Купец

— Ты думаешь, что победил, Эмиль. Но то, что случилось сегодня за этим столом, — это только начало. Настоящая битва начнётся, когда слухи разойдутся по столице. И тогда ты поймёшь, каково это — быть врагом всех и сразу.

И ушла, оставив меня стоять в пустой столовой под дрожащим светом догорающих свечей.

Час спустя я отыскал Лизу в саду — точнее, там, где сад ещё сохранял остатки своего величия. Осень сделала своё дело: розы Германа отцвели, кусты стояли голые, но ухоженные, и только поздние хризантемы ещё цвели у дальней ограды, бросая вызов надвигающимся заморозкам. Дорожки были чисто выметены, и в холодном воздухе стоял запах прелой листвы и сырой земли — запах увядания, но не смерти.

Лиза стояла у старой каменной скамьи, глядя туда, где за кронами вековых дубов садилось осеннее солнце, окрашивая небо в оттенки меди и старого золота. Она не слышала моих шагов — или делала вид, что не слышит, — и я на мгновение задержался, глядя на её хрупкую фигуру, укутанную в старый плед, который она, видимо, стащила из моей гостиной.

— Ты замёрзнешь, — произнёс я, подходя ближе.

Она обернулась. Глаза её были сухими, но покрасневшими — она плакала, недавно, украдкой, — и от этого у меня снова что-то сжалось в груди.

— Как всё прошло? — спросила она, и голос её дрогнул.

— Как мы и ожидали. Тётушка была в ярости. Рихтер чуть не сломал мне плечо в порыве восторга. Дядя соблюдал нейтралитет и пообещал рекомендацию. Варгус назвал меня смелым и глупым, но обещал поддержку родовой гвардии в случии чего.

— А ты что?

— А я устал, родная!

Я подошёл, встал рядом, и мы вместе смотрели на закат. Через минуту Лиза заговорила снова, и теперь её голос был полон того, что она так долго сдерживала:

— Знаешь, Эмиль... Дома, — она запнулась на этом слове, — когда я была маленькой, мама рассказывала мне сказку. Про девушку, которая полюбила принца. Только она была дочерью кузнеца. И когда принц объявил о свадьбе, его семья... они...

— Я знаю эту сказку, — перебил я мягко. — У неё плохой конец.

— Да. И я всё время думала... Когда ты говорил — ну, в тот день, после разговора с Хагеном, — я всё время думала, что это сказка наоборот. И наш конец будет таким же.

Она повернулась ко мне. Теперь в свете заката я видел её лицо ясно, и в нём больше не было страха — только решимость, та самая, которая заставила меня когда-то подумать, что в этой девочке больше смелости, чем в половине боевых магов нашего рода.

— Я знаю, ты привык бороться и идти против всех, Эмиль... Но тут нашим врагом будут многие дворянские рода сразу! Очень многим не понравится... Наш брак... — Она покраснела, запнулась, сцепила руки в замок, не зная, куда их деть. — Я простая горничная, и...

Я шагнул к ней и обнял — без слов, без пафоса, просто прижал к себе, так же, как утром. Она на секунду напряглась, а потом обмякла, прижалась щекой к моему плечу, и я почувствовал, как плед соскальзывает с её плеч, и подхватил его.

— Я уже сражался с теми, кого все боялись, — произнёс я тихо, поглаживая её по спине. — С Демидовыми, с наёмниками, с судьями, с культистами. И я победил. Знаешь, как я это сделал?

— Магией контрактов?

— В том числе. Но главное — я понял одну вещь. Система, которую они построили — все эти уставы, реестры, сословные ограничения, — это просто очень сложный контракт. Написанный десятками поколений, с тысячами пунктов и подпунктов, но договор. А договора — это то, что я умею читать. И с чем я могу воевать.

Лиза подняла голову и посмотрела на меня снизу вверх. В её глазах всё ещё дрожали слёзы, но сквозь них пробивалось что-то новое.

— Ты правда веришь, что у нас получится?

— Верю. И сделаю всё для этого.

Она улыбнулась — слабо, неуверенно, но всё же улыбнулась, и от этой улыбки закатное небо над садом показалось мне самым красивым зрелищем, которое я когда-либо видел.

— Тогда сделаем это вместе, — прошептала она, снова утыкаясь лицом в моё плечо.

Поздний вечер застал меня в кабинете. Свеча на столе догорала, бросая на стены длинные, дрожащие тени, а за окном уже полностью стемнело — осенняя ночь накрыла поместье чёрным бархатом. Лиза ушла спать, и я укрыл её пледом — она снова уснула в кресле, не дойдя до теперь уже нашей постели, — а сам сел за стол.

План основания рода лежал передо мной. Под первым пунктом — «Залог: двадцать тысяч золотых» — теперь красовалась пометка: «Достижимо, срок — от 3-4 месяцев до года. Требует рассмотрения. Осуществим.». Под вторым — «Рекомендации: Канцлеры (есть), +2» — пока пусто. Под третьим — «Три заслуги перед Империей. Рассмотреть возможность их получения через канцелярию» — тоже пока пусто.

Но пустота эта больше не пугала.

Я потянулся к чистому листу бумаги и, обмакнув перо в чернильницу, начал писать:

Господину Шумахеру, главному управляющему мануфактур Канцлеров.

Настоящим уведомляю вас о своём решении возвратиться в столицу. Срок моего пребывания будет продолжительным. Прошу вас подготовить всю документацию по мануфактурам за последние два месяца: приходные и расходные ведомости, контракты с поставщиками, отчёты о движении средств. Желаю увидеть всё своими глазами.

Кроме того, прошу вас начать предварительные переговоры с гномьим банком о возможности предоставления кредитной линии на сумму двадцать тысяч золотых под залог одной из мануфактур или получения займа под развитие уже имеющихся активов. Подробности — при личной встрече.

С уважением, Эмиль фон Канцлер.

Я перечитал написанное. Вроде хорошо.

— Вот теперь ты похож на себя, парень, — раздался в голове голос Кси, и в нём, против обыкновения, звучало что-то почти тёплое.

— Ты долго молчал, — заметил я мысленно. — За весь ужин не сказал ни слова.

— Я наслаждался представлением. Старуха была великолепна. Особенно этот фокус с салфеткой — она так мелодраматично складывала её, будто хоронила твои надежды. Если бы магия работала от пафоса, она бы стала архимагом прямо там.

— Ты невыносим.

— Но ты меня терпишь и это главное. Итак, парень, каков следующий шаг?

Я сложил письмо, запечатал его родовой печатью и отложил в сторону.

— Столица. Ты видел письмо. Мы возвращаемся. И будем ждать вызова от фон Бока — пока это самый очевидный способ получить заслуги.

Кси издал звук, похожий на смех, — низкий, рокочущий, полный мрачного предвкушения.

— Фон Бок... Знаешь, он был одним из немногих в твоих воспоминаниях, кто произвёл на меня впечатление. Поехали в столицу. Мне надоела эта сельская идиллия, а тебе нужны враги посерьёзнее, чем старая карга с салфеткой.

— Кларисса — не карга. Она просто напуганная женщина, которая видит, как рушится привычный ей мир.

— Одно другому не мешает, — философски заметил Кси и растворился где-то на задворках сознания.

Я откинулся в кресле и позволил себе минуту слабости — просто закрыл глаза и представил, как мы с Лизой идём по столичной улице, и она не прячет лицо, не опускает взгляд, потому что она — не горничная, а хозяйка нового рода. Потому что мы это заслужили. Потому что мы это посчитали.

За окном шумел ветер — холодный, осенний, пахнущий первым снегом.

Но мне было тепло.

Где-то в доме часы пробили полночь, и в этом звуке мне почудилось обещание. Новый день уже наступил.

Глава 3: Дорога и учение уму-разуму

Утро после объявления выдалось именно таким, каким я его себе и представлял.

Обычным.

Но внутри поместья, казалось, стало теплее, чем было — не из-за растопленных каминов, а из-за того особого, лихорадочного гула, который распространился по всем коридорам, кухням и людским едва ли не быстрее, чем пожар в городе.

Новость разлетелась меньше чем за день.

Я чувствовал это кожей, пока спускался по лестнице в холл и ловил на себе сотни чужих взглядов. Служанки, завидев меня, тут же ныряли в боковые коридоры, точно мыши, и только потом, из безопасного далека, доносился их быстрый, захлёбывающийся шёпот. Дворецкий Карл, напротив, держался с особой невозмутимостью старого служаки, но даже он позволил себе едва заметную заминку, подавая мне дорожный плащ, и в этой заминке читалось всё: и удивление, и, как ни странно, что-то похожее на одобрение.

— Господин желает взять с собой весь багаж или часть оставить до особо распоряжения? — спросил он, и я оценил формулировку: «до распоряжения», а не «до возвращения». Карл, похоже, уже понял, что моё возвращение в поместье не будет скорым.

— Всё, что есть в списке, — я кивнул на саквояж, стоявший у дверей. — Остальное остаётся здесь. Комнаты в восточном крыле пусть проветривают, но не трогают.

— Слушаюсь.

Во дворе же уже кипела работа. Грегор, мой телохранитель, собственноручно грузил в экипаж сундуки — он никому не доверял эту работу, считая, что правильно уложенный багаж может спасти жизнь при нападении, если использовать его как укрытие. И я с этим не спорил. Последние полгода жизни меня многому научили. За то время, что он служил мне, я привык доверять его паранойе — она часто казалась беспочвенной, но часто оказывалась правой. Сегодня Грегор был в дорожной куртке, под которой угадывались очертания лёгкого доспеха, и с неизменным мечом на поясе. Шрамы на его скулах побледнели, но всё ещё придавали лицу то самое выражение, которое так не нравилось трактирщикам и так успокаивало меня.

— Господин. — Он коротко кивнул, не прерывая работы. — Фон Хаген уже здесь. Ждёт вас в экипаже. Ругается на всё подряд, так что вы это... Готовьтесь.

— Это на него похоже.

— И леди Лиза, кстати, тоже, — добавил Грегор, и в его голосе промелькнула почти неуловимая теплота, которую он позволял себе в отношении очень немногих. — Стоит на крыльце. Ждёт вас.

Я обернулся.

Лиза действительно стояла на крыльце — но какой же разительный контраст был виден сейчас в ней по сравнению тем образом, к которому я привык за эти месяцы! Вместо форменного платья горничной на ней было аккуратное дорожное платье тёмно-синего цвета, строгое, но изящное, с белым воротничком — я заказал его у портнихи в городе ещё месяц назад, втайне от неё, и, судя по тому, как оно сидело, угадал с размером. Светлые локоны были убраны в тугую причёску на затылке, открывая тонкую шею. Рядом с ней стоял небольшой саквояж, а в руках она держала тетрадь в тёмно-бордовом переплёте, которую Хаген вручил ей накануне.

— Ты готова? — спросил я, подходя.

— Да, — она кивнула, и в этом кивке было больше решимости, чем она, вероятно, чувствовала на самом деле. — Только... мне немного страшно.

— Мне тоже, — признался я и подал ей руку.

Она опёрлась на мою ладонь и легко сошла с крыльца. Я помог ей сесть в экипаж, чувствуя, как её пальцы чуть дрожат на моей руке.

— Ну вот, — произнёс я, усаживаясь рядом. — Теперь обратного пути у нас нет.

— Я знаю, — ответила она и вдруг улыбнулась. — Поэтому и страшно.

Экипаж тронулся.

Внутри было тесновато, но уютно: четыре места, обитые тёмно-зелёным бархатом, слегка потёртым на сиденьях, и шторки на окнах. Хаген уже сидел на своём месте, закутанный в плед и обложенный книгами, точно курица яйцами. Его трость с серебряным набалдашником стояла между колен, а на них сверху лежал раскрытый том Имперского Устава — не тот, бордовый, что он читал мне несколько дней назад, а другой, потолще, в сером переплёте с золотым тиснением.

— Наконец-то, — проворчал старый судья, поправляя очки. — Я уже начал думать, что вы решили устроить прощальный приём с музыкой и танцами до полудня. Эта сырость... она пробирается в мои старые кости, как кредиторы в карман банкрота!

— Простите, Адриан. Сборы затянулись.

— Сборы всегда затягиваются, мой мальчик. Это аксиома. — Он перевёл взгляд на Лизу, и его лицо смягчилось. — А-а, вот и ты, дитя моё. Взяла тетрадь?

— Да, господин фон Хаген.

— Просто Адриан, — поправил он в который раз. — Я уже сто раз говорил: пока я жив, никаких «господинов» в моём присутствии. Оставь это для аристократов, у которых нет других заслуг, кроме длинной родословной.

— Простите... Адриан.

— Так-то лучше. — Он откинулся на спинку и с наслаждением вытянул ноги. — Итак, поскольку ехать нам почти два дня, а времени терять я не намерен, предлагаю совместить приятное с полезным. Вернее, полезное с полезным, потому что тряска в экипаже приятной не бывает по определению.

— Лекция? — уточнил я.

— Именно! — Хаген просиял. — Вчера я начал рассказывать Лизе об основах имперского права, но мы успели охватить лишь самую малость — добрались до третьего параграфа первой главы, и то вскользь. Сегодня продолжим. А ты, Эмиль, можешь слушать и дополнять, если я что-то упущу. В конце концов, ты теперь не просто мой бывший подопечный, а почти коллега!

— Почти?

— Почти, — отрезал Хаген с той особенной интонацией, которая означала, что до звания полноценного юриста мне ещё расти и расти. — Итак, Лиза, на чём мы остановились? Ах, да — на сословиях. Напомни-ка, что ты запомнила с прошлого раза.

Лиза открыла тетрадь — я заметил, что страницы уже на треть заполнены аккуратным почерком — и начала читать:

— Имперское право делит всех подданных Империи на три основных сословия: благородное, податное и духовное. Благородное сословие — это дворяне, внесённые в Имперский реестр. Они обладают правом владеть землёй, заключать магические контракты от имени рода, занимать государственные должности, носить оружие и свободно использовать боевую магию. Податное сословие — все остальные: купцы, ремесленники, крестьяне, наёмные работники. Они платят налоги и не имеют права голоса в Имперском Совете. Духовное сословие... Простите, я не дочитала...

— Духовное сословие, — подхватил Хаген, — это отдельная каста. Жрецы, монахи, служители богов и святых, демонологи и апостолы. Они выведены из-под светской юрисдикции и подчиняются только Церковному Совету. Но нас с вами в ближайшее время они интересовать не будут. А вот что касается благородного и податного — тут есть нюансы. Какие, Эмиль?

— Благородное сословие делится на титулованное и нетитулованное, — отозвался я, глядя в окно на проплывающий мимо осенний лес. — Титулованные — это графы, герцоги, бароны и так далее. Нетитулованные — просто дворяне, имеющие запись в реестре, но без титула. Канцлеры — нетитулованный род.

— Верно. А ещё?

— Существует институт личного дворянства. Не передаётся по наследству, даётся за заслуги.

— Именно! — Хаген поднял палец. — И вот тут, Лиза, кроется одна из тех лазеек, которые наш дорогой Эмиль так любит находить в контрактах. Слышишь? Личное дворянство. Оно не привязано к роду, не требует включения в реестр, но при этом даёт своему обладателю некоторые права — например, право быть судимым дворянским судом, а не общим. И знаешь, что самое интересное?

— Что? — Лиза подалась вперёд, и я увидел, как горят её глаза. Она действительно слушала — не из вежливости, а с жадностью человека, который понимает, что от этих знаний может зависеть его будущее.

— Существует два пути получить личное дворянство. Один — получить его от Императора за заслуги. Второй — родиться в семье личного дворянина. Но третий, самый редкий, — выйти замуж за обладателя личного дворянства. В этом случае жена автоматически получает статус дворянки.

В экипаже повисла тишина. Лиза переваривала услышанное, и я видел, как её пальцы, лежавшие на тетради, чуть сжались.

— Но для этого нужно, чтобы я стал личным дворянином, — произнёс я. — А я — потомственный, и у меня другой путь.

— Да, — согласился Хаген. — Но я веду к тому, что система не монолитна. В ней есть щели, трещины, лазейки, пусть и кривые. И наша задача — найти ту, которая подойдёт именно вам. — Он повернулся и постучал тростью в потолок экипажа. — Грегор, как там дорога?

— Дорога как дорога! — донеслось с козел. — Мокрая, но проезжая. К вечеру будем у «Трёх дубов», если не застрянем!

— Вот и славно, — Хаген снова откинулся на спинку. — А теперь, Лиза, давай пройдёмся по основным законам, регулирующим брачные союзы. Статья семнадцатая тебе уже известна, но есть ещё статья девятнадцатая — о приданом, двадцатая — о наследных правах детей, и, что особенно важно, двадцать четвёртая — о признании браков, заключённых за пределами Империи...

Экипаж катил по тракту, и за окнами проплывали деревья — голые, мокрые, с редкими островками пожухлой листвы, всё ещё цепляющейся за ветки. Лес стоял тихий и торжественный, как старый храм, и в этом пейзаже было что-то успокаивающее, почти медитативное. Иногда тракт пересекал мелкие речушки по старым каменным мостам, и тогда колёса гремели особенно громко, заставляя Хагена повышать голос.

Лиза слушала и записывала. Её вопросы становились всё более точными, всё более острыми — она схватывала на лету то, на что у меня когда-то ушло несколько месяцев. Хаген был в восторге: старый судья, привыкший к бестолковым студентам и коррумпированным коллегам, нашёл в лице моей девушки благодарнейшую ученицу и теперь наслаждался процессом.

— А что будет, если аристократ женится на простолюдинке по законам другого государства, а потом вернётся в Империю? — спросила она, и Хаген даже крякнул от удовольствия.

— Превосходный вопрос! Видишь, Эмиль, чему я её учу? Учить надо не ответам, а правильным вопросам! — Он перевернул страницу. — Статья двадцать четвёртая как раз об этом. Если брак заключён за границей по законам той страны и должным образом задокументирован, то Империя его признаёт — но с оговорками. Какими, Эмиль?

— Оговорка первая: брак не должен нарушать имперский закон о многожёнстве и запретных степенях родства. Оговорка вторая: супруга не получает автоматически дворянства, если она не была дворянкой той страны, где заключён брак. Оговорка третья: дети от такого брака не наследуют титул отца, если только Император лично не узаконит их в качестве наследников.

— Пять баллов, — кивнул Хаген. — Но ты забыл четвёртую оговорку: брак должен быть зарегистрирован в имперском консульстве той страны, где он заключался, в течение года. Иначе он недействителен.

— Я думал, её отменили.

— Отменили, но только для браков между дворянами. Для мезальянсов — оставили. Видишь, как хитро? Система не запрещает мезальянсы, она просто делает их невыгодными. — Хаген усмехнулся, и в его усмешке промелькнуло что-то от того старого, озлобленного судьи, который ночевал в ночлежке. — Это классический бюрократический приём: не запрещать, но обставить таким количеством условий, что проще сдаться.

— Но я не сдамся, — заметил я.

— Знаю, мой мальчик. Поэтому я и здесь.

Снаружи донёсся голос Грегора:

— Подъезжаем к «Трём дубам»! Готовьтесь размять ноги!

Трактир «Три дуба» стоял на пересечении двух трактов — старого имперского и нового купеческого — и представлял собой приземистое двухэтажное здание, сложенное из толстых, потемневших от времени брёвен. Над входом висела вывеска с тремя стилизованными деревьями, а из трубы тянуло дымом и запахом жареного мяса. На заднем дворе виднелась конюшня, где уже стояло несколько экипажей — трактир был популярен у купцов, путешествовавших между столицей и восточными провинциями.

Грегор спрыгнул с козел первым, оглядел двор — привычка, выработанная годами службы и выживания, — и только потом открыл дверцу экипажа.

— Чисто, — сообщил он. — Внутри четверо купцов, возница и пара стражников. Не опасны, но глазастые. Лучше держаться особняком.

Я помог Лизе выйти, чувствуя, как её рука уже привычно легла в мою. Хаген выбрался последним, опираясь на трость, и тут же закашлялся от сырого воздуха.

— Прошу прощения за выражение, — просипел он, — но я слишком стар, чтобы ночевать в таких местах. И в то же время недостаточно богат, чтобы останавливаться в лучших.

— Зато здесь варят отличный эль, — заметил Грегор. — Я проверял в прошлый раз.

Внутри трактир оказался именно таким, каким я его помнил по прошлым поездкам: низкий потолок с балками, большой камин в центре зала, длинные столы и отдельные кабинки у стен. Трактирщик — краснолицый мужчина с пышными усами — приветствовал нас кивком и указал на свободный стол у камина. Купцы, о которых говорил Грегор, сидели в углу и действительно поглядывали на нас с любопытством, особенно на Лизу, но, встретив взгляд моего телохранителя, тут же уткнулись в свои кружки.

Мы заняли стол. Хаген почти сразу же задремал в кресле у огня — возраст брал своё, и долгая тряска в экипаже выматывала его сильнее, чем он готов был признать. Грегор отправился проверять периметр, а я и Лиза остались сидеть у камина, глядя на пляшущие языки пламени.

— Я никогда не была так далеко от поместья, — произнесла она тихо, и в её голосе прозвучало что-то, что я не сразу распознал. Не страх — скорее, благоговейный трепет перед огромностью мира.

— До столицы ещё дальше, — заметил я.

— Я знаю. — Она помолчала, глядя в огонь. — В поместье всё было понятно. Там я знала каждый угол, каждую половицу, которая скрипит, каждую розу в саду у Германа. А столица... Я там никогда не была. И я боюсь.

— За себя?

— За тебя, — она повернулась ко мне, и я увидел в её глазах ту самую тревогу, которую она так долго скрывала за решимостью и спокойствием. — Там будут те, кто хочет тебе зла. Я знаю: ты говорил, что справишься, что у тебя есть план и союзники... Но мне всё равно страшно. Потому что я не смогу тебе помочь, если что-то случится. Я не маг, не воин, не юрист. Я просто... просто...

— Ты — моя будущая жена, — перебил я. — И это больше, чем маг, воин и юрист вместе взятые.

Она слабо улыбнулась.

— Ты говоришь как герой из тех романов, которые я читала в библиотеке.

— Может быть, я их и прочитал. Тайком.

— Ты? — она усмехнулась уже более искренне. — Ты же кроме ведомостей и законов ничего не читаешь.

— Раньше не читал! А теперь у меня есть стимул.

Я взял её за руку, и мы сидели так несколько минут посмеиваясь и глядя в огонь. Треск поленьев, запах дыма и жареного мяса, далёкий гул голосов купцов — всё это складывалось в странную, почти убаюкивающую симфонию.

— Расскажи мне о столице, — попросила вдруг Лиза. — Не то, что говорит Хаген — о законах и судах. А то, что ты сам видел. Какая она... на самом деле?

Я откинулся на спинку стула и прикрыл глаза, вызывая в памяти картины двухмесячной давности.

— Столица... Это вечный шум, — начал я. — Там всегда особенно громко: колёса экипажей стучат по мокрой брусчатке, всюду крики разносчиков, лай собак, звон колоколов. Она не затихает никогда, даже ночью — всегда где-то что-то происходит. Но при этом, знаешь... Она живая. Настоящая. Не как наше поместье, где ничего не меняется из года в год. Столица — это хаос, но в этом хаосе есть свой порядок.

— А люди?

— Разные. Купцы, чиновники, студенты Академии, наёмники, воры, жрецы, маги. Если долго стоять на одном месте, можно увидеть всю Империю в миниатюре. — Я улыбнулся воспоминанию. — Когда я приехал в столицу в первый раз, я остановился в трактире «Старый писец». Это на Медной улице. Там очень своеобразные люди всех слоёв общества и, если долго сидеть на первом этаже, можно многое увидеть.

— А башни Академии? Они правда светятся по ночам?

— Правда. Там на вершине установлены магические фонари, которые зажигаются с закатом и гаснут с рассветом. Говорят, их создал какой-то архимаг триста лет назад, и с тех пор они ни разу не ломались. Ещё говорят, что в полнолуние они светятся особенно ярко — как будто луна спускается на землю и целует башни в знак признания заслуг всех магов, которые когда-либо учились в Академии.

— Красиво, — прошептала Лиза.

— Да. А ещё есть Арбитраж — огромное здание с колоннами и статуей богини Справедливости над входом. Только у этой статуи нет глаз — они завязаны, и в одной руке она держит весы, а в другой — меч. Хаген говорит, что это символ: правосудие слепо, но не беспомощно. А я вот думаю, что это символ того, как часто судьи не видят правды, прикрываясь законом.

Она слушала, не перебивая, и в её глазах я видел, как постепенно страх сменяется любопытством. Я рассказывал ей о порте — огромном, пропахшем рыбой и смолой, о складах на набережной, о гномьем банке с его суровыми охранниками и магическими счётными машинами, о газете «Столичные ведомости», которую печатали в огромном здании с паровыми прессами и разносили по городу мальчишки-разносчики.

— А особняк Шумахера, в котором мы будем жить, находится на тихой улице, — продолжал я. — Там растут старые липы, и по утрам поют птицы. Почти как у нас в поместье. Только вместо полигона — лавка булочника на углу, где пекут лучшие в столице ванильные булочки.

— Это ты сейчас для меня придумал? Про булочки?

— Честное слово, нет! Я сам их пробовал. Они и правда вкусные...

Она засмеялась — впервые за весь день, — и в этом смехе я услышал то, ради чего готов был ехать хоть на край света: немного облегчения, немного надежды, немного того самого счастья, которое мы оба искали.