Колыбельная перед смертью

Лариса Капицына

Колыбельная перед смертью

Глава

Колыбельная перед смертью.

В пятницу, согласно плану, должен был скончаться Тучков Егор Иванович, сорока двух лет, стоматолог-терапевт второй категории, человек неприятный, конфликтный, сам факт существования которого не вызывал у окружающих ничего, кроме неприязни и раздражения.

С женой Егор Иванович жил как кошка с собакой, с коллегами ссорился по пустякам и распускал про них глупые слухи. Друзей не имел. Даже приятелей не имел. Из родственников у него осталась только тетка, сестра покойной матери, но она проживала в другом городе, и Егор Иванович не интересовался ее судьбой. Знакомые у него, конечно, были, но даже самые дружелюбные из них считали, что Егор Иванович - человек мутный, язвительный, скользкий. Поговоришь с ним минут пять, а потом полдня ходишь, как оплеванный. Как-то умел он даже в коротком, пустом разговоре ввернуть обидное словцо, ковырнуть за больное, поделиться какой-нибудь грязной сплетней, и всегда при этом противно улыбался. Неприятный тип. К тому же, в последнее время Егор Иванович потихоньку спивался, что также служило поводом для конфликтов на работе и дома. Словом, не нашлось бы никого, кому Тучков был не безразличен и кто всполошился бы, случись с ним страшное. Идеальный кандидат для жертвы.

Сам Тучков ни о каком плане, разумеется, ничего не знал, но в пятницу, в конце рабочего дня, сидел в своем кабинете на втором этаже частной клиники "Улыбка на все сто" и дрожал от страха.

Чтобы унять дрожь, он отпивал из одноразового стаканчика, предназначенного для споласкивания рта, дешевый коньяк и заедал его шоколадкой. Еще пару дней назад Егор Иванович дал себе слово избегать крепких напитков, в основном по двум причинам: во-первых, тупая боль в правом подреберье и желтая, тягучая слюна говорили о серьезных проблемах с печенью; вторая причина - последний разговор с начальником, тоже не суливший в перспективе ничего хорошего. Разговор настолько неприятный, что о нем и вспоминать-то не хотелось.

Дмитрий Николаевич вызвал Тучкова к себе и напомнил, как три года назад, памятуя об их давнем знакомстве, он пригласил Тучкова в свою замечательную клинику и предоставил все условия, чтобы Егор Иванович мог достойно трудиться и прилично зарабатывать, и теперь просто не понимает, в чем причина такой неблагодарности, такого поведения. Пациенты жалуются на грубость, коллеги от Егора Ивановича тоже не в восторге, а главное, до него дошла информация, что от Егора Ивановича частенько попахивает перегаром, и теперь он хотел знать, правда ли это? Вернее, шеф спросил, есть ли у него основания для беспокойства, потому что он на пушечный выстрел не допустит к пациенту пьющего врача. Ему только судебных исков не хватало! На фразе "дошла информация" Егор Иванович поморщился и бросил на шефа неприязненный взгляд. Сказал бы прямо, коллеги настучали! Нет, нужно все обличать в заумные слова. Впрочем, он всегда был такой.

Шеф не употреблял грубых слов, никогда не повышал голос. Он считал, что начальник, который орет на подчиненных и брызжет слюной, не обладает выдержкой. Дмитрий Николаевич всегда был корректен с сотрудниками, даже с теми, кого терпеть не мог. Он не хотел быть тираном. Он хотел быть боссом, которого любят.

Подчиненные, те его прямо обожали!

Мужчины считали его энергичным, предприимчивым человеком, который умеет "решать вопросы" и чувствует себя в бизнесе как рыба в воде, толковым руководителем, способным, не напрягая людей, держать их в тонусе. А еще коллеги мужского пола единодушно отмечали удачливость шефа. Деньги к такому сами в руки плывут.

Дамам нравилась мужественная внешность шефа, его сдержанный, элегантный стиль, и Тучков часто слышал, как они восторженно кудахтали, обсуждая трогательные отношения шефа с женой (Видели огромный букет роз в кабинете у шефа? Для супруги. По какому поводу? А нет никакого повода. Просто хочет сделать ей приятное. Вот это любовь! Вот это отношения!) и всегда вздыхали, сожалея, что у такой красивой пары нет детей.

Слушая этот бред, Егор Иванович всегда усмехался, потому что у него было о шефе свое, отличное от других мнение, которое до этого противного разговора он благоразумно держал при себе.

В девяносто пятом году они вместе заканчивали мединститут, и он знал про шефа побольше, чем эти клуши. Например, он знал, что задолго до того, как стать владельцем частной клиники, небольшого загородного особняка и престижного автомобиля, шеф не имел даже собственного угла и проживал в комнате институтской общаги вместе с двумя сожителями, такими же приезжими нищебродами, как и он сам; что он годами носил дурацкий свитер в катышках и ездил в битком набитом автобусе по проездному; и что хотя шеф женат на высокой худощавой брюнетке, его слабость - маленькие блондинки с пышными формами и ямочками на щеках. Над его общажной кроватью два года провисел большой плакат с Мэрилин Монро, и, как не материла его маленькая злобная комендантша, категорически запрещавшая поганить казенные стены, он упорно его не снимал. Потом, когда у него появилась девушка, тоже блондинка, бумажная Мэрилин отправилась в мусорное ведро, потому что не шла с этой девушкой ни в какое сравнение. Он не променял бы свою возлюбленную и на десяток кинозвезд. Фото этой девушки он вешать на стену не стал, не хотел, чтобы его сожители, эти озабоченные пошляки, пялились на его невесту, почти жену. Он бережно хранил ее портрет в ящике своего стола между паспортом и зачеткой. Тучков знал много других интимных подробностей, которые неизбежно узнаешь о человеке, если в течение нескольких лет бок о бок сидишь с ним на лекциях, иногда занимаешь ему деньги до «степухи» и часто ходишь в кино за компанию, с ним и его девушкой - блондинкой с ямочками на щеках. Вот эти-то совместные походы и привели к тому, что блондинка ушла к Тучкову, вышла за него замуж и вот уже двадцать лет, капля по капле, старательно высасывает из него жизнь.

И насчет выдержки шефа - большой вопрос. Много лет назад этот "выдержанный" человек основательно ударился в запой, потому что «его девочка», «его малышка» резко сменила курс и предпочла ему более перспективного парня. Закинув Тучкову на плечи нежные, полноватые руки, блондинка регулярно сообщала ему своим низким бархатным голосом, что бывший поклонник каждый вечер подкарауливает ее в подъезде, пьяный, в соплях, с галстуком, съехавшим набок, и умоляет вернуться. Плачет. Иногда стоит на коленях. И всегда добавляла, что в такие минуты он вызывает у нее отвращение. Угомонился он, только когда наученная Тучковым блондинка пригрозила накатать заявление в милицию. Она тогда делала все, что велел Тучков, смотрела на него с обожанием, вообразила, идиотка несчастная, что после окончания института он поднатужится, сделает карьеру и годика через два-три завалит ее мехами и бриллиантами...

Короче, Егор Иванович шефа не уважал.

А еще во время этого разговора Тучкову очень хотелось выпить, и это мучительное желание делало его раздражительным и агрессивным. Все выводило его из себя: и просторный кабинет шефа, и его элегантный костюм, и снисходительный тон. Шеф обращался к нему на "ты", но по имени-отчеству, как не обращаются к старым приятелям наедине, разговаривал сухим, официальным языком, подчеркивая, что отношения между ними сугубо деловые, и что в этих отношениях у Егора Ивановича унизительная, подчиненная роль. Тучков давно подозревал, что вот для таких-то моментов его и пригласили сюда работать три года назад, чтобы прикрываясь должностной субординацией, унижать его, тешить пострадавшее некогда самолюбие.

Вальяжно развалившись на стуле и предусмотрительно спрятав подрагивающие руки в карманы белого халата, Егор Иванович дерзко спросил:

«В чем проблема, Дима? - отмечая, как поморщилось лицо шефа от такой фамильярности. - Нужно быть терпимее к окружающим. У каждого есть свои маленькие слабости. Я пью, ты хочешь трахнуть мою жену. Все мы не ангелы». Тут Егор Иванович нагло улыбнулся и подмигнул шефу, желая показать, что не только не считает его своим благодетелем, но и отлично понимает причину такой придирчивости. Он рассчитывал, что шеф обалдеет от такой прямоты, захлопает глазами: "Да ты что, Егор! Откуда такие мысли? Столько лет прошло. Я даже не помню, как она выглядит..." Егор Иванович любил смущать собеседников, ловить на лицах растерянность, смятение... Водилась за ним такая слабость.

Напрасно он так сказал. И подмигнул тоже зря.

Шеф действительно сперва обомлел, а потом произошло то, чего никогда прежде не бывало: резко перегнувшись через стол, он схватил Тучкова за отвороты халата, приподнял над стулом и хорошенько тряхнул, так что медицинская шапочка на голове Егора Ивановича съехала на затылок. Дмитрий Николаевич приблизил к нему свое перекошенное от злости лицо, и Тучков окунулся в ароматное облачко одеколона, которым шеф пользовался каждое утро после бритья.

-Завязывай с пьянкой или пиши заявление об уходе, говнюк! - заметив, что Тучков сжался и даже зажмурил глаза от страха, Дмитрий Николаевич брезгливо швырнул его обратно на стул.

Не ожидавший такой реакции Егор Иванович струсил, залепетал что-то про недоброжелателей, про наговоры, но шеф не стал его слушать.

-Первое и последнее предупреждение тебе, - жестко сказал он и, не глядя на Тучкова, небрежным жестом велел ему убираться.

Егор Иванович вышел из кабинета, втянув голову в плечи, и аккуратно прикрыл за собой дверь. Но за дверью слегка приободрился.

"Сорвался, сволочь, показал свое истинное лицо. Стоило упомянуть Стерву, и вот вам, пожалуйста! Двадцать лет прошло, а он так и не простил», - несмотря на пережитое минуту назад унижение, Егор Иванович усмехнулся, потому что шеф тосковал по его жене, а это все равно, что скучать по геморрою.

"И ведь уволит. И рука не дрогнет. Сука!» - подумал Тучков, с запоздалым достоинством расправляя плечи и возвращая шапочку в первоначальное положение. - Лучше сказал бы мне спасибо, за то, что я встал тогда на твоем пути, а то был бы сейчас на моем месте, озлобленный, пьющий. За пару лет Стерва сделала бы из тебя человека". Так подумал Егор Иванович, но впредь решил "воздерживаться" - терять работу не хотелось. К тому же, во рту стоял горький привкус желчи, и сильно ныло в боку. "Нужно притормозить, взять себя в руки... Больше ни капли», - пообещал себе Егор Иванович и направился в свой кабинет, где его давно ожидал пациент.

Это было в среду, а в пятницу Тучков пил прямо на рабочем месте, наплевав на шефа, на жену, даже на собственную печень. Ему было страшно.

Через приоткрытую дверь своего кабинета, он слышал, как в холле администратор Кристина, длинноногая грудастая блондинка, громко говорила по телефону какому-то Марату, что она свободная женщина, что он ее не купил пока что, что она будет улыбаться кому захочет и когда захочет. Точка! Ее противный голос, обычно доводивший Тучкова до белого каления, сегодня действовал на него успокаивающе. Пока она здесь, с ним ничего не сделают. Не посмеют при свидетелях. Главное, не подходить к ней слишком близко, не затевать разговоров и не пропустить момент, когда телефонный конфликт начнет ослабевать. Как только это случится, она подхватит сумку и побежит в бар, кафе, ресторан или куда там придумает ее хахаль, - мириться, а для Егора Ивановича рухнет последняя надежда на спасение, ведь, не считая самого Тучкова, сегодня в клинике, кроме нее, не было ни души. Правда, внизу, у входа сидела гардеробщица, но она была старая и бестолковая, и Егор Иванович на нее особо не рассчитывал. К тому же, сидя на первом этаже, старуха может и не услышать, как на втором из него аккуратно сделают труп.

Он выставил на кондиционере минимальную температуру, и маленькая белая комната со стоматологической установкой в центре, сразу наполнилась холодом. "Как в морге», - подумал Тучков и передернул плечами, отгоняя некстати пришедшую мысль.

Он подошел к столику для инструментария, откинул стерильную салфетку и стал перебирать инструменты. Остановился на штыкообразном зонде - тонкой железке с острым прямым наконечником. Егор Иванович зажал зонд в правой руке, прикинул: "В глазное яблоко или в сонную артерию? В глаз попаду наверняка. Сразу шок, обильное кровотечение... Только нужно ударить резко, неожиданно". Тучков сделал несколько энергичных замахов. Получилось не очень эффектно: из-за резких движений Егор Иванович покачнулся и вынужден был ухватиться за край столика, а главное, не смотря на крепкое сжатие, зонд выскользнул из потной ладони и звякнул о серую плитку пола. Егор Иванович уставился на эту бесполезную железку на полу, а потом, повалившись на стул, сказал себе, что все это ужасно глупо. Не сможет он никого ударить, а тем более, убить, а даже если и сможет, движимый страхом и чувством самосохранения, это все равно ничего не даст. Нечего размахивать руками и изображать из себя супермена, нужно подумать головой. Он потянулся за стаканчиком, сделал большой глоток и принялся обдумывать свое положение.

Как всякий, попавший в тяжелую ситуацию человек, Егор Иванович - в который раз за сегодняшний день! - задался вопросом: почему, ну почему именно он? Вокруг столько негодяев, жулья, и какого! пробы ставить некуда, а прицепились почему-то именно к нему. Что он кому сделал плохого? На секунду страх вытеснила жалость к себе, Егор Иванович горестно вздохнул и глотнул коньячку.

Потом он подумал: а что произойдет, если не делать ничего? Не сопротивляться, не доискиваться причин, а постараться расслабиться и с некоторой долей иронии - насколько это возможно в его положении - понаблюдать за всем со стороны. Абстрагироваться. Так он поступал всегда в сложных ситуациях, и это всегда шло ему на пользу. Двадцать лет назад он сделал исключение, повел себя как настырный баран и до сих пор сожалеет об этом. Так зачем наступать на те же грабли, сопротивляться, упорствовать? Почему не отсидеться здесь, в клинике, спокойно попивая коньячок, думая о чем-нибудь приятном, предоставив событиям идти своим чередом? Затаиться, сделаться тихим, незаметным, как мышь. В конце концов, кто знает, может, к нему потеряют интерес и оставят его в покое, и тогда, почувствовав, что ему больше ничего не угрожает, он спокойно отправится домой. По пути он будет улыбаться каждому встречному, будет дружелюбным, как никогда и, может быть, на радостях - почему бы и нет? - купит цветы для жены. Егор Иванович улыбнулся, представив, какое глупое будет у Стервы лицо, когда он протянет ей букет, и как она весь вечер будет гадать, какое завуалированное оскорбление скрыто в этом неожиданном подарке. Конечно, сейчас он на нервах, и расслабиться будет нелегко. Но у него получится. У него уже получается. Постепенно он расслабится настолько, что, когда администраторша умчится на встречу со своим ревнивцем и бросит его здесь одного, он и бровью не поведет.

Не поведет и бровью.

А потом произойдет вот что: минут через сорок после ее ухода, на второй этаж устало поднимется гардеробщица, слегка удивленная тем, что он долго не спускается, робко просунет в дверь голову и, полагая, что он задумался о чем-то или задремал, тихонько позовет его по имени, напомнит, что пора закрываться. Он устремится ей навстречу, но она его не увидит, а уставится на что-то у него за спиной, вздрогнет, а потом истошно завопит. Проследив за ее взглядом, он обернется и упрется глазами в то, что приведет ее в такой ужас - сидящее на стуле собственное мертвое тело в белом халате, с зажатым в руке стаканчиком. И пока он будет разглядывать самого себя откуда-то со стороны и немного сверху, - он уже испытал сегодня это странное ощущение и ни за что не хотел пройти через это снова! - старуха, не переставая голосить, бросится в холл, к телефону... Вот что произойдет, если сидеть здесь, расслабившись, и ничего не предпринимать.

Что будет с его телом, Егор Иванович примерно представлял, а о том, что станет с ним самим, даже думать не хотел. И потом он все равно не сможет, когда уйдет Кристина, сидеть здесь один, среди пустых кабинетов-ловушек, ждать, чем все закончится, а тем более, иронизировать по этому поводу. У него просто не хватит духу. Даже сейчас, когда она здесь, у него потеют руки от страха и бьется какая-то жилка на виске. Поэтому он сказал себе, что это, конечно, замечательная тактика, - вечно отсиживаться в кустах - но сегодня она ему не поможет. Если он не хочет действительно полюбоваться, как через пару часов санитары Скорой помощи, матерясь и беззлобно переругиваясь, пытаются спустить по узкой винтовой лестнице носилки с его трупом, лучше ему все-таки напрячься и придумать что-нибудь.

Вариант с полицией он отмел сразу. Если сегодняшний день и научил его чему-то, то только тому, что нельзя совершать необдуманных поступков, даже если они кажутся вполне логичными. Сперва подумай - потом делай.

Допустим, он позвонит в полицию, что вполне логично. Вполне логично позвонить в полицию, когда тебя собираются отправить на тот свет. Но если объяснить все как есть, то в полиции его сочтут шутником или пьяным и пошлют подальше. Даже вызов не зафиксируют. Никто не поверит в такое. Он и сам бы не поверил до сегодняшнего дня. А те, кого он опасался, обозлятся за такие фокусы и покончат с ним гораздо быстрее, чем он успеет придумать новый способ защиты.

"Нужно понять их логику и сломать схему... Нужно вспомнить, что говорил вчера этот чокнутый из передачи".

Егор Иванович внимательно прислушался к голосу в холле.

-Я всегда знала, что ты жмот, всегда это говорила. Подарил задрипанный телефон и будешь попрекать им до самой пенсии...

Конфликт набирал обороты. Егор Иванович потихоньку прикрыл дверь, потому что хотел слышать голос Кристины, но не собирался вникать в суть ее глупых претензий - у него были заботы поважнее.

Все началось не сегодня, а вчера. Вчера он посмотрел эту дурацкую передачу, что было странным само по себе, потому что Егор Иванович редко смотрел телевизор, разве только новости или бандитские сериалы, не требующие большого умственного напряжения, те, что можно начать смотреть с середины и сразу уловить суть, да и то под настроение.

Но вчера он не просто посмотрел телевизор, а прошелся по всем каналам, насмотрелся и наслушался такой дряни, что волосы встают дыбом. А все потому, что у него был выходной, долгий, нудный выходной, один из тех дней, когда не знаешь, куда себя деть, на что убить время, а под конец начинаешь тихо сходить с ума от безделья.

Самое странное, что дел было запланировано множество. Накануне он записался на прием к врачу, знакомому терапевту, которому полгода назад ставил мост, чтобы проконсультироваться по поводу боли в боку и прочих неприятных симптомов. Терапевт велел с утра ничего не есть и явиться в поликлинику, часикам к восьми, чтобы сдать анализы и пройти первичный осмотр. Затем нужно было посмотреть две квартиры в разных районах, для себя и для жены. Агент по недвижимости, занимающийся разменом, нашел подходящий вариант и надоедал Тучкову звонками, рассчитывая на комиссионные в случае удачной сделки. Еще Егор Иванович решил раскошелиться и купить новые кроссовки, взамен старых, в которых ходил весь год, кроме зимы - из магазина спортивных товаров пришла рассылка с оповещением о скидках. А после всех праведных трудов, Тучков намеревался, пользуясь тем, что жены не будет дома, принять ванну, полежать в теплой душистой пене, балуясь коньячком, не опасаясь, что через каждые пять минут ему будут барабанить в дверь и напоминать, что он живет здесь не один, говорить, что ничтожеству не стоит заводить барские привычки, что никакая ванна ему не поможет, хоть неделю там лежи, нутро-то ведь не отмоешь, а нутро у него - гнилое... В общем, много чего мог услышать Егор Иванович, если бы вздумал принимать ванну, когда жена была дома. Стерва она и есть Стерва. Что с нее возьмешь?

Тучков надеялся, что этот день будет очень продуктивным, и даже слегка повздорил со своей коллегой, которая тоже хотела уйти в отгул: у нее приболел ребенок. Она подошла к нему после работы и попросила ее подменить. Егор Иванович ответил, что дети - это прекрасно, что он все понимает, но не намерен из-за чьих-то глупых капризов менять свои планы. У самого дел по горло. Она метнула на него злобный взгляд и пробормотала что-то вроде того, что, мол, ничего другого она не ждала, и что не стоило рассчитывать на понимание такого человека, как Тучков. В общем, он не позволил собой манипулировать и отстоял свое право на законный выходной.

Но как-то так вышло, что вчера Егор Иванович никуда не пошел, а весь день провалялся дома.

К врачу он не поехал, потому что проспал. К тому же с утра у него ничего не болело, а когда за завтраком он пропустил пару рюмашек, самочувствие и вовсе стало отличным. Данное самому себе обещание о воздержании, он нарушил, как только проснулся. Но, уж конечно, не потому, что был безвольным слабаком, не потому что, едва проснувшись, первым делом подумал о бутылке, лежащей в портфеле, и пока не опрокинул стопку, ни о чем другом и думать не мог, а потому что... ну, не завязывать же вот так, сразу! Лучше постепенно уменьшить дозу, пропить кое-какие препараты для снятия интоксикации, и вообще! Он действительно немножко увлекся в последнее время, но записывать его в алкоголики - извините! Правда, печень уже давала о себе знать, но какая печень выдержит ту отраву, что изредка готовит его жена, а чем общаться со Стервой на трезвую голову, лучше уж сразу наложить на себя руки. И, рассуждая таким образом, Тучков с чистой совестью разбавил коньяком утренний чай. Уж с кем с кем, а с самим собой Егор Иванович договариваться умел!

На встречу с риэлтором он тоже не поехал. Когда тот позвонил, Тучков соврал, что сейчас на работе, что у него пациент, что он сам перезвонит ему, когда освободиться. И сбросил звонок. Конечно, избавиться от Стервы - заманчивая перспектива. Ему нравилось, обсуждая с риэлтором разные варианты, представлять себе маленькую холостяцкую квартирку: никакого барахла, только необходимый минимум, чистота, порядок, а главное, рядом нет противного лица, которое осточертело ему до смерти. Но одно дело, потрепаться по телефону, а другое - тащиться в район новостроек неизвестно для чего, потому что, откровенно говоря, Егор Иванович не собирался разменивать свою двушку в центре, а тем более, доплачивать за размен. Пусть Стерва выкусит. Он не хотел, чтобы она жила отдельно. Он хотел, чтобы она сдохла, испарилась, чтобы ее переехал грузовик, чтобы она навсегда оставила его в покое! Вот чего он хотел.

Задумчиво осмотрев кроссовки, Егор Иванович пришел к выводу, что покупать новые теперь, когда до зимы осталось каких-то пару месяцев - неразумно, решил, что никуда не пойдет, а проведет этот день дома. Ему и дома есть чем заняться. К тому же, вчера была его очередь убирать квартиру. Вернее, просто убирать квартиру, потому что Стерва - будь она неладна! - уже давно не соблюдала никаких очередей.

Для начала он перемыл две стопки грязной посуды, накопившейся за три дня. Затем отыскав в полупустом холодильнике пачку пельменей, пообедал, выпил рюмку-другую и почувствовал, что его клонит в сон. Но он взял себя в руки и, преодолевая сонливость, поплелся в ванную за тряпкой и ведром.

Окинув взглядом свои далеко не роскошные апартаменты, Егор Иванович понял, что за день тут не управишься. За неделю, и за ту не управишься. Оглядывая оставленные всюду женские тряпки, журналы, пепельницы с окурками, грязные тарелки и стаканы, Егор Иванович подумал, что с каждым днем Стерва ведет себя все более нагло. А ведь когда он предложил ей, до тех пор, пока они не разъедутся, вести себя как посторонние, но культурные люди, она, задумчиво побарабанила наманикюренными пальчиками по столу и согласилась. Чтобы не поубивать друг друга и не свести с ума, он предложил поделить комнаты. Стерва сразу выбрала спальню, а ему досталась маленькая проходная комната, но он не стал спорить, уступил ей по-мужски. Интим не обсуждали - тема слишком деликатная. Но когда у Тучкова бывало "игривое» настроение, он подкидывал ей деньжат, весь день подлизывался к ней, игнорируя ее насмешки и презрительные взгляды, говорил, что королева она и есть королева, хоть двадцать ей, хоть сорок, и что, в сущности, она еще способна своей улыбкой свести с ума любого мужика. Жена смягчалась, она обожала слушать такие вещи. Вечером он шел в ее комнату и иногда не получал отказа, а на утро всегда жалел о потраченных деньгах и о тех унижениях, на которые пришлось пойти ради нескольких минут сомнительного удовольствия. Впрочем, "контакты" теперь случались редко, сказывался возраст, болячки, взаимное раздражение...