Удачный день мистера Кэмпиона и другие истории

Викерс, по словам Мейера, сначала как будто немного удивился, но через секунду-другую был поражен не меньше самой Эльфриды. Да, она сразила его наповал.

В общем, он сел напротив нее, и они разговорились, совершенно позабыв о присутствующих в гостиной. Все это произошло самым естественным образом, как будто иначе и быть не могло. Они просто влюбились друг в друга на глазах у всех, открыто, как влюбляются герои в операх.

Неделю спустя было объявлено о помолвке, и на Эльфриду обрушились звонки с поздравлениями.

Луис Фиш, как только об этом узнал, так возбудился, что готов был горы свернуть, лишь бы познакомиться с Викерсом. А когда его увидел, вроде как испытал облегчение, но в то же время удивился или, точнее сказать, изумился. Обменявшись с Викерсом парой слов, он поздравил того с помолвкой и удалился, вздыхая и улыбаясь про себя.

Таков уж он был, наш поэт-горбун.

А что Эльфрида? Скорее всего, она даже его не заметила. Ее крупное и стройное тело, казалось, было охвачено любовным пожаром, а ее взгляд, ее губы… Да, Эльфрида всегда была гордой, но теперь, пребывая во власти любви, будто бы воспарила, величаво взирая на людей у своих ног. Она словно цветок росла в ожидании любви и вот теперь, встретив возлюбленного, расцвела и явила себя миру, всю до последнего совершенного лепестка.

А Викерс? Он постоянно был рядом с Эльфридой, любовался ею, в то время как другие, более мелкие представители мужского рода, его бывшие соперники, окружали их, завидовали им и не переставали ими восхищаться.

В день свадьбы в часовне было не протолкнуться.

Когда после церемонии Эльфрида с Викерсом шли к алтарю, у многих гостей на глазах выступили слезы. Так простые люди готовы прослезиться, если вдруг становятся свидетелями невиданной ими прежде красоты.

Мужчина и женщина – идеальная пара. Она в белом платье, таком, какие носили дамы в Средние века, с волосами, туго заплетенными в косы и уложенными вокруг головы, шла рядом с женихом с гордо поднятой головой. Глаза у нее сияли. Как говорил позже Фиш, это Северная королева шествовала рука об руку со своим королем.

В военной форме, без тени нервозности, Викерс доминировал. Да, он доминировал, но не подавлял Эльфриду. Ее красота и достоинство оставались при ней, но все понимали, что он ею завладел, а она ему отдалась.

– Господь допустил сей брак, дабы восстановить веру людей в этот мир, – заметил тогда Фиш.

По возвращении из свадебного путешествия молодожены сняли дом неподалеку от Портман-сквер.

Фиш был околдован этой парой, возможно, потому, что у него не имелось с ними ничего общего, они были далеки от него, как небо и земля.

Между тем любой гость этой пары отмечал, что, придя в их дом, всякий раз замечал там Фиша. Поэт-горбун сидел на какой-нибудь скамеечке, или приступочке, или на корточках, пристроившись в уютном углу, и смотрел на хозяев своими яркими, как у птички, глазами-бусинками.

То «гнездышко» как нельзя лучше им подходило. Представьте: просторные комнаты с внушительными каминами; обшитые дубовыми панелями стены и прекрасные картины в великолепных рамах, среди которых – несколько Брэнгвинов[3], одна работа кисти Джона[4] и еще батальное полотно неизвестного автора. И мебель была просто экстраординарной. По всему видно – они точно заказали ее под себя: все предметы тяжеловесные, из резного дуба и при этом странные для современников, то есть более подходящие для варваров. Если бы вы присутствовали в том доме и видели, как Эльфрида шествует по комнатам в одном из своих простых и при этом облегающих платьев, которым она отдавала предпочтение, у вас точно возникло бы ощущение, что вы в гостях у датской королевы, причем где-то в семнадцатом веке.

И как раз Мейер первым указал на то, что между ними двумя что-то не так. Хотя Фиш наверняка заметил это раньше, просто держал рот на замке.

Так вот, Мейер обратил внимание, как Эльфрида несчастлива, и, более того, отметил, что виноват в этом Викерс. Обосновать свои догадки Мейер не смог, просто потому, что, как и все остальные, пребывал в неведении.

Фиш поведал правду много позже. Он все знал и понимал, потому что любил Эльфриду, довольно часто бывал в их доме, видел, как она борется с собой, и чуть ли не кожей ощущал ее боль, то есть любые малейшие уколы. Да, горбатому поэту с его интуицией воистину следовало родиться женщиной!

Так вот, Фиш сказал, что Эльфрида все поняла про своего избранника уже через три месяца после медового месяца, но еще год умудрялась закрывать глаза на то, что он реально был слабаком.

Никаких особых пороков у Викерса не наблюдалось – он почти не употреблял алкоголь, не увлекался азартными играми и не проявлял особого интереса к женщинам. Но это не говорило о его добродетелях, просто ничто из вышеперечисленного его не привлекало. Этот человек попросту был лишен величия, как и понимания, что есть настоящая дружба. В нем напрочь отсутствовала сила, на которую мы рассчитываем при встрече с настоящим мужчиной. Также не чувствовалось готовности к самоотдаче. Общаясь с Викерсом, вряд ли кто-то мог заподозрить наличие хоть какого-то подобия духовной жизни или даже чего-то вроде умственного прогресса. Другими словами, муж Эльфриды был мелок, слаб, узколоб и в смысле умственного развития, мягко скажем, достоин сочувствия.

Великолепно сложенное тело – вот что при знакомстве с Викерсом рождало мысль о его врожденном благородстве. Однако после некоторого размышления складывалось впечатление, что в момент создания безупречно сложенного, сильного тела разум Викерса оказался принесенным в жертву. Только в этом, физическом смысле красавец и был под стать Эльфриде. Что же касается всего остального, она могла бы выйти замуж за любого другого мужчину и ничуть бы не потеряла, а скорее, наоборот, приобрела.

Фиш был свидетелем любви Эльфриды к мужу, и сердце горбуна разрывалось от боли за нее. Ведь она со всем пылом и щедростью широкого сердца одаривала, прямо-таки захлестывала Викерса любовью, по масштабу соответствующей ее личности и сравнимой разве что с морем со всеми его штормами.

Любой обычный мужчина, даже рискуя потерять ее навсегда, мог бы пусть не твердо, но все же устоять перед этим шквалом или, если хотите, штормом и при этом остаться самим собой. Варвар, подобный, то есть равный Эльфриде, мог бы ответить ей таким же по масштабу чувством, и тогда взаимная любовь унесла бы их к самым далеким и, казалось бы, недостижимым берегам их амбиций. Но Викерс, будучи слабой натурой, не устоял, как не может устоять перед хлынувшей на берег волной замок из песка. И ментально, и духовно он пошел ко дну.

Фиш как-то сказал, что Эльфрида отказывалась принять это, не желала признать, что допустила ошибку и вышла замуж за абсолютно неравного себе мужчину. Эльфрида упрямо цеплялась за мысль, что Викерс соответствует ее идеалу, хотя он раз за разом наглядно доказывал, что является лишь оболочкой гиганта, что у него практически нет ни сердца, ни мозга, ни души. Она же заставляла себя не видеть его реального, обманывалась и продолжала высоко держать голову.

Так тянулось довольно долго. Фиш говорил, что наблюдать за происходящим было едва ли не физически больно.

Эльфрида снова и снова давала мужу шанс проявить себя настоящим мужчиной. С присущей женщинам мудростью она придумывала, ну или конструировала ситуации, не такие уж и сложные, которые дали бы Викерсу возможность восстановить ее веру в его величие и силу, а он, естественно, каждый раз ее подводил. Он просто ничего не мог с этим поделать, должен был, но не мог пойти против своей природы.

А Эльфрида была терпелива, терпелива в самом благородном смысле этого слова, и страстно желала найти в избраннике господина, если бы только он ей это позволил.

Фиш стал всему свидетелем. Он рассказывал, как наблюдал за ее борьбой с неизбежным осознанием реальности. Так фанатики до последнего отстаивают свою веру. По его словам, казалось, будто Эльфрида никогда не позволит обстоятельствам одолеть себя. Высоченные волны созданных из мириад мелких фактов обрушивались на нее одна за другой, но она отказывалась быть погребенной под ними.

Как сказал наш поэт – в этом было ее варварство. Именно северное варварство делало ее настолько непоколебимой в своей слепоте.

Эльфрида отказывалась принять поражение. Отказывалась признать шутку, что сыграли с ней боги. Она была преисполнена решимости одолеть судьбу, ниспровергнуть реальность.

Шли месяцы, и борьба становилась все жестче. Казалось, Эльфрида должна, пусть против своей воли, признать поражение, но она продолжала бороться. И, по словам Фиша, каждый день этой битвы делал ее только прекраснее, приближал к идеалу женщины-варвара.

А потом случилось это…

Много лет спустя наступил день, когда Фиш поведал нам то, что знал.

В его довольно пыльном кабинете было тепло и накурено. Если считать с гостями, их было четверо. Хрипловатый, с тягучим выговором голос Фиша в уютной атмосфере звучал напряженно.

– Как вы знаете, Викерс умер от пневмонии спустя полтора года после свадьбы, – сказал он. – Эльфрида искренне, всей душой его оплакивала. А я, я вошел в ту комнату, когда состояние Викерса достигло критической отметки и после стало ухудшаться, что и привело к смерти.

Тут Фиш намеренно выдержал паузу, прикурил трубку, но никто из гостей не сказал ни слова, и он продолжил:

– Викерс был очень болен, а я навещал их так часто, что уже мог позволить себе приходить и уходить когда заблагорассудится. Когда я пришел к ним в тот день, для меня не было секретом, что Викерс в его состоянии находится буквально на пороге смерти. Однако я своими ушами слышал, как доктор сказал, что, если не случится ничего нежелательного, например сквозняка в комнате или вдруг погаснет огонь в камине, то еще остается надежда на то, что больной выздоровеет.

В общем, в тот день я пришел, чтобы поздравить Эльфриду с таким, возможно, благоприятным исходом болезни мужа. Тихо, не постучав, толкнул дверь в комнату Викерса, ожидая, что меня встретит волна теплого воздуха.

Дверь была занавешена изнутри плотными занавесками так, чтобы внезапный сквозняк не мог добраться до постели больного. То есть занавески были не только плотными, но их еще и утяжелили по нижнему краю. И при всем этом, когда я шагнул за порог, они свободно раскачивались. Я тут же, не желая вызвать сквозняка, быстро закрыл за собой дверь и, раздвинув занавески, прошел в комнату.

Викерс едва дышал, одеяло было сброшено с его широкой груди, и прямо на него из открытого окна обрушивались волны холодного сырого воздуха. Эльфрида была там. Она стояла лицом к окну и смотрела на площадь перед домом. Стояла с прямой спиной и высоко поднятой головой, как солдат перед решающей битвой…

Фиш умолк, откинулся в кресле и обхватил руками колено, а его гости молчали и не спускали с него глаз.

– И ты, – сказал один из гостей, и голос его прозвучал как-то неестественно, почти механически, – ты ушел, не сказав ни слова?

– Да, – признался Фиш. – Я не сказал ни слова, и она так и не узнала, что я там был.

Последовала еще одна пауза, и Фиш продолжил:

– После я видел ее только на его похоронах. Осмелюсь предположить, что вы помните, какое это было экстраординарное и в своем роде прекрасное событие.

Тут Фиш понизил голос чуть ли не до шепота. Припоминая, как это было, он начал раскачиваться взад-вперед в своем большом кресле. Учитывая обстоятельства, этими движениями горбатый поэт выставил себя гротескным персонажем.

– Но при всем этом было в тех похоронах нечто от варварства, – сказал Фиш, когда уже никто из его гостей не ожидал, что он продолжит повествование. – Варварство многим внушает ужас, так что люди такого рода нашли похороны Викерса, в смысле как событие, вульгарными и претензионными. Но я ответственно вам заявляю: это было прекрасно! Мрак, ужас и красота – похороны бога.

Огромный, раскрытый всем ветрам дом, открытый гроб, великолепный покров на гробе… Все это было, как я уже сказал, величественно, по-варварски благолепно. Нашлись глупцы, которые, ничего не поняв, стали винить Эльфриду, говоря, что она, мол, превратила уход, то есть смерть, в шоу. Я за такое их всех своими руками передушил бы. Если Эльфрида и устроила из похорон шоу, то только потому, что хотела почтить умершего. Ей чужды мелочность и всякие мысли о личной популярности. Она оплакивала усопшего мужа на похоронах и так же искренне горевала о нем после. Ее скорбь была всепоглощающей, леденящей, от такой скорби плакальщицы обращаются в камень. Ни одна женщина не любила так сильно, как Эльфрида, и ни одна не скорбела так, как она.

– Не пойму, почему ты пришел к подобному выводу, – засомневался Мейер. – Ведь, судя по тому, что ты нам рассказал, она…

Фиш не дал ему договорить.

– Ее скорбь была неподдельной! – воскликнул он, сверкая черными глазами. – Эльфрида оплакивала мужа, мужчину, которому являлась женой. Если бы она позволила себе мыслить здраво, если бы приняла реальность, она оплакала бы его спустя неделю после их свадьбы. Да, его тело должно было умереть, прежде чем она позволила себе принять тот факт, что он уже мертв.

– Или что этот мужчина был пустышкой, его просто не существовало в ее мире!

Фиш вежливо улыбнулся.

– Не совсем так, – возразил он. – В день их знакомства, когда она впервые его увидела, он стал реальным мужчиной, то есть обрел плоть и кровь в ее мире. О, ее скорбь была неподдельной, такой же искренней, как и ее любовь! А в тот день, когда я подошел к ней, она сидела в этой большой, погруженной в полумрак комнате, а все вокруг были заняты подготовкой к похоронам. Помню, она посмотрела на меня снизу вверх, и лицо ее в тот момент отражало такую глубокую и, позволю себе сказать, возвышенную скорбь, что я даже лишился дара речи; почувствовал себя мелким человечком, червяком, неспособным испытать и десятой доли того, что испытывает она. Принялся бормотать что-то о Викерсе, каким его помнил, и, бормоча, заметил, что глаза Эльфриды стали как будто темнее. Она, выслушав все это, просто посмотрела на меня, честно так посмотрела и сказала: «Викерс был королем, выше его никого не было. Он был моим мужем».

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Notes

1

Всемирный день речи (Speech day) отмечается ежегодно 15 марта в честь «выступлений и ораторского искусства в рамках мероприятий по всему миру».

2

Хаймаркет – улица в центре Лондона, на которой находится несколько театров.

3

Фрэнк Уильям Брэнгвин (1867–1956) – британский художник, колорист и дизайнер.

4

Скорее всего, имеется в виду американский живописец Джон Сингер Сарджент (1856–1925).