятый информатик был не так уж неправ со своим предложением.

Но просить о помощи? Ну уж нет. Я скорее съем этот конспект по тектонике, чем переступлю порог тридцать седьмого кабинета со словами «Помогите мне, пожалуйста».

Глава 2. Зеленая трава

Владислав Николаевич Новиков

У меня был ритуал. Каждое утро, приходя в школу на полчаса раньше положенного, я первым делом включал компьютер, запускал кофе-машину и открывал программу видеонаблюдения. Не потому, что я параноик или тайный агент спецслужб — просто три года назад, когда в школе ставили камеры, подрядчики выполнили работу так, что половина устройств показывала вместо коридоров живописные кирпичные стены крупным планом. Я тогда был молодым специалистом, которому директор всучила техподдержку «по дружбе», и за неделю перебрал всю систему с нуля. С тех пор доступ к камерам остался у меня на компьютере — то ли по привычке, то ли по молчаливому уговору с администрацией. В основном я проверял, не висит ли где-нибудь провод, не мигает ли индикатор перегрузки, и не забыл ли кто-нибудь закрыть окно в спортзале. Скука смертная.

Но этим утром скучно не было.

Второго сентября школа ещё пустовала — до начала уроков оставалось два дня, но учителя уже копошились в кабинетах, готовили классы, развешивали плакаты и делали вид, что к началу учебного года всё идеально готово. Я сидел за своим столом, прихлёбывал кофе и лениво скроллил картинку с камер. Коридор первого этажа — пусто. Столовая — пусто, только тётя Зина протирает подоконники с видом полководца, инспектирующего войска. Спортзал — кто-то из физруков пинает мяч. Лестница — пусто.

И тут я переключил на камеру третьего этажа, правое крыло.

По коридору шла Екатерина Андреевна Власова.

Она держала спину неестественно прямо, как человек, который то ли занимался балетом, то ли постоянно ждёт удара. В одной руке — стопка книг, прижатая к груди, как щит, в другой — здоровенный тубус с картами. Волосы снова распущены, тёмные, тяжёлые, и даже сквозь зернистую картинку камеры я заметил, как при повороте головы в них что-то неуловимо меняется — будто свет преломляется иначе. Сиреневый отлив. Да, точно.

Она остановилась перед дверью своего кабинета, попыталась нашарить ключ одной рукой, не выпуская тубуса, и у неё это ожидаемо не получилось. Тубус поехал вниз, книги накренились. Я отставил кофе и с интересом подался вперёд. Она выругалась — я не слышал слов сквозь стену, но по движению губ прочитал что-то весьма экспрессивное, — перехватила тубус коленом, уронила ключи, подняла их, снова чуть не выронила книги и наконец скрылась за дверью. Я хмыкнул и откинулся на спинку стула.

Занятно. Очень занятно.

С того самого августовского дня, когда я вломился в тридцать шестой кабинет в поисках проектора и обнаружил там не старушку в очках, а эту взъерошенную девицу с глобусом и боевым настроем, я не мог избавиться от чувства, что предстоящий учебный год перестанет быть томным. Она была… другой. Я проработал в этой школе пять лет и повидал всякое: унылых практикантов, которые шарахались от детей и мечтали только о том, чтобы отсидеть часы и сбежать; самоуверенных выпускников педвузов, которые через месяц ломались под нагрузкой и писали заявление по собственному; опытных педагогов старой закалки, которые могли усмирить класс одним взглядом. Но эта — она сочетала в себе все три категории одновременно и при этом не попадала ни в одну. У неё был взгляд человека, который точно знает, зачем пришёл, и при этом она краснела от злости, как старшеклассница, которой поставили несправедливую оценку.

«Красный диплом», — сказала она тогда. Я тогда чуть не расхохотался. Красный диплом! В школе! Милая моя, твой красный диплом не стоит ничего, когда перед тобой тридцать восьмиклассников, которые только что узнали, что такое гормоны, и теперь пробуют их в действии на всех окружающих. Но говорить этого я не стал — зачем лишать человека иллюзий? Пусть побудет в счастливом неведении хотя бы до первого урока.

Хотя, если честно, дело было не только в дипломе.

После того как я вышел из её кабинета в августе, я поймал себя на странном: я думал о ней. Не специально — просто возвращался мыслями к этой сцене, прокручивал в голове её слова, её интонации, то, как она смотрела на меня — с вызовом и страхом одновременно. Она явно меня боялась, но не так, как боятся хулигана или хама. Она боялась, что я окажусь прав. Что её методы действительно устарели. Что её советские учебники — это просто пыльные артефакты, а не кладезь мудрости. И это было… любопытно. Потому что обычно люди, с которыми я сталкивался, либо принимали мою точку зрения сразу, либо отвергали её с порога, не вникая. А она — она засомневалась. Я видел это по её глазам.

И, конечно, волосы. Это было уже личное, почти эстетическое наблюдение. Учительницы географии не обязаны быть красивыми — это не профессиональный навык, — но когда они красивы, это как-то… сбивает с толку. Отвлекает. Я, например, до сих пор не мог вспомнить, что именно я говорил ей про гугл-карты, но отлично помнил, как в солнечном луче её волосы из чёрных стали почти фиолетовыми.

Я встряхнул головой и перевёл взгляд на монитор с камерой. Она уже была в кабинете — двигалась между партами, что-то поправляла, наклонялась, снова выпрямлялась. Я поймал себя на том, что смотрю, как она поправляет штору, и тут же одёрнул себя. Новиков, ты совсем с катушек слетел? Она тебя отчитала за «ты», и ты теперь пялишься на неё через камеру, как сталкер из дешёвого триллера? Прекрати.

Я выключил камеру. Допил кофе. Открыл почту.

Через пять минут я снова включил камеру.

Она стояла у доски и что-то писала мелом. Судя по движению руки, рисовала контурную карту. От руки. Без проектора. Без интерактивной доски, которая висела у неё в кабинете и которую она, судя по всему, игнорировала напрочь. Я почти физически почувствовал, как во мне закипает профессиональное возмущение пополам с иронией. Она что, всерьёз собирается весь год рисовать мелом? В двадцать первом веке? В школе, где в каждом кабинете стоит мультимедийное оборудование, на которое спустили бюджет всего района?

Я фыркнул и наконец заставил себя выключить программу наблюдения. В конце концов, каждый сходит с ума по-своему. Если она хочет быть динозавром — пусть будет. Моё дело — серверы, платформа и девятиклассники, которые до сих пор не могут отличить «Пуск» от «Поиска».