Цифровой меридиан

Алия Тер

Цифровой меридиан

Плейлист

У природы нет плохой погоды - Алиса Фрейндлих

Трава у дома - Земляне

Листья жёлтые - Анне Вески

До чего дошёл прогресс — из к/ф «Приключения Электроника» (исп. Евгений Чеповецкий)

Луч солнца золотого. Серенада Трубадура (из м/ф «Бременские музыканты») - Муслим Магомаев.

Ночь - Андрей Губин (автор рекомендует кавер Nancy & Sidorov – Ночь)

Баллада о Любви - Владимир Высоцкий

Катюша - Анна Герман

10-й наш десантный батальон - Нина Ургант

День Победы - Лев Лещенко

Хотят ли русские войны - Марк Бернес

От героев былых времён - Владимир Златоустовский

Снова – dotla.

Пролог. Начало маршрута

Екатерина Андреевна Власова

Август в этом году словно забыл о том, что ему положено быть мягким преддверием осени. Он обрушился на город бетонной жарой, от которой плавился асфальт во дворах, а листья на тополях вдоль школьного забора висели безвольными серыми тряпками — ни единого дуновения, ни единого намёка на скорый сентябрьский холодок. Солнце стояло высоко и злое, белое от натуги, и даже воробьи, обычно галдящие в пыли, попрятались в тень водосточных труб. В такую погоду нормальные люди сидят по домам, пьют ледяной квас и проклинают коммунальные службы, забывшие включить полив улиц. Но я нормальным человеком себя не считала — по крайней мере, с того момента, как получила диплом.

До первой в моей жизни школьной линейки оставалось двенадцать дней, и я твёрдо решила: въеду в свой кабинет заранее. Мне требовалось время, чтобы обжить пространство, расставить книги по полкам, развесить карты, протереть пыль с подоконников и, что гораздо важнее, унять ту дрожь в коленях, которая начиналась всякий раз, когда я представляла себе триста пар глаз, устремлённых на меня с безмолвным вопросом: «Ну и чему ты нас научишь, географичка?» Триста учеников — я подсчитала по списочному составу, любезно сброшенному завучем на электронную почту, — и цифра эта казалась мне такой же невообразимой, как расстояние от Земли до Луны в километрах. Триста! У меня в университетской группе было двадцать три человека, и когда на семинаре по методике обучения приходилось отвечать перед двадцатью тремя парами глаз, у меня всё равно предательски потели ладони. А тут триста.

Впрочем, я старалась гнать панику прочь. Я шла по раскалённому тротуару к школьным воротам, сжимая в одной руке лямку тяжёлого рюкзака, а в другой — пакет с книгами, и повторяла про себя мантру, которой научил меня отец: «Глаза боятся, а руки делают». Мантра работала плохо, но хотя бы давала ритм шагам. Рюкзак больно врезался в плечо: там лежал красный диплом педагогического университета по специальности «Педагогическое образование» с двумя профилями — география и биология, — бутерброд с колбасой, термос с остывшим чаем и старая карта полушарий, которую я тащила из дома, потому что в школьном кабинете, по слухам, висело нечто выцветшее и ещё советское, но не то чтобы хорошее. А ещё в рюкзаке, завёрнутый в мягкую фланель, покоился отцовский глобус — тяжёлый, блестящий, с уже несуществующими границами и трогательной надписью «Сделано в СССР» на деревянной подставке.

Глобус был моим талисманом. Отец вручил его мне четыре года назад, когда я, захлёбываясь от волнения, призналась, что всё-таки выбрала педагогический, а не медицинский, как мечтала мама. Мама тогда поджала губы и сказала: «Учителя нынче за копейки пашут, а ты ещё и географию выбрала — кому она вообще нужна, если есть навигаторы?» Но отец только рассмеялся, подмигнул и вытащил откуда-то с антресолей этот самый глобус. «Держи, Катюша, — сказал он. — Мир большой, но начинается он с точки на карте. Пусть твоя точка будет счастливой». Я ещё с детства, едва доставая до письменного стола, часами водила пальцем по атласу, выискивая незнакомые названия. Потом, в старших классах, увлеклась биологией — строением клетки, спиралями ДНК, удивительным совершенством живых организмов — и даже подумывала стать врачом, но где-то на третьем курсе университета, на паре по молекулярной биологии, вдруг поймала себя на том, что вместо схемы репликации ДНК рисую на полях контурную карту Евразии. И поняла: никакая цепь нуклеотидов не будет для меня прекраснее, чем изгибы береговой линии, горные хребты и синие прожилки рек, разбегающиеся по бумаге. География победила. Биология осталась вторым профилем — на всякий случай, чтобы мама не слишком расстраивалась, — но моё сердце безраздельно принадлежало картам, глобусам и запаху старой бумаги из учебников, которые я собирала по букинистическим магазинам.

Школа встретила меня запахом краски и хлорки — этим ни с чем не сравнимым августовским амбре, знакомым каждому, кто хоть раз переступал порог учебного заведения в последние недели лета. Ремонт уже закончился, но въедливый химический дух ещё витал в коридорах, смешиваясь с пылью, поднятой сквозняками. Я потянула на себя тяжёлую входную дверь и вошла в вестибюль, где царил прохладный полумрак. Глаза не сразу привыкли после ослепительной белизны улицы, и первое, что я увидела, — это тётя Зина, школьная уборщица, монументальная женщина с крашеными в рыжий цвет волосами и вечной шваброй в мозолистых руках. Тётя Зина гоняла по линолеуму серые разводы воды, и швабра ритмично шуршала: вжих-вжих, вжих-вжих.

— Ой, новенькая, что ли? — обрадовалась тётя Зина, прекращая своё занятие и опираясь на швабру, как на церемониальный посох. — А я гляжу — девица незнакомая. Ты чья будешь? Практикантка?

— Учительница географии, — ответила я, стараясь, чтобы голос звучал уверенно. — Власова Екатерина Андреевна. Мне бы ключи от триста двадцать седьмого кабинета. И ещё, наверное, от учительской, но это уже как положено…

— Географии! — всплеснула руками тётя Зина, и на её широком лице расплылась улыбка. — Надо же, какая молоденькая! А я уж думала, нам совсем старушку пришлют, как в прошлом году, которая всё с линейкой ходила и на глобус щурилась. Ну, давай знакомиться. Меня Зинаидой Павловной кличут, но ты зови просто тётя Зина. Ключи у завуча, но она будет только после обеда, а кабинет твой открыт — там недавно стены красили, так что проветривать надо. Иди, иди, третий этаж, правое крыло. Там увидишь — табличка уже висит. Я сама вешала, смотри, ровненько ли вышло.

Табличка висела идеально ровно. Я поднялась по лестнице на третий этаж, чувствуя, как с каждым шагом сердце колотится всё сильнее, и остановилась перед дверью с лаконичной надписью: «Кабинет географии № 36. Заведующая — Власова Е. А.». Заведующая. Я — заведующая. У меня будет свой собственный кабинет, свой глобус, свои карты, свой мел, который я буду ломать о доску, как самая настоящая, взаправдашняя училка. От этой мысли мне хотелось одновременно смеяться и плакать, но я взяла себя в руки, толкнула дверь и вошла.

Внутри было душно и сумрачно. Окна, выходящие на восток, задёрнуты плотными шторами, сквозь которые солнце пробивалось лишь тонкими золотыми лезвиями. Пахло свежей краской, немного — старой бумагой, немного — мелом, и ещё чем-то неуловимым, что я про себя назвала «запахом знаний». Парты — новенькие, с пластиковыми столешницами под светлое дерево — сдвинуты в угол, стулья составлены друг на друга. Доска, огромная, трёхстворчатая, висела на стене девственно чистая, без единого штриха, и ждала моего первого мелового росчерка. Шкафы у стены пустовали, только на одной полке сиротливо лежал рулон ватмана, забытый предыдущим хозяином.

Я сгрузила свою ношу на учительский стол — массивный, дубовый, с бронзовыми ручками, явно ровесник моего отцовского глобуса, — и первым делом достала этот самый глобус. Бережно, словно младенца, освободила его от фланелевой пелёнки и водрузила в центр стола. Шар тускло блеснул в полумраке, и я на мгновение замерла, любуясь: океаны — выцветшие голубые, материки — охристые и зелёные, сетка параллелей и меридианов, тонкая, как паутина. Я слегка подтолкнула глобус пальцем, и мир послушно завращался вокруг своей оси — Северное полушарие, Южное, Атлантический океан, Тихий океан, знакомые с детства очертания континентов. Всё было на своих местах. Всё было правильно.

— Ну здравствуй, — прошептала я, сама не зная, к кому обращаюсь — к глобусу, к кабинету или к самой себе. — Вот мы и на месте.

Где-то в глубине школы хлопнула дверь, эхо прокатилось по пустым коридорам и замерло. Тишина стояла такая глубокая, что было слышно, как на улице, далеко внизу, шуршит поливальная машина. Я отошла на шаг от стола, оглядела свои владения и улыбнулась — робко, но счастливо. Вот оно. Начало. Точка на карте. Пусть даже весь остальной мир считает, что география умерла и похоронена под грудой спутниковых снимков, — для меня она была живой. И я докажу это каждому из трёхсот моих будущих учеников. Докажу завучу. Докажу маме.

Мысли о предстоящих подвигах были прерваны самым бесцеремонным образом. Дверь кабинета, которую я, как мне казалось, плотно прикрыла, вдруг распахнулась с таким грохотом, будто в неё вломился отряд спецназа. Ручка ударилась о стену, со шкафа что-то подпрыгнуло и чуть не упало, а я вздрогнула так, что едва не опрокинула глобус. На пороге стоял мужчина.

Высокий — это я отметила сразу, потому что даже в своих кедах привыкла смотреть на большинство людей сверху вниз, а тут пришлось чуть задрать голову. Он был в светлой футболке с надписью «Нет интернета — иди работай», которая сидела на нём не то чтобы небрежно, но как-то вызывающе свободно, и в синих джинсах. Каштановые волосы торчали в разные стороны, словно он только что сражался с ураганом, а может, просто забыл причесаться. Глаза у него были ярко-зелёные — такого насыщенного оттенка, какой бывает у молодой травы в мае или у малахита на срезе. Глаза смотрели прямо на меня, и в них плясали чёртики — те самые, которые обещают, что сейчас что-то будет, и это «что-то» вряд ли окажется приятным.

Я успела заметить ещё одну деталь: на левом запястье у него болтался плетёный кожаный браслет с крошечной металлической пластинкой, на которой что-то было выгравировано. В следующий миг мужчина открыл рот, и всё внимание переключилось на его слова.

— О! — произнёс он, обводя взглядом мой сарафан в мелкий цветочек, растрёпанный пучок тёмных волос, кеды на плоской подошве и глобус в руках. — Я думал, тут учительница новая. А это, видимо, лаборантка? Мне нужен человек, который в курсе, куда дели проектор из двадцать пятого. Ты не в курсе, девочка?

«Девочка». Слово щёлкнуло в сознании, как взведённый курок. Мне двадцать три, у меня красный диплом, я прочитала всего Гумбольдта1[1] и могу с закрытыми глазами нарисовать физическую карту Евразии от Атлантики до Берингова пролива. А для этого типа я — «девочка». Я выпрямилась во весь свой рост — метр семьдесят два сантиметра, если не сутулиться, — и отчеканила ледяным тоном, которому позавидовала бы даже классная руководительница одиннадцатого «Б», умевшая усмирять хулиганов одним взглядом:

— Во-первых, я и есть учительница новая. География. Во-вторых, где проектор — понятия не имею. Я здесь впервые и, честно говоря, даже не знаю, как пройти в столовую, не говоря уже о проекторах. А в-третьих, дверь обычно открывают стуком, а не ударом ноги. Или у вас в компьютерном классе другие нормы вежливости?

Мужчина и бровью не повёл. Он прислонился плечом к дверному косяку, скрестил руки на груди и окинул меня долгим, оценивающим взглядом — от растрёпанных волос до кед с разноцветными шнурками. Усмешка, игравшая на его губах, стала чуть шире, и в ней явственно читалось нечто среднее между иронией и любопытством.

— Учительница, значит. Географии, — произнёс он с расстановкой, словно пробуя слова на вкус. — И давно вы учительница? Просто выглядите так, будто сами только вчера сдали ЕГЭ. Год выпуска не подскажете?

Удар ниже пояса — год выпуска. Я стиснула зубы. Я слишком хорошо знала этот снисходительный тон, с которым опытные педагоги встречают молодых специалистов: «Ой, диплом-то свеженький, а опыт где?» Я видела его на лицах методистов во время студенческой практики, слышала в голосах некоторых школьных завучей, угадывала в прищуре собственной матери. Но слышать его сейчас, от этого нахального типа, который старше меня от силы лет на пять, было почти невыносимо.

— Две тысячи двадцать четвёртый, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Красный диплом. Специальность — «Педагогическое образование», профили «География и биология». Если нужно, могу показать вкладыш с оценками — у меня всё на «отлично», включая методику преподавания, так что, поверьте, я знаю, с какой стороны подходить к доске. А вам, простите, какой год выпуска интересен? Может, вам заодно показать трудовую книжку или медицинскую карту?

На мгновение в зелёных глазах что-то дрогнуло. Брови мужчины чуть приподнялись — то ли от удивления, то ли от неожиданного уважения. Но он быстро оправился и снова скорчил ту самую физиономию, которая, видимо, была его коронным выражением лица в общении с молодыми коллегами.

— Красный диплом? — переспросил он с деланым изумлением. — Ого. Ну тогда конечно. Только я одного не пойму: географы сейчас вообще существуют? Мне казалось, их заменили гугл-картами. Ну, и нейросетями — нажал кнопочку, и тебе любой климат сгенерируют. А вы, наверное, ещё и на доске мелом рисуете? И глобусы крутите? — Он кивнул на отцовский глобус, который всё так же безмятежно сиял на столе, и в голосе его прорезалась нотка снисхождения, почти неуловимая, но я уловила её мгновенно. — Слушайте, а у вас точно не советское высшее образование? Ну, или вы, может, из семьи потомственных педагогов? А то глобус у вас — явно ровесник Брежнева. Я не искусствовед, но подставка выглядит так, будто её ещё при Хрущёве полировали.

Это был контрольный выстрел, нанесённый с хирургической точностью. «Советское образование». «Ровесник Брежнева». И глобус — мой талисман, мой отцовский подарок, моя счастливая точка на карте — обозван древностью. Я почувствовала, как внутри закипает волна ярости, поднимаясь откуда-то из солнечного сплетения к горлу. Педагогический университет учил меня, что на хамство нужно отвечать сдержанно и конструктивно, но сейчас конструктивность отказывала. Хотелось сказать что-нибудь резкое, хлёсткое, такое, чтобы стереть с его лица эту невыносимую усмешку.

— У меня современное образование, — произнесла я, чеканя слова и чувствуя, как к щекам приливает жар. — А глобус — это классика. И если уж мы заговорили о возрасте, то, может быть, вам пора обновить гардероб? Футболки с шутками из двухтысячных сейчас уже не носят. Или в вашем мире высоких технологий мода тоже застряла где-то на уровне «ровесника Брежнева»?

Мужчина вдруг фыркнул. Не обиженно, нет — скорее удивлённо и, кажется, почти восхищённо. Он отлип от косяка, сделал шаг вперёд, и я невольно отметила, что двигается он легко, почти бесшумно, несмотря на свой рост и кажущуюся расслабленность. От него пахло кофе и каким-то терпким, пряным одеколоном — смесь, которая почему-то совершенно не вязалась с образом компьютерного зануды.

— Острый язычок, — констатировал он и, к моему изумлению, протянул мне руку — широкую ладонь с длинными пальцами пианиста. — Владислав Николаевич Новиков. Информатика и ИКТ. Обитаю в соседнем кабинете, номер тридцать семь. Будем соседями. Я, собственно, проектор искал, потому что его нигде нет, а мне надо презентацию для педсовета готовить. Но теперь я вижу, что проектор — не единственная интересная находка в этом крыле.

Его тон на последней фразе стал почти нейтральным, разве что лёгкая хрипотца выдавала скрытую иронию. Я опустила взгляд на его руку, зависшую в воздухе. Все правила вежливости кричали, что нужно пожать её и представиться в ответ, но что-то внутри сопротивлялось. Этот человек только что назвал меня «девочкой», высмеял мой возраст, мои методы, мой глобус и — косвенно — моего отца. Руку ему? Ну уж нет.

— Екатерина Андреевна Власова, — сказала я, не делая ответного жеста и глядя ему прямо в глаза. — И если мы соседи, то, пожалуйста, в следующий раз стучите. Стены здесь тонкие, но двери ещё тоньше. И по поводу проектора я, к сожалению, ничем помочь не могу — разве что предложить вам нарисовать презентацию мелом на доске. Говорят, старомодный метод, но действенный.

Я ожидала чего угодно: новой колкости, снисходительного смешка, может быть, наигранной обиды. Но Владислав Николаевич вдруг запрокинул голову и расхохотался — открыто, искренне, низким горловым смехом, который эхом прокатился по пустому кабинету и заставил меня на секунду забыть о том, что я злюсь. Смех у него был неожиданно приятный, совершенно не вяжущийся с образом наглого хама.

— А вы мне нравитесь, Екатерина Андреевна, — отсмеявшись, сказал он и убрал наконец свою не пожатую руку в карман джинсов. — Своенравная, красный диплом, советский глобус и чувство собственного достоинства размером с Эверест. Любопытное сочетание. В нашей школе такого ещё не было.

Он развернулся к выходу, но на пороге задержался — ровно в том месте, где солнечный свет из коридорного окна падал на него особенно ярко, очерчивая профиль с лёгкой горбинкой на носу, острые скулы и длинные, почти девчачьи ресницы, которые я в первую минуту не разглядела. Теперь я их увидела и, помимо воли, отметила, что они придают его лицу какое-то почти мальчишеское выражение. Он обернулся через плечо, и зелёные глаза вновь впились в меня — на этот раз без насмешки, но с внимательным, изучающим прищуром.

— А волосы у вас интересные, — сказал он вдруг совсем другим тоном — тише, задумчивее. — Сейчас просто чёрные, а когда свет падает — будто сиреневым отливают. Вот тут, — он неопределённо махнул рукой куда-то в район моего виска, — прямо фиолетовая прядь. Красиво. Неожиданно для учительницы географии. Обычно географички — это строгие тётеньки с пучками и в очках. А тут…

И вышел. Дверь за ним закрылась с тихим щелчком — на этот раз совершенно нормально, без грохота, словно в насмешку над моей претензией. Я осталась стоять посреди кабинета, чувствуя, как в висках стучит кровь, а щёки горят так, будто я только что пробежала стометровку. Что это сейчас было? Оскорбление? Комплимент? Смесь того и другого? И главное — почему он заметил мои волосы? И почему сказал «красиво»? И какого чёрта у него такие зелёные глаза, что я до сих пор вижу их перед собой, хотя он уже ушёл и, судя по шагам, скрылся в соседнем кабинете?

Я медленно опустилась на скрипучий учительский стул и потёрла виски ладонями. Сердце колотилось — то ли от злости, то ли от чего-то ещё, во что я не хотела сейчас углубляться. Власова, приказала я себе мысленно. Возьми себя в руки. Ты пришла сюда не затем, чтобы какой-то информатик с манерами программиста-миллионера выбивал тебя из колеи. У тебя календарно-тематическое планирование на год. У тебя двенадцать карт, которые нужно развесить по стенам. У тебя триста учеников. У тебя, в конце концов, миссия — доказать, что география жива, что бумажные карты важнее спутниковых снимков и что старый глобус может научить большему, чем все нейросети мира вместе взятые. Думай об этом. А не о том, что у Владислава Новикова смех как тёплый кофе, а ресницы — как у мультяшного принца.

Я протянула руку и медленно крутанула глобус. Шар послушно завращался, и мир снова понёсся перед глазами: синие океаны, зелёные низменности, коричневые горы. Всё на своих местах. Всё предсказуемо и понятно. Не то что некоторые соседи.

Из-за стены — тонкой, с возмутительной слышимостью, — вдруг донёсся звук включаемого компьютера и несколько тактов знакомой мелодии, которую кто-то мурлыкал себе под нос. Мужской голос, негромкий, но достаточно разборчивый, выводил:

— У природы нет плохой погоды, каждая погода — благодать…

Я замерла. Это была та самая песня из «Служебного романа» — старого советского фильма, который мы смотрели с родителями каждую осень. Тот самый Владислав Новиков, который только что высмеивал моё якобы «советское образование» и «ровесника Брежнева», сидит сейчас в своём двадцать шестом и напевает советскую песню. То есть сам-то он, выходит, тоже не такой уж продвинутый информатик без прошлого, каким хочет казаться. Это открытие почему-то вызвало у меня невольную усмешку. Я представила, как этот наглый тип с браслетом и растрёпанными волосами мурлычет «У природы нет плохой погоды», и гнев, бурливший внутри, начал понемногу оседать, уступая место чему-то похожему на любопытство.

— Ладно, — сказала я сама себе. — Один — ноль в его пользу. Но это только первый раунд.

Я встала, расправила плечи и, подхватив первую пачку учебников, принялась раскладывать их по полкам. Среди новеньких глянцевых пособий, пахнущих типографской краской, выделялись три старых книги в твёрдых обложках — ещё мамины, с пожелтевшими страницами и чудесными, вручную раскрашенными схемами. Я провела пальцем по корешку одного из них — «География материков. Учебник для 6 класса» 1972 года издания. Пусть этот сноб смеётся сколько угодно. Я покажу ему — и всем остальным — что география, как и хорошее вино, с годами становится только ценнее. А если для этого придётся весь год воевать с соседом за стенкой, что ж, я готова.

Из-за стены снова донёсся смешок — видимо, Владислав Николаевич нашёл то, что искал в своём компьютере, или просто подшучивал над кем-то в мессенджере. Я подошла к окну, отдёрнула штору и впустила в кабинет поток солнечного света. Августовское солнце, всё ещё жаркое, но уже чуть-чуть подёрнутое дымкой будущей осени, залило комнату. В его лучах пылинки заплясали в воздухе, а на стене заиграли блики от глобуса — маленькие радужные зайчики.

Двенадцать дней до линейки. Двенадцать дней до встречи с тремя сотнями учеников. Двенадцать дней до того, как моя новая жизнь начнётся по-настоящему. И где-то там, за тонкой стеной, уже поселился сосед, который обещает сделать эту жизнь гораздо более… занимательной.

Я улыбнулась — на этот раз не робко, а предвкушающее — и взялась за указку. Год обещал быть долгим. Очень, очень долгим. И, кажется, совсем не скучным.

Глава 1. Первый звонок

Екатерина Андреевна Власова

Дождь всё-таки пошёл. Не проливной, не ливень — петербургский дождь, мелкий, въедливый, почти туман, который не капает, а висит в воздухе серой водяной пылью. Августовская жара, измучившая город на прошлой неделе, отступила, словно сдалась под натиском календаря, и теперь небо над школьным двором было ровного свинцового цвета — ни просвета, ни намёка на солнце.

Я стояла на крыльце и смотрела на школьный двор, который гудел, как растревоженный улей. Триста учеников — плюс-минус те самые триста, что значились в списочном составе, — а с ними родители, бабушки с букетами наперевес, дедушки с фотоаппаратами, младшие братья и сёстры, которых притащили за компанию. Первоклассники жались к родителям, выставив перед собой гладиолусы, как пики. Старшеклассники держались особняком, лениво перебрасываясь шутками и демонстративно не глядя на малышню. Среднее звено — пятые-седьмые классы — носилось между рядами, и то тут, то там взвизгивали девчоночьи голоса.

Я глубоко вдохнула и поправила причёску. Сегодня я распустила волосы — впервые за долгое время. Обычно я собирала их в пучок или в хвост: так удобнее, так строже, так «по-учительски». Но вчера вечером, стоя перед зеркалом в своей квартире, я вдруг решила: первый день — это парад. Пусть будет красиво. Волосы тяжёлой волной лежали на плечах, тёмные, почти чёрные, и я знала, что при определённом освещении в них проступает тот самый баклажановый отлив, который в прологе заметил Владислав Новиков. Заметил — и имел наглость прокомментировать. Я тряхнула головой, отгоняя воспоминание, и одёрнула лацканы тёмно-синего пиджака. Пиджак был новый, купленный специально к 1 сентября в магазине на Невском, и сидел идеально. Под ним — белая блузка и юбка-солнце до колена. Я чувствовала себя почти уверенной.

Почти — потому что внутренний мандраж никуда не делся. Он поселился где-то под диафрагмой ещё вчера и теперь тихонько подрагивал, как натянутая струна. Я обвела взглядом толпу и увидела коллег, которые выстроились вдоль крыльца. Классные руководители уже собирали свои классы, размахивая табличками с буквами и цифрами. Кто-то смеялся, кто-то поправлял галстук, кто-то прижимал к груди планшетку с расписанием. Я никого из них ещё не знала — только директора и одного невыносимого информатика, — поэтому чувствовала себя немного отстранённой. Как новенькая в классе, только класс — вся школа.