Беспощадный. Ему тебя подарили

Почти двое суток без еды и воды.

Сначала я боялась, что воду отравят. А потом… потом просто из вредности решила: умру, но не приму от них ни куска. Ни капли.

Глупая голодовка, на которую всем было плевать. Ахметову — точно. А Графу… ему, честно говоря, я уже даже не знаю.

Но факт остаётся фактом. Теперь я сижу на холодном полу, в разгромленной комнате, в грязном платье с чужой кровью на подоле, и нюхаю еду с этого дурацкого подноса, как бездомная собака.

Запах проникает в нос, щекочет вкусовые рецепторы, и желудок сжимается снова. Только на этот раз не от боли, а от дикого желания проглотить всё. До последнего кусочка.

Я так сильно этого хочу и так сильно в этот момент себя ненавижу.

Это постыдно. Это самое настоящее предательство. Я предаю себя.

Предаю и, как оголтелая, ползу прямо на карачках к этому подносу.

Срываю крышку с тарелки и, не коснувшись приборов, начинаю запихивать в себя еду руками. Рис валится на пол и на поднос, я давлюсь им, давлюсь мясом, но продолжаю есть руками.

Есть и плакать.

А еда при этом кажется такой вкусной…

Мне в жизни не было так вкусно. Никогда. Я опустошаю тарелку за пару минут, чувствуя, как сводит скулы от беспрерывного жевания, и плюхаюсь на задницу.

Смотрю на пустую тарелку, вытираю рот тыльной стороной ладони и отползаю в сторону.

Внутри всё дрожит. До чего я вообще докатилась?

Как такое могло произойти?

Мысли кружат, путаются, а глаза начинают слипаться.

Мне всё-таки что-то подсыпали?

***

Просыпаюсь уже утром. На кровати. В другой комнате.

Вокруг ни души. Тишина и белоснежные стены. Здесь идеальная чистота и целая мебель. Упираюсь локтями в матрац. На мне всё то же платье — рваное, заляпанное кровью и грязью. Это немного отпускает. Меня они не трогали. Только перенесли.

Поворачиваю голову и вижу на кресле стопку вещей. Чистых, женских, видимо предоставленных с графского плеча лично мне.

Как мило… Нет!

Отталкиваюсь ладонями от кровати и поднимаюсь на ноги. Когда прохожу мимо вещей, подцепляю майку пальцами, а потом вижу бельё. Соблазн взять его становится непреодолимым…

Тайком оглядываюсь по сторонам, будто меня кто-то может видеть, и быстро сжимаю трусы в кулак. С ними же бегу в ванную.

Включаю душ и долго, очень долго стою под горячей водой, чтобы хоть немного смыть ужас прошедших дней и привести мысли в порядок. Получается плохо, но я стараюсь изо всех сил.

Вчера я пыталась убить Графа. Я на полном серьёзе намеревалась всадить стекло ему в шею. А он… он выбил у меня это стекло и даже не ударил. Это до сих пор не укладывается в моей голове. Просто какой-то необъяснимый диссонанс…

Отец всю жизнь нас лупил и всю жизнь внушал, что Граф — страшный, нет, ужасный и абсолютно беспощадный человек. Это, конечно, так, иначе он бы не взял меня себе в подарок, но всё слишком странно…

Я искренне его не понимаю и поэтому тревожусь лишь сильнее.

Когда мыслей становится чуть меньше, выключаю воду и, переступив бортик ванны, вытираюсь и заматываюсь в полотенце, не забыв надеть чистые трусы. От прикосновения свежего белья к чистой коже, как и с едой, испытываю кайф. Как оказывается, иногда нужно мало для счастья…

Когда выхожу из душа, сразу понимаю, что в комнате кто-то был. На тумбе стоит поднос с едой, а у двери висит платье.

Каша так сильно манит, что красную тряпку я игнорирую и вооружаюсь ложкой. Наевшись от пуза, всё-таки подхожу к вешалке и касаюсь ткани.

Платье короткое, явно очень дорогое. Без рукавов, но с закрытой шеей. Выглядит оно вызывающе.

Отвожу взгляд в сторону и рядом, на стуле, вижу конверт. Он тоже красный.

Подцепляю его пальцами, вскрываю и вижу три строчки размашистым почерком:

«В этом я хочу видеть тебя вечером.

Если проигнорируешь мою просьбу — брата не увидишь.

Выбор за тобой».

Выбор? А разве он у меня теперь есть?

7

Весь оставшийся день я как на иголках. Каждый шорох за дверью заставляет сердце сжиматься.

Я сижу на краю кровати уже второй час, не моргая, то и дело бросая взгляды на продолжающее висеть у двери платье. Оно кричит о легкодоступности своей обладательницы, и от понимания того, куда уходят мысли Графа с таким вот «подарком», внутренняя дрожь лишь нарастает.

Я изо всех сил стараюсь не думать об этом, чтобы не разрыдаться…

Не думать, потому что мне страшно. Так сильно страшно. И дело не только в платье. Дело в моём брате.

Как Артём оказался у Графа? Почему его вообще выпустили из дома? Отец всегда следил за безопасностью. Он у нас самый настоящий параноик. Мы последние лет восемь жили за высоким забором. По периметру камеры, охрана, посты, пропускная система…

Только рвов не хватало, ей-богу!

Такая крепость. Нет, замок. Где у тебя нет ни права выбора, ни права голоса. Только святая обязанность — молчать и не высовывать нос за территорию.

Но, судя по тому, что Артём тоже в городе, видимо, моя кража подкосила отца сильнее, чем я думала. Пока он искал предателей среди своих, что он делает с завидной частотой, — Артём успел улизнуть. Скорее всего, он пошёл на мои поиски. Дурачок!

Мы с ним всегда были близки. Родились в один день, с разницей в полчаса. Он старше и, конечно, всегда это подчёркивал. Как и то, что всегда меня защитит. Но в реальности защищать меня приходилось до этого дня только от отца. Артём добровольно брал на себя большую часть наших наказаний. А отца… отца это забавляло, потому что он никогда не считал Артёма сильным и смелым…

Хотя вряд ли отец вообще может сказать что-то хорошее про кого-то, кроме себя самого.

Он всегда был страхом моей жизни, а мама — её тенью. Сломленной отцом тенью, которую мы почти не видели. Она уже лет пять практически не выходит из комнаты и не хочет никого видеть.

Поэтому всю жизнь мы с Артёмом были против всех. У нас нет никого роднее друг друга. Нет и не будет.

Двое против всего мира.

Мы мечтали сбежать от отцовского гнёта. Мечтали устроить свою жизнь так, как сами этого хотим. Я — уехать в Питер, выучиться на дизайнера. Он — открыть свою мастерскую и тюнинговать машины.

Мы мечтали об этом сотни ночей подряд. Обсуждали захлёбывающимся шёпотом, чтобы кто-нибудь не услышал. Но вместо свободы снова оказались в плену. Теперь уже в настоящем…

В переживаниях за брата проходит день. За окном темнеет. За час до того, как за мной должны приехать, в дверь тихо стучат.

Я молчу, и стук повторяется.

— Входите, — шепчу, чувствуя напряжение в мышцах.

Дверь распахивается, и в спальню заходит горничная.

— Это для вас, Елена, — она проходит вглубь комнаты и ставит косметичку на тумбу.

— Спасибо, — отвечаю машинально.

Горничная кивает и тут же уходит, плотно закрывая за собой дверь.

Выдыхаю. Пару минут разглядываю доверху набитый косметикой кейс, но в итоге ни к чему из того, что есть внутри, не притрагиваюсь.

Я не буду краситься!

Я не буду краситься для него, хватит и платья. Этого безвкусного, шлюшьего платья!

Пусть видит меня такой, какая я есть. С красными глазами, с припухшими веками и без капли косметики. Пусть видит и знает, какой он на самом деле монстр.

Это глупо, наверное, надеяться на какое-то сочувствие от такого, как Граф, но я чувствую такую безнадёгу, что в глубине души начинаю верить в какое-то убогое чудо.

И тем не менее платье приходится надеть. Рисковать встречей с Артёмом из-за своих принципов я не намерена.

Пока красный шёлк скользит по телу, обжигая кожу подобно пламени, я стою напротив зеркала и смотрю на своё отражение.

Короткое. Оно слишком короткое. Я чувствую себя в нём голой, несмотря на то, что ткань прикрывает практически всё, кроме ног, визуально их удлиняя.

Изо всех сил оттягиваю подол вниз, но он всё равно ползёт вверх.

Гадство!

Покопавшись на кресле, в которое уложили кучу других вещей, нахожу длинный чёрный тренч. С моим ростом он доходит мне до пят, что не может не радовать. В него и кутаюсь, застёгиваясь на все пуговицы.

Когда за мной поднимается охранник, я уже стою у двери, а пальцы сжимают пояс тренча с такой силой, что костяшки белеют.

— Идёмте, — командует широкоплечий бугай, пропуская меня вперёд.

Я молча выхожу в коридор, спускаюсь по лестнице, балансируя на таких же огненно-красных шпильках, и сажусь в машину, дверь которой для меня любезно открывают.

Оказывается, мы едем в город, и я жадно смотрю в окно на проплывающие ландшафты. Я практически половину жизни прожила за высоким забором. То, что для девчонок моего возраста норма: тусовки, мальчики, ночные прогулки по городу, — для меня табу. Я видела эту сторону жизни лишь в кино или чужих сторис.

Это забавно, прилипнуть к окну, заворожённо наблюдая за мелькающими огнями ночного города, пока тебя везут к твоему похитителю.

Забавно ловить образы людей, которые просто куда-то идут по улице с кофе в руках, которые задорно смеются и просто живут. Живут и наслаждаются свободой, которой у меня нет.

В этих навалившихся на плечи размышлениях я даже не замечаю, как машина, в которой меня везут, паркуется у стеклянной высотки.

— Приехали, — комментирует водитель, и охранник почти сразу открывает мне дверь.

Меня сопровождают внутрь до самых дверей квартиры, а потом и дальше. В комнату. В комнату, где сидит мой брат.

Артём жив, но не здоров. У него синяки на лице, на шее, костяшки сбиты в кровь, а голова перевязана бинтами, и от этой картинки меня начинает тошнить.

Я не помню, как оказываюсь рядом с братом. Просто в один миг падаю на колени уже перед диваном, на котором сидит Артём, и обхватываю его лицо дрожащими руками.

— Тёма… — шепчу, больше не сдерживая слёз.

Его били. И, судя по его рукам, он пытался драться. Артём!

— Лена, — он касается ладонью моей головы в успокаивающем жесте, но я всё равно чувствую, как дрожат его пальцы. — Со мной всё нормально.

— Нормально?

— Могло быть хуже, — он ухмыляется, а у меня сердце на куски рвётся.

— Как ты здесь оказался? Зачем вообще сбежал из дома?

— Искал тебя… ты же… — Артём не договаривает. Замолкает на полуслове.

Я чувствую, как напрягается его тело, а взгляд устремляется за мою спину.

Я и сама напрягаюсь, а когда медленно поворачиваю голову, вижу его.

Графа.

Он стоит в дверях, сунув руки в карманы брюк, и смотрит…

Жадно, как-то ненормально смотрит на мои ноги.

Я только сейчас понимаю, что, когда упала на колени перед диваном, тренч распахнулся, а это дурацкое платье задралось ещё выше.

Кровь тут же приливает к щекам, и я одёргиваю полы тренча, но кажется, уже поздно.

Граф медленно растягивает губы в улыбке, а его взгляд становится стеклянным.

— Воссоединение семьи состоялось, — он хлопает в ладоши, проходя вглубь комнаты. — Ну а теперь поговорим об оплате.

8

Он сказал оплате?

Внутри после этих слов всё леденеет, но я ни за что не покажу ему свой страх. Наоборот, дерзко, насколько это только возможно в сложившейся ситуации, откидываю волосы назад, опаляя Графа ненавидящим взглядом. Смотрю на него, крепко сжимая пальцы брата в своей руке. Мы есть друг у друга, и мы со всем справимся.

Правда, Граф этого словно не замечает. Он невозмутимо смотрит за наши спины. Смотрит, а потом едва заметно кивает. Этого кивка хватает, чтобы в комнату ворвались два широкоплечих бугая и, схватив Артёма под мышки, потащили его к двери.

— Не трогайте его! Не трогайте! — кричу, вцепившись в брата мёртвой хваткой. Сначала в руку, потом в предплечье, а когда понимаю, что не помогает, пытаюсь чуть ли не зубами вгрызться ему в кофту.

Внутри всё скручивается от душевной боли. Они не могут, не имеют права…

— Скажи им, чтобы они его отпустили, — выплёвываю слова, глядя на Графа, пока мои колени скользят по паркету. Меня просто волокут следом за братом.

— Ленка, пусти! — рычит Артём, явно боясь, что мне после такой сцены будет хуже.

— Не пущу. Они не могут, не могут… — скулю, больше не сдерживая слёз. Они текут по щекам, пока один из охранников не церемонясь разжимает мои пальцы, причиняя боль.

Он просто отдирает меня от брата, отталкивая на пол.

Я падаю. Плащ распахивается, а дверь в комнату закрывается практически у меня перед носом.

Всхлипнув, слышу голос Артёма: он кричит, что убьёт Графа, если тот только посмеет ко мне притронуться. Он так громко кричит, что у меня закладывает уши, и становится по-настоящему страшно. За него. За себя.

Граф же, стоящий в двух шагах от меня, будто всего этого не слышит и не видит.

У него такое спокойное выражение лица, словно ничего вообще не произошло. Это злит. Злит настолько, что, как только я поднимаюсь на ноги, подбегаю к нему почти вплотную и бью ладонью по щеке.

Всё внутри огнём горит.

Страх, ярость, отчаяние — всё это не даёт думать о последствиях. Ладонь тут же обжигает, а пальцы немеют.

Граф не двигается, кажется, целую минуту.

Молчит. И я молчу. Стою напротив него, смотрю в глаза и боюсь пошевелиться.

Что я наделала? А если это спровоцирует его причинить боль Артёму?

— Прости, — шепчу, — прости, я…

Граф медленно трёт щёку, не отрывая от меня взгляда. Он смотрит, а у меня кровь в жилах стынет.

Я не вижу в его глазах ни ярости, ни злости. Только холод. Абсолютный, бездонный холод, от которого хочется вжаться в стену, а лучше — исчезнуть.

— Прости, — бормочу, обнимая руками свои плечи. — Только не надо Артёма… — замолкаю, как только Граф прищуривается.

Он поднимает руку, касается пальцами моего подбородка, а потом, без намёка на прежнюю усмешку, произносит:

— С этого дня ты моя собственность, Лена. Уясни, пожалуйста, что от твоих дальнейших действий зависит то, насколько комфортной будет жизнь твоего брата. И будет ли она вообще.

— Что это значит? — шепчу неслушающимися губами.

Он смотрит на меня сверху вниз и начинает перечислять, загибая пальцы:

— Ты смазливая. Не дура. Дерзкая. И с каждой новой встречей я хочу трахнуть тебя всё сильнее.

Каждое произнесённое им слово приносит ему массу удовольствия. Я это чувствую. Вижу по горящему взгляду и по тому, насколько его прельщает моё унижение.

Унижение, расползающееся по телу гадкой, липкой массой.

— Так зачем себя ограничивать? — продолжает, глядя на меня сверху вниз. — Жизнь твоего брата в моих руках. Но я с радостью отдам её тебе… за покорность. Нет, я, конечно, не зверь, поэтому можешь подумать. До субботы, к примеру. Да, в субботу вечером я приеду за ответом.

Он поднимает руку, и я инстинктивно сжимаюсь. Сжимаюсь и слышу его усмешку. Усмешку, которая через секунду превращается в прикосновение. Он с силой сжимает мои щёки пальцами, заставляет смотреть в его глаза.

— Просто забудь о слове «нет» для меня, — шепчет почти в губы, — и всё у тебя будет хо-ро-шо.

Он говорит негромко, а потом резко меня отпускает, причиняя этим лёгкую боль.

Я вздрагиваю, а он уходит. Просто разворачивается и уходит.

Я слышу его удаляющиеся шаги, потом отрывистые команды охране, хлопок двери — и присаживаюсь на колени.

В квартире становится тихо, а меня начинает трясти. Мелко, противно, от кончиков пальцев на ногах до позвоночника.

Я всхлипываю и понимаю, что первый раз в жизни я не знаю, что мне теперь делать.

Правда не знаю.

А самое ужасное — что я ничего не чувствую.

Даже когда меня везли в этот загородный дом, была хотя бы злость. А теперь… ничего. Только пустота и эта дрожь.

У меня есть время до субботы.

Но что я должна решить? Как вообще можно решиться продать себя ради брата или же позволить ему страдать? Как?

Это же смешно! Так не бывает!

Зачем он всё это с нами делает? Из-за отца? Из-за обид?

Это же я! Я была тем человеком, который помог ему сбежать. Я! Почему он этого не помнит?

9

Он дал мне время до субботы. Вот так просто швырнул этот ультиматум мне в лицо.

В его же реальности — дал время подумать…

Будто тут есть о чём думать.

Он же просто загнал меня в тупик. Своими руками создал эту ловушку, а теперь просто упивается происходящим. Как я могу выбирать в таких условиях? Как я могу отказаться от брата, если у меня есть хотя бы крохотный шанс ему помочь?

Граф всё это знал с самого начала.

Он уже знает мой ответ и просто оттягивает для меня неизбежное. Издевается…

Уверена, он как никто другой знает, что ожидание — самое жестокое наказание для человека, лишённого выбора. Ожидание неизбежного…

Всхлипнув, обнимаю себя за плечи и на секунду пытаюсь представить, что будет с Артёмом, если я откажусь. Если не стану для Графа безвольной куклой. Игрушкой для утех…

Что тогда будет с моим братом?

Он его убьёт? Будет пытать? Издеваться?

Что они с ним сделают?

С жестокостью впиваюсь ногтями себе в плечи и раскачиваюсь из стороны в сторону, почему-то вспоминая, как в детстве, когда наша мама ещё была с нами рядом, она нас укачивала. Нам лет по пять было, мы втроём сидели в спальне, в углу, в темноте, где-то на фоне кричал отец, а мама пыталась нас утешить.

Она пыталась нас защитить, правда, но потом сломалась и навсегда спряталась за закрытыми дверьми, просто абстрагируясь от происходящего. Отец её уничтожил. Вот и всё…

Но я не мама.

Я не сломаюсь. Я не стану прятаться. Я знаю, чем заканчивается покорность. Знаю, как это, когда твою личность не просто подавляют — её просто стирают, оставляя после тебя какое-то подобие человека…

Пальцы тут же сжимаются в кулаки. Я поднимаю голову, смотрю на дверной проём, в который десять минут назад вышел Граф, и поднимаюсь на ноги, хаотично растирая слёзы по лицу ладонями.

В голове молниями пролетают кровавые воспоминания, от которых к горлу тут же подкатывает тошнота, и я сжимаю пальцами своё горло.

Нет! Не сегодня. Сегодня не могу об этом думать, не могу позволить себе вспомнить.

Сглатываю слёзы и выхожу из комнаты в пустой коридор прихожей. Как только я это делаю, за спиной практически сразу появляется мужчина в чёрном костюме.

Плевать!

Запахиваю на груди тренч, приближаюсь к стене и, оперевшись на неё ладонью, стягиваю с себя туфли. Эти дурацкие алые шпильки.

Он вынудил меня надеть всё это.

Вынудил, потому что я для него игрушка. Не больше.

Но я не хочу быть игрушкой! Не хочу быть разменной монетой в чужих руках!

Выдохнув, поворачиваюсь к зеркалу. Видок у меня тот ещё. Но это поправимо.

Всё в этой жизни поправимо, если ты ещё не в могиле.

Он решил лишить меня воли? Решил поиграть?

Так вот, я принимаю правила этой игры.

Принимаю, но на своих условиях.

Я буду податливой, ласковой и не откажу ему ни в чём. Я стану для него настолько ценной, что без меня его жизнь будет пустой и пресной. Я стану для него всем, а потом… потом я его убью. Убью, когда он не будет этого подозревать.

Убью, чтобы отомстить за боль и унижения.

У меня три дня. Три дня, чтобы свыкнуться с этой мыслью. Чтобы утихомирить собственный внутренний голос, чтобы научиться ему улыбаться и быть милой.

У меня есть целых три дня до субботы.

Сердце как бешеное колотится. Я ввязываюсь в опасную игру, но я обязательно одержу в ней победу. Обязательно!

— Я готова ехать домой, — произношу твёрдо, не обернувшись к охраннику.

Мужчина тут же огибает меня по кругу и, оказавшись впереди, открывает для меня дверь.

Мы спускаемся к машине в полной тишине. Едем тоже не обмолвившись ни словом, и только в комнате, сидя перед зеркалом на туалетном столике, я как душевнобольная разговариваю сама с собой, пытаясь себя успокоить.

— Леночка, ты со всем справишься, потому что ты сильная и смелая. Слышишь?! Запомни это раз и навсегда. Он упадёт к твоим ногам, и когда это случится, ты отомстишь ему сполна. Помни об этом. Просто помни, — шепчу, улыбаясь своему отражению.

Утром я впервые за последние пару суток сама, добровольно спускаюсь на первый этаж к завтраку, явно вызывая своим появлением шок у персонала.

— Доброе утро, — мило улыбаюсь. — Я позавтракаю на веранде, если вы не против.

— Конечно, Елена, сейчас всё накроем, — тараторит полненькая женщина лет шестидесяти. Судя по всему, она здесь повариха.

— Спасибо, — благодарю с улыбкой.

Она не искренняя, конечно, но я тренируюсь. Мне нужно выдрессировать себя к приезду Графа. Нужно быть правдоподобной.

Как итог, завтрак проходит в одиночестве. Я ем блины с икрой и обдумываю свой план всё тщательнее.

Отец меня не спасёт. Никто меня не спасёт. Ни меня, ни Артёма.

Мне придётся сражаться самой за нас двоих.

Он хочет отобрать у меня мою личность, но я ему этого не позволю. Никогда.

Так проходят сутки, потом ещё одни, и ещё.

Субботнее утро не вводит меня в панику. Оно просто приходит и всё. На удивление, я даже не волнуюсь ни капли. Просто жду приезда Графа. Жду как что-то обыденное, поэтому до его приезда успеваю погулять в саду, почитать книгу, поплавать в бассейне и даже насладиться массажем.

Граф приезжает ночью. Около часа.

Я, естественно, не ложусь и спускаюсь к нему сама. Судя по реакции, перемена в моём поведении его если не настораживает, то точно удивляет.

— Привет, — улыбаюсь, останавливаясь буквально в шаге от него. — Я принимаю твоё предложение, но у меня будет пара условий.

— Условий? — Граф ухмыляется, но ничего больше не говорит, позволяя мне продолжить.

— Я хочу посещать универ и жить в городе.

10

— Насколько я знаю, ты нигде не учишься.

Сглатываю и резко отворачиваюсь. Конечно, я нигде не учусь, отец нас за забор-то не выпускал…

— Я поступила в наш местный универ, осталось только отвезти им документы… папа об этом не знал. Я… меня взяли по баллам школьным и…

— Я понял, — кивает и достаёт сигареты. — За документами к твоему папаше мне лично ехать или кого-то из ребят послать? — спрашивает, явно надо мной насмехаясь.

Хочет поставить меня в глупое положение? Нет. Ничего у него не выйдет.

Натягиваю на лицо улыбку и, поправив плечо распахнутой на груди рубашки, медленно выдыхаю.

— Я думаю, для тебя не проблема зачислить меня в вуз без документов.

Граф приподнимает бровь, и усмешка на его губах становится более выразительной.

— Какая предусмотрительная.

— Какая есть, — задираю голову.

Он молчит секунду, потом кивает. Когда затягивается, между нами повисает столб дыма, и я изо всех сил стараюсь не закашляться.

— Допустим. Но мне это зачем? Мне проще, если ты будешь сидеть здесь и не отсвечивать.

— Я думала, что мы заключаем сделку и…

— Условия нашей сделки я уже озвучил: ты со мной трахаешься, когда мне это нужно, а твой брат остаётся живым и невредимым.

— Я помню, но… — отворачиваюсь, растерянно заламывая пальцы.

К своему стыду, я не продумала, что буду говорить в случае его несогласия. Почему-то так рассчитывала на свою харизму, что вариант отказа даже не рассматривала.

— Ещё аргументы будут? — он спрашивает скептически, приподняв бровь, чем ещё больше вгоняет меня в панику.

— Нет, — мотаю головой, пуская слезу от банального бессилия.

Я облажалась. Крупно. Мне нечем крыть, нечего ему противопоставить. Он же и так «любезно» согласился сохранить жизнь моего брата. А я по наивности решила ставить ему условия...Допустила глупую мысль, что могу ему понравиться и он просто поведётся на мою просьбу.

Ну что за дура?!

Отворачиваюсь, хаотично придумывая новый план, но на ум ничего не идёт.

Граф в этот момент отдаёт тлеющую сигарету охраннику, всё это время стоящему позади него, и кивком головы приказывает всем уйти. Я понимаю это не сразу, лишь когда мы остаёмся одни в этой огромной, белой, почти стерильной гостиной.

— Я… — смахиваю со щеки слезинку, — я просто… — замолкаю на полуслове, потому что Граф касается пальцами моего подбородка.

Вздрагиваю и захлопываю рот, чувствуя, как подушечки его пальцев скользят от подбородка по моей шее прямо к ямочке между грудей, чуть-чуть оттягивают верх топа, чтобы потом резко отпустить.

Я слышу негромкий хлопок ткани о кожу, пока внутри всё звенит от напряжения и страха. Интуитивно сжимаюсь, впиваясь ногтями в ладони, снова чувствуя его прикосновения — теперь к спине. Он ведёт ладонью между моих лопаток, и я забываю, как дышать.

Он же… он…

Хватаю губами воздух, ощущая, как его лицо приближается к моему.

Я чувствую его дыхание на своей щеке и даже пошевелиться не могу. Что я буду делать, если он меня сейчас… если он…

Боже!

Дыхание становится рваным, руки и губы начинают дрожать.

— Допустим, я переселю тебя в город, — произносит негромко, прямо мне на ухо, — и устрою в универ. Ты же отдаёшь себе отчёт, что больше не сможешь сказать мне «нет»?