Кудис 2

Элеонора Бостан

Кудис 2

Глава 1

Наверное, в жизни не бывает ничего просто так, нет ничего бессмысленного, и то, что нам кажется волей случая, или пустым совпадением, или ничего не значащей мелочью, на самом деле лишь часть большого Узора Судьбы, не видного нам в силу нашей ничтожности. Теперь, оглядываясь назад, в тот невероятный год, изменивший мою жизнь, я понимаю, что каждый камешек на моём пути был тем составляющим критической массы, которая потом вызывает сход лавины или обвал скалы.

В понедельник ещё один камешек запрыгал по склонам моей жизни, задевая по пути соседние камешки, чтобы потом превратиться в каменный вал, похоронивший под собой мою привычную жизнь навсегда. Я перебывал в отличном настроении, насвистывал мелодии и подпевал песням по радио, заполняя истории болезни. А почему нет? Весна вышла на пик своей красоты, за окном сияло солнце, я был ещё молод, здоров, у меня была работа, которую я умел делать хорошо… и где-то под этим небом прямо сейчас происходили чудеса, да-да, самые настоящие. История Артёма имела такой сильный позитивный флёр, что спустя 2 выходных я всё ещё пребывал в какой-то эйфории, в каком-то теплом энергетическом коконе. Да, мир был полон дерьма, уж простите, полон жестокости, подлости, тупости и равнодушия, но вместе с тем параллельно существовал мир, в котором хорошие парни получали второй шанс и даже третий, в котором существовала настоящая дружба, и сама Судьба иногда вставала на сторону добра. Это стоило того, чтобы улыбаться, правда?

Коллеги многозначительно подмигивали мне, поднимали одну бровь и понимающе кивали, как будто могли хоть отдалённо предположить, что являлось истинной причиной моего приподнятого настроения. Я не спорил, в тот понедельник я вдруг подумал, что понимаю смысл буддийской мудрости: знающий истину не спорит. И я имел счастье убедиться в правоте ещё одной мудрости: чем человек наполнен, то из него и выплёскивается – я шутил, я подбадривал своих пациентов с бОльшим энтузиазмом, чем обычно, я даже не ворчал и не препирался, когда в ординаторской переключили радиостанцию на какой-то шансон, и я с подозрительной для коллег лёгкостью соглашался выполнить их мелкие просьбы. Я подменил Сергея, такого же терапевта, как я, на пару часов – он поехал на утренник к дочке. Я помог Кэт, нашей королеве буфета, поднять тяжеленный ящик с газировкой (она ослепительно улыбнулась мне коричневыми зубами и процедила с пошлой ухмылочкой, держа сигарету уголком губ: «Че, знатно на выходных потрахался, а? Добренький-то какой, как сытый кот», это у неё было вместо благодарности), я даже не стал спорить с Зодиаком, нашим заведующим, когда он сказал, что моя очередь дежурить на праздники. Более того, я сам вызвался отнести на станцию скорой общий отчёт для подписи – наш Зодиак его уже подписал, как и все главы отделений, а так как скорая была в отдельном здании, они подписывали последними. Обычно это делала какая-нибудь попавшаяся под руку медсестра, врачи никогда не бегали с поручениями, я столкнулся с ней в коридоре нашего отделения, я выходил из палаты (выслушивал в 10-й, наверное, раз жалобы старушки на вздутие), а она шла от шефа с папкой в руках и недовольным выражением на лице.

- Что, Лида, опять послали подальше? – Улыбнулся я.

- Не успела в туалет метнуться, - покачала головой молоденькая медсестра, - Зодиак ваш… то есть, Дмитрий Егорович, поймал прямо у двери и вот, послал. – Она закатила глаза и вздохнула. – Только мы с девчонками решили кофе попить, пока затишье…

И тут мой внутренний «рыцарь дня» совершил ещё один подвиг.

- Хочешь, я схожу? – Она замерла и недоверчиво посмотрела на меня. - Ты ничего мне не будешь должна. Просто хочу выйти на воздух, погода такая классная, а я тут сижу в 4-х стенах и слушаю жалобы на бесконечный пердёж… я бы рад вырваться.

- Правда? – Она всё ещё недоверчиво хмурила густо накрашенные брови, - а мне за это ничего не будет?

- Ну, ты ведь выполнила поручение врача, и отчёт будет подписан. Это не архи какое дело, поверь мне, так что можешь бежать к подругам, а я прогуляюсь до скорой.

- Спасибо, Семён Сергеевич! – Она робко улыбнулась, похоже, не до конца веря своему счастью, - а вам точно не сложно? Я вам проблем не создам?

- Мне, детка, можно всё, - величественно улыбнулся я, и она засмеялась, – я в этой больнице уже как «дед» в армии, так что пользуйся моей одноразовой добротой.

Она снова засмеялась и протянула мне папку.

- Мы вам оставим тортик, там Динара вафельный принесла к чаю.

Я кивнул, думаю, мы оба понимали, что я никогда не приду на чай в медсестринскую комнату, а они никогда не принесут мне торт в ординаторскую, но это был ритуал вежливости, из них ведь и состоит общество, разве нет?

С довольной улыбкой на лице я начал спускаться на первый этаж, специально не пользуясь лифтом – не хотел никого встречать. Мне правда представлялась отличной возможность выйти на это солнце, вдохнуть весенний воздух, в нашем больничном парке он был свежим, несмотря на широкую улицу рядом, отвлечься от работы, перекинуться парой слов с ребятами. Я выпорхнул из больницы из входа для неотложки, здание скорой было совсем рядом, перед ним стояли две машины, и курили водители, щурясь на ярком солнце, широкие ворота слева от меня были распахнуты.

- Парни, ваш шеф на месте? – Прикрывая глаза от яркого света, спросил я, поднимая папку, чтобы избежать лишних вопросов.

- На месте, - выдохнул один из них со струёй дыма, - только через главный вход сейчас не пройдёшь, там коробки с расходниками привезли. Иди через боковушку.

- Понял, - кивнул я и направился по дуге к боковому входу.

Здание скорой было небольшим двухэтажным строением прямо напротив экстренного входа, то есть у боковой части больницы, ворота выходили не на широкую улицу Свободы, а на улицу Гоголя, специально, чтобы скорая могла свободно заезжать и выезжать. Главный вход одновременно был и широким въездом в гараж, где стояли машины, он всегда был открыт, проходя мимо, я бросил быстрый взгляд туда – сквозь приоткрытые створки я действительно увидел нагромождение коробок, похоже, никто не торопился их разносить. А если вызов, подумал я, сбивать будут? Эта мысль показалась мне забавной, и я улыбнулся, с радостью заходя в ажурную от молодых листочков тень раскидистых деревьев нашего парка – они росли совсем близко к боковому входу, он находился с противоположной от ворот стороны. И вдруг моя улыбка сначала застыла, а потом медленно поползла вниз. Я отчётливо услышал тихие всхлипывания.

Я замер, в больнице слезы не редкость, люди теряют близких и друзей и реагируют естественным образом, но перед моими глазами не было ни лавочек, ни людей. Налетел порыв ветра, зашумел в ещё не до конца оформившихся кронах, и даже сквозь этот шелест я услышал новое всхлипывание, а потом этот кто-то шмыгнул носом. Пациент? Я отмёл эту мысль сразу, звук шёл откуда-то из-за здания скорой, посетители и пациенты сюда не ходят. Ну вот, теперь моему «рыцарю дня» предстояло совершить очередной подвиг и утешить даму – это однозначно плакала женщина. И ещё я подумал, что не взял телефон, не рассчитывал застрять тут надолго, а ведь я был на работе, и меня никто с неё не отпускал. Но проигнорировать плачущего человека я тоже не мог, тем более, что это коллега, в этом я не сомневался. Вздохнув, я решительно направился к боковому входу.

Железная дверь под козырьком была прикрыта, из тёмного коридора тянуло сыростью, но я прошёл мимо, направляясь к забору и углу здания – звуки шли оттуда. Преодолевая это небольшое расстояние, я мысленно прикидывал, кого могу там обнаружить: какую-нибудь медсестру, или работницу бухгалтерии, или санитарку, или…? Но вот о ней я даже не подумал, потому что меньше всего на свете ожидал увидеть там её.

Я заглянул за угол, в узком пространстве между забором больницы и серым зданием скорой на корточках, привалившись спиной к стене, сидела Маришка и горько плакала, закрыв лицо руками. Я так оторопел от этой картины, что даже не смог ничего сказать, только пялился на неё, пытаясь сообразить, не обманывает ли меня зрение. Она не замечала меня, рыдания сотрясали ее накаченное тело, и хотя она старалась не шуметь, всхлипывания всё равно просачивались сквозь прижатые к лицу ладони. Наконец первый шок прошёл, и я неуверенно выдал:

- Эй…, Маришка…, - я едва не сказал первое что было на уме: «ты умеешь плакать??», но вовремя прикусил язык, - что с тобой?

Она резко вскинула голову. На лице была злость от того, что ее обнаружили, стыд, что обнаружили в таком состоянии, но ещё больше на этом лице было боли и отчаяния.

- Что тебе надо? – Хриплым голосом воскликнула она, яростно вытирая глаза и делая глубокие вдохи, - нигде в покое не оставят!

- Ничего, - ошарашено ответил я, пожирая глазами эту невероятную картину, наша железная дева, наша королева воинов, умеющая усмирять даже крутых мужиков поставленным ударом правой, плакала, как самая обычная беззащитная женщина. – Я услышал…

- Вот и иди, куда шёл, - ее грудь прерывисто поднималась и опадала, - оставь меня!

- Не могу, - тихо и искренне ответил я и сделал маленький шаг за угол здания, она тут же пронзила меня таким взглядом, что я умер бы на месте, если бы она смотрела на меня чуть дольше. – Это трусы бегут от женских слез, а я никогда трусом не был, ты и сама это знаешь.

Она не нашлась с ответом и угрюмо молчала, растирая красные глаза кулаками и всхлипывая.

- Я не истеричка, - бросила она, не глядя на меня, - и да, я всё-таки женщина, чёрт побери!

- Ты точно не истеричка, - усмехнулся я, - и оставь в покое глаза, а то такое ощущение, что ты их сейчас выдавишь.

Я сделал ещё один решительный шаг и сел рядом с ней, жалея, что у меня, в отличие от киношных джентльменов, нет с собой ни платка, ни салфетки. Под ногами был пышный слой опавших осенью листьев, здесь их никто не убирал, пережив зиму, они стали серыми и источали какой-то запах уныния.

- Сегодня годовщина, - хриплым голосом сказал Маришка после нескольких минут общего молчания. – Его не стало 3 года назад. Всего 3 года…

Она снова всхлипнула, но на этот раз удержала слёзы, сила возвращалась к ней, и я невольно испытал восхищение – молодая женщина потеряла любимого человека и осталась одна во всём мире. Работает на скорой, где по ночам пьяные выродки пытаются пощупать ее или вообще избить. И она отрастила броню, она стала сильной, чтобы не дать этому безжалостному и грязному миру ее сломать. Много ли таких людей я знал? Хороший вопрос. Люди в 90% случаев – трусливые приспособленцы, готовые ползать на брюхе и целовать ботинки того, кто сильнее. Они всегда что-то мямлят про «судьбу», «мир таков» и «а что я могу поделать?», и лишь единицы имеют столько достоинства и отваги, что говорят злу: «НЕТ». Зная, что будет трудно, больно, что они, возможно, лишатся всего и даже жизни… но другого пути они для себя не видят и не признают. И вот это для меня ЛИЧНОСТИ, остальное – человеческая популяция.

- Так что, я тут разнылась не из-за поломанного ногтя или очередного мудака, решившего мне нахамить.

- Если мудак решит тебе нахамить – плакать придётся ему, - усмехнулся я.

Я глубоко вдохнул, стараясь подобрать нужные слова, в такие моменты это особенно сложно.

- Я соболезную. – Просто сказал я, - и я не представляю, что ты пережила. Я просто хотел сказать, что восхищаюсь тобой, твоей силой… ты не жертва, ты не сломалась. И да, ты – женщина, женщина-воин, и все эти смешки и наши тупые шутки – они от неуверенности. И ты не должна оправдываться за то, что любила и была любима. И ты имеешь полное право на боль, потому что жизнь отняла у тебя всё это.

Она молчала, внимательно слушая и глядя себе на руки. А я продолжил:

- Ты человек, и чувства – то, что отличает тебя от неодушевлённого предмета. А если у человека есть сердце – оно неизбежно болит. Люди без сердца – омерзительные уродцы. И ты не стала в моих глазах глупой или слабой. Ты стала ещё более достойной уважения.

- А почему ты прячешь свою человечность под всеми этими грубыми шуточками и невидимой стеной, которой ты себя окружил?

Вопрос ударил меня в самое сердце, а Маришка просто смотрела мне в глаза умным и спокойным взглядом. Это была совсем другая женщина, мудрая и глубоко знающая человеческую природу.

- Ха, что ж…, - я подумал, что если сейчас начну отшучиваться и прятаться за той самой стеной – потеряю ее уважение навсегда, а мне почему-то стало важно, чтобы она, заглянув за эту неприступную стену, продолжала думать, что за ней живёт человек, а не ходячий фекалий. В такие моменты люди либо очаровываются твоим внутренним светом, либо он гаснет навсегда. – Наверное, по той же причине, по которой ты плачешь за зданием скорой, сидя по колено в прошлогодних листьях. Мы отрастили броню, потому что жизнь била нас слишком часто и слишком сильно. И теперь нам страшно обнаружить хоть маленькую щёлочку в этих доспехах.

Она молчала, прерывисто дыша и глядя куда-то в пустоту, а я продолжил.

- Мы вечные дети, Марина, - вздохнул я, в этот особый момент я назвал ее по имени, не Маришка, как все ее называли, не Зена-Королева-Скорой, не Маришка-Рэмбо. Нет, я назвал ее настоящим именем, потому что передо мной была настоящая она, а не ее образ. – Мы закрываем глаза и думаем, что мир исчез, раз мы его перестали видеть, а если никто не видит наши грехи – значит, их не было.

- Знаешь, Лёша всегда говорил, что люди делятся на 2 типа, - задумчиво сказал она, - первый может сделать гадость, потому что никто не видит, второй – не делает гадость, потому что это видит он сам.

- Да, - кивнул я, думая о Мадам, Азалиахе, о том огромном куске мироздания, который мы, не видя, считали несуществующим, глупые люди, находящиеся на уровне развития маленьких детей по меркам всех этих существ. – Как минимум один свидетель есть всегда.

Она повернулась и посмотрела на меня, взгляд был таким глубоким, на губах появилась холодная улыбка.

- И это и есть главный и определяющий вопрос: чьё осуждение для тебя важнее – чужое или твоё собственное?

Глава 2

В 2.15 я стоял на балконе и курил свою ночную сигарету, не такую горькую, какими они бывали на дежурстве, но и не такую приятную как после завтрака в выходной день или после хорошего секса. Возле дома цвели вишни и сливы, и хоть на 7 этаже я не мог их видеть, но аромат долетал, поверьте. В многоэтажке напротив погасли уже почти все окна, мне тоже следовало бы спать, а не травиться сигаретным дымом, тем более, что мне завтра заступать на сутки… но я не мог выкинуть из головы Маришку. От кого на самом деле она прятала свои слёзы, от нас, болванов. Или от себя?

А от кого прятался я?

История Патрика, слёзы Маришки и ее неожиданная глубина и мудрость, моё желание показать ей, что за моей стеной живёт человек, настоящий, имеющий сердце – всё это пробивало бреши в моей обороне от мира. А мне было так уютно все эти годы за той самой стеной. Как я буду жить, если эта стена рухнет, и в мою стерильную обитель ворвётся шумный и бесцеремонный мир?

Мама всегда повторяла, что с моим характером я не умру своей смертью, и я спрятал себя от жизни, выпуская за эту стену свой полупрозрачный аватар. Мы, глупые создания, подсознательно понимая, что от смерти спастись нельзя, спасаемся от жизни, как будто хоть кто-то избежал участи быть вышвырнутым из этого удивительного мира. Да, я сказал, что не умею впускать людей, потому что люди были не те. А что, если за всеми этими стенами, которые нас учат выстраивать, мы не можем разглядеть друг друга и понять, кто для нас тот самый, а кто просто прохожий? Патрик жил без стены, без аватра и без брони, он нёс в руках своё горящее сердце, и оно растопило ледяную стену отчуждения и равнодушия, за которой, как и все мы, прятался Артём. Я же слышал его рассказ, если бы не искренность Патрика, этой чудесной истории не было бы, наверное… Что-то бы было, но не такое светлое и вдохновляющее. И Артём рискнул выйти, рискнул обрушить свою стену, и вот что он приобрёл.

Сегодня мы с Маришкой оказались в похожей ситуации, каждый из нас мог послать на контакт запакованного в броню аватара, но вместо этого мы оба начали с осторожным любопытством расковыривать щели в своих доспехах и показывать друг другу то, что пряталось за ними.

Что будет со мной, если стена рухнет, и я выйду к миру, держа в руках своё беззащитное сердце, которое так легко ранить или уничтожить?

И самое удивительное и пугающее, то, что не давало мне уснуть – я был не в ужасе от намечающегося падения «великой стены безразличия», скорее, я был в возбуждённом предвкушении.

Глава 3

В этот вечер в нашей ординаторской было не накурено и даже не гремела музыка. Всё из-за пожилого травматолога, Михаил Валентинович не курил, Маришка тоже, а я не дымил, так как остался в меньшинстве, да ещё после почти бессонной прошлой ночи чувствовал себя как недоваренный кусок мяса. Маришка заглянула часов в 8 вечера, оказалось, она тоже дежурила, в кардиологии сегодня не было никого из нашего круга общения, так что мы пили чай вдвоём, оба умышленно не вспоминая о той ситуации за зданием скорой. И, как ни странно, этот общий секрет ещё больше сплотил нас. Я думал, она выдаст что-то типа: «Если скажешь кому-нибудь – урою», но она не произнесла ни слова, как и не стала меня избегать, чего я тоже ждал.

Она принесла булочки из нашего буфета, пластмассовые и ничем не пахнущие, но в такие вечера съедобным кажется даже кусок пенопласта, если его сверху посыпать сахарной пудрой, кто работал сутки - меня поймёт. Я усомнился вслух, успеет ли она их съесть, она ответила, что очередь Андрюхи первым ехать на вызов. Мы пили чай и болтали о работе, обсуждали начальство и коллег, даже как-то странно – ни слова о произошедшем, когда ручка повернулась, и в нашу очень скромную обитель заглянул пожилой травматолог.

- Надеюсь, у вас не свидание, - улыбнулся он, мы с Маришкой так энергично и так молниеносно замотали головами, что он засмеялся, - тогда я, пожалуй, стану «третьим не лишним».

Честно говоря, я испытал облегчение, непонятное мне самому. Михаил Валентинович был на редкость обаятельным пожилым джентльменом. Внешне он напоминал мне какое-то мультяшное насекомое, может, муравья; он всегда был абсолютно спокоен и невозмутим, говорил медленно и чётко, и при минимальной мимике это смотрелось немного комично и добавляло ему шарма.

- Сегодня тихо, тьфу-тьфу, - он положил на стол пакетики с растворимым кофе, ещё одним видом валюты в нашей «больничной экономической зоне», - вот, решил навестить молодёжь, о ваших посиделках тут уже ходят легенды. Вы в курсе вообще, что терапевтическая ординаторская – общеизвестное злачное место в этом маленьком государстве?

- Сегодня вы не попали на главное шоу, - улыбнулся я, - это надо застать меня с Юрой, мы обычно устраиваем знатные бои интеллектуальных гладиаторов…

- Или сумоистов, - вставила Маришка, - заплывших жиром самодовольных хмырей.

- Кто нас не обожает – тот ссылается в свои отделения, - наставил на неё палец я, мы вошли в привычную колею общения, и меня это радовало. Знакомая роль всегда даётся легче. – Здесь диктатура и сигаретный дым, а не благоговейный аромат демократии, дорогая.

В ответ она тоже вполне предсказуемо показала мне средний палец с приторной улыбочкой.

- Думаю, вы погорячились насчёт шоу, – заметил пожилой травматолог с усмешкой, - я уже не жалею, что проделал длинный путь в 3 этажа.

Мы налили чаю нашему гостю, беседа так же пошла о работе, потом, как это обычно бывает, плавно переместилась сначала на личные истории и забавные случаи на работе, а потом и в жизни. Михаил Валентинович рассказал, как познакомился с женой, он тогда был молодым ординатором, только закончившим институт, по дроге на дежурство стал свидетелем аварии: на перекрёстке столкнулись две машины, зацепили третью, Михаил Валентинович, конечно же, побежал оказывать помощь… Я почувствовал какой-то укол тревожности – почти то же самое произошло со мной в тот февральский вечер, и это стало причиной всех последующих событий. Из-за этого я получил приглашение в Клуб… А дальше каждое событие становилось камешком, образующим огромный оползень, который и похоронил мою прежнюю жизнь под собой.

- Машины не горели, ничего такого, - рассказывал пожилой травматолог, - хотя я опасался, было лето, жара стояла страшная – это было в Абхазии, я не сказал – так вот, асфальт аж как будто мягкий стал от жара, и воздух над машинами как будто танцевал. Я первым делом посмотрел на дорогу – луж от бензина не было, и я приблизился. Столкнулись «горбатый» Запорожец, вы, наверное, уже и не знаете, что это такое, - усмехнулся он, - и Москвич 403й… как я о нём мечтал! А сбылась другая моя мечта.

Он нежно улыбнулся и отпил чай, я подумал, что атмосфера Клуба просто стала вездесущей, даже на дежурстве мы опять пьём чай и рассказываем истории… немного другого толка.

- Из Москвича вышел какой-то седой мужчина, видимых повреждений у него не было, я на бегу спросил, всё ли с ним в порядке, он ответил, что ушиб руку, но не сильно. А вот из «горбатого» никто не выходил. Испытав короткий приступ студенческой паники, я взял себя в руки и подбежал к машине, дверца водителя была помята, стекла разбились, за рулём сидел молодой мужчина, из раны на лбу у него телка кровь, заливая лицо, он вцепился в руль, медленно моргая и глядя в одну точку. А рядом с ним…

Михаил Валентинович смущённо улыбнулся и опустил глаза, и я в то мгновение как будто перенёсся во времени и увидел его молодым, увидел того юного специалиста, ещё сомневающегося, но готового доказывать миру своё мастерство.

- Первое, что я увидел – огромные голубые глаза. – С бесконечной нежностью произнёс он, - они были такого редкого цвета, как зимнее небо, очень светлыми и такими яркими. Они оставались такими всю ее жизнь, даже когда она смотрела на меня с больничной койки за день до смерти, я видел ту девчонку в ярком летнем платье. Она сидела рядом с водителем, на коленях валялись осколки стекла, на руке был порез. Светлые волосы растрепались, а то самое лёгкое платьице задралось… ничего такого, ремень безопасности не позволил мне увидеть лишнее, но я невольно отметил, какая белая у неё кожа. Да, понимаю, момент был не самый подходящий, но мы ведь не роботы, иной раз думаем и чувствуем совсем невпопад.

- Она растеряно моргала, а потом проследила за моим взглядом и возмущённо так спрашивает: «Куда это вы смотрите?». Женщина остаётся женщиной даже в разбитой машине, - засмеялся Михаил Валентинович, - я, конечно, растерялся ещё больше, но лишь на доли секунды, а потом эти глаза вдохнули в меня уверенность и неожиданную силу. «Оцениваю возможные повреждения, - уверенно заявил я, - я врач. Не двигайтесь, я должен выяснить, насколько серьёзны ваши травмы».

- И вот с того момента и 43 года мы были неразлучны. Я сначала дико приревновал ее к тому мужчине, с которым она ехала, хотя, понимаю, никакого права не имел – я-то знал ее от силы 10 минут! – Он снова засмеялся, - но быстро выяснил, что это ее брат, Володька, хороший был мужик, мы с ним всегда ладили, царство ему небесное. У него на лбу так и остался шрам – стеклом порезало, а моя Люся очень переживала, как бы и у неё шрам на руке не остался, но нет, всё зажило без следа. Я иногда во время застолий целовал Володьку в лоб, прямо в тот шрам, и говорил, что благодаря этому мы и познакомились, всех это очень веселило, а Люся всегда говорила, что брат, как настоящий мужчина, взял памятные следы того дня на себя. Он был старше неё на 8 лет.

Мы помолчали. Тишину нарушила Маришка.

- Классная история, - сказал она, задумчиво глядя в свою чашку, уже почти пустую, - а я с Лёшей в морге познакомилась.

Снова повисла тишина, мы с Михаилом Валентиновичем не смели ее нарушить, все знали, что она стала вдовой в совсем молодом возрасте.

- Я не верю в приметы, но…, - она пожала широкими плечами, - есть в этом какой-то жуткий символизм.

Мы промолчали, да и что мы могли сказать? А Маришка неожиданно продолжила:

- Я студенткой подрабатывала в морге по ночам. Да, я знаю, как это звучит, - криво улыбнулась она, - это был какой-то особый период моей жизни, я там разного навидалась… и одним вечером встретила его.

- Это было, как у вас – с первого взгляда. – Она опустила глаза и как-то засмущалась, отчего стала выглядеть по-новому, и мне она нравилась такой, без всей этой жёсткости. – Я сидела в приёмнике, ждала труп, нам сказали, привезут какую-то бабушку. Я всё подготовила и села у входа с пачкой бумажек, которые должны были подписать ребята со скорой и менты. Была зима, январь, холод стоял лютый, и снег шёл такой густой, но не пушистый, как в кино показывают, а какая-то мелкая колючая крупа. Скорая приехала, но за ней следом пришла ещё машина, там был внук этой бабушки, его мать и мой будущий муж. Женщина всё время плакала, тихо, без истерик, как-то скромно и так горько, что мне хотелось тоже ее обнять. С ней зашли ее сын, который, кстати, обнимал ее и поддерживал, и его друг… Один взгляд на него - и у меня внутри что-то как будто завибрировало, мне вдруг стало трудно дышать, а кровь ударила в голову. Я боялась, что буду стоять перед ним с красной рожей, но даже если это и было так, его это не оттолкнуло.