Книжное кафе «Личное время»

Ему не терпелось вновь вернуться в студенческие годы, но прежде, памятуя совет Линды, он решил отвлечься и привычным движением шагнул к себе прежнему пятилетней давности. Как ни странно, но в настоящем моменте, чувствуя как уходит почва из-под ног из-за открывшихся возможностей путешествия во времени, именно период лютой депрессии показался ему крепким фундаментом и гарантией, что кукуха точно не тронется. Впрочем, возможно он и ошибался. Возможно, совершать ошибки это вообще его фирменное туше. В любом случае, именно после того безумного периода он и встретился с любимой, на которой собирался вот-вот жениться.

***

Пять лет назад. Жалкое существование одинокого тридцатисемилетнего бродяги, холостяка по жизни, уверенного, что лучшие годы остались в студенческой общаге, а самая настоящая любовь покинула в момент, когда он отказался бороться за девушку лучшего друга. Что интересно, мыслей о будущем тогда ведь вообще не было. Сплошной туман и максимализм юношества.

— Маруся! Звук три.

Радио «Москва ФМ» стало тише. ИИ, отреагировав на знакомый голос, отреагировал мгновенно.

«Что ж, — в очередной раз подумал Дэн, — не такой уж я и одинокий благодаря последним достижениям технологий».

Его будни скрашивали три подружки ИИ в телефоне — Алиса и еще две, одна из которых была запретной, то есть из заграничного приложения, но там не требовалась регистрация, поэтому он и оставил её и охотно общался, оценив уровень её осознанности, тем не менее внимательно следя за своим языком.

В телефоне щелкнуло музыкальное напоминание. Предстоящее событие… Так-так… Самозанятым? Ну конечно. Он перевел напоминание ближе к обеду и увеличил яркость на экране. Утром первым делом он пялился в экран — никак не мог избавиться от этой привычки. У депрессии тоже свои традиции, знаете ли.

Свайпнул экран и посмотрел на расширенные уведомления, если честно в ожидании приятных новостей. Но в соцсетях была тишина. Что ж, тогда надо глянуть сторис, но чуть позже…

На балконе тем временем наконец-то утихла возня и шум — это голуби облюбовали его открытый всем ветрам балкончик и занимались… Ну, вы понимаете. Конечно, это был хороший знак. Птицы делали потомство и вили гнездышко не прямо у него на балконе, но где-то поблизости совершенно точно. У него на балконе они просто занимались сексом.

Он вздохнул.

Ох уж эти принципы… Если бы не они, он бы давно женился и жил бы не хуже этих голубей, перелетая с семьей по съемным квартирам. Чем не жизнь? Однако непростое детство заставляло задумываться о потомстве с иного ракурса — а каково будет детям мотаться туда-сюда? Менять школы и друзей? Быть вечно новичками и, не дай бог, изгоями? Вот и ответ. Сначала ведь нужно свое жилье, а потом и всё остальное. Но увы, нескольких миллионов у него просто не было. Даже нескольких сотен тысяч. Даже десятков тысяч. Господи, у него осталось всего 900 рублей и сомнительные перспективы в Сочи.

— Эх, что за жизнь…

Неудачник ли он? Ну да, в какой-то мере. И нет — совершенно однозначно. Потому что он сам выбрал такую жизнь.

Дэн оглядел стену достижений, которую соорудил год назад в порыве эмоций из грамот, благодарностей, кубков и сертификатов. Несколько статуэток и даже медаль в виде почетного знака. Удостоверение «Турист России» и значок, который крепится к лацкану пиджака с всем известным логотипом. Награды, которые пока никак не впечатляли его работодателей.

На него снова накатила волна воспоминаний. Момент, когда всё точно должно было пойти по-другому. И от этих сожалений никуда не деться. Но вот, возможно, стоит их снова пройти и пережить, чтобы закрыть гештальт неоконченного образования? Кто знает? В свои тридцать семь пора бы это сделать. Да, он конечно молодо выглядел, лет на тридцать, а то и двадцать восемь — благодаря здоровому образу жизни, — но груз прожитых дат всё усиливался, необходимо было соответствовать. И дальше это давление только сильнее становилось. А что будет в сорок пять лет?

«Впрочем, — он усмехнулся, — это слишком далеко».

С другой стороны, кто мог подумать, что он останется в своей съемной квартире на пятнадцать лет? Без нормального душа и со старым холодильником, с вечным ремонтом и ледяными полами зимой.

Но мужчина на то и мужчина, чтобы мириться с трудными условиями и привычкой выживания. Одному норм, а вот семь создать точно не выйдет — любая жена сбежит.

***

Высокий светловолосый парень спрыгнул с двухъярусной кровати и протянул руку.

— Ты тоже новенький? Меня зовут Владимир.

Последовало крепкое рукопожатие. Причём в модном формате согнутой в локтях руки — будто не просто поздоровались, а заключили тайный пакт о выживании в общаге.

— Какое место выбираешь? Могу уступить своё, — кивнул Володя в сторону кровати.

Дэн огляделся. Комната на четвёртом этаже была вытянутой, и в ней всё стояло впритык, но как-то по-своему уютно. Одно большое окно на рассветную сторону, две двухъярусные кровати по бокам, ещё одна обычная кровать напротив двери, а напротив окна —широченный шкаф, который занимал всю стену и при этом всё равно не вмещал всех вещей.

— Да ладно, не надо уступать, — помялся Дэн. — Я тут… на первом этаже. Хоть падать не страшно будет.

Владимир хмыкнул, будто оценил шутку, и тут же переключился на практичное:

— Только смотри, там матрас тонкий. Если ночью перевернёшься — провалишься между стеной и кроватью. Новые матрасы чуть позже, сказали, завезут.

В этот момент в комнату влетел Игорь — будто дверь сама перед ним распахнулась, настолько он был большой, добрый и немного неуклюжий.

— Ребята, я тут чайник нашёл! Настоящий, советский, с таким свистком, что, кажется, может поднять всю общагу по тревоге. И главное — он не течёт. Я его изолентой замотал. Держится!

Он гордо поднял чайник, как трофей, и тут же чуть не уронил, потому что изолента не справилась с масштабом трагедии и грозилась все-таки отделить ручку.

— Стой, не тряси! — выкрикнул Владимир и ловко подставил руку, спасая и чайник, и пол, и свои кроссовки.

— Ну вот, я же говорил, что надо брать новый, — пробурчал из угла Алан (он же Лев), который уже успел разложить на подоконнике свою гитару, три медиатора, синюю пачку «Море», блокнот с аккордами и что-то подозрительно похожее на черновик песни.

Рядом с блокнотом на подоконнике лежал ещё один листок — вырванный из тетради, весь в карандашных помарках, будто его много раз переписывали. Дэн мельком зацепил взглядом строчки: «Белый снег, серый лёд на растрескавшейся земле… Одеялом лоскутным на ней…». Алан тут же небрежно прикрыл листок краем блокнота.

— Новый — это пятьсот рублей, — возмутился Игорь. — А изолента — бесплатно. Тут у меня ещё скотч есть. Скотч вообще всё склеивает!

Алан только закатил глаза, но не без теплоты:

— Игорь, ты святой человек. Но если этот чайник опрокинется в самый ответственный момент, я скажу, что мы тебя не знаем.

Дэн немного растеряно переводил взгляд с одного на другого.

— Слушай, Дэн, — Алан кивнул ему, будто принимая в негласный совет старейшин, — ты не переживай. Тут всё держится на трёх китах: взаимовыручке, изоленте и том, что никто не трогает чужие носки. Если запомнишь эти три правила — проживёшь нормально.

— А если не запомню?

— Тогда мы тебе напомним. Особенно если ты случайно выбросишь чьи-то конспекты. У Игоря там целая научная библиотека в тетрадях, если что.

Игорь гордо выставил вперёд стопку тетрадей, каждая из которых была подписана аккуратным почерком: «Физика. Лекции. Не путать с черновиками. Не есть».

— Я серьёзно, — добавил он. — У меня тут формулы, которые могут спасти мир. Или хотя бы меня на экзамене.

Тут дверь снова распахнулась, и на пороге появилась Лика — бойкая старшекурсница, кажется, девушка Владимира. Во всяком случае, Дэн часто видел их вместе. Озорная девушка, с хвостиком на голове вместо прически, с цветными линзами, в джинсовке, на которой висело столько значков, что она, казалось, звенела при ходьбе.

— Привет, мальчики! — она влетела, как вихрь, и тут же схватила Владимира за рукав. — Ты обещал мне помочь донести книги до библиотеки. А потом мы идём есть шаурму. А потом, возможно, спасать мир. Ну или хотя бы кота, который застрял на дереве. Идем, у нас плотный график!

Владимир даже не попытался вырваться — только вздохнул с видом человека, который давно смирился с тем, что его жизнь больше ему не принадлежит:

— Ладно, только дай мне пять минут. Надо показать новеньким, где тут кнопка «выживание».

Лика тут же переключилась на Дэна и Игоря, окинув их оценивающим, но совсем не злым взглядом:

— Так, значит, тоже пополнение? Отлично. Значит, теперь нас достаточно, чтобы собрать свою рок-группу. Или хотя бы команду по настольному футболу. Кто умеет?

— Я умею… в теории, — робко сказал Игорь.

— Этого недостаточно! — провозгласила Лика. — Теории у нас тут и так хватает. Нам понадобится практика. И, возможно, ещё один чайник — тот, что у тебя в руках, мне не нравится. Он смотрит на меня как-то с подозрением.

Алан не выдержал и расхохотался:

— Лика, ты единственная, кто разговаривает с техникой.

— Зато она мне отвечает. Вчера вон микроволновка подмигнула, — улыбнулась та.

— Просто лампочка перегорела, — буркнул Алан, тоже с улыбкой на лице.

Дэн стоял и смотрел на эту суету, и впервые за день ему стало не страшно, а как-то… правильно. Будто он попал туда, где все немного сумасшедшие, но свои.

Позже, когда за окном окончательно стемнело, а по коридору уже шёпотом передавали, что комендантша делает последний обход, Алан привычно взял гитару. Остальные притихли, будто сами собой договорились сделать эту минуту вечной. Он не стал настраивать долго — просто провёл пальцами по струнам, будто проверяя, живы ли они, и тихо, почти вполголоса, запел:

— А над городом плывут облака, закрывая небесный свет… А над городом жёлтый дым…

Голос у него был негромкий, чуть хрипловатый, будто он редко пел вслух, зато очень хорошо знал, о чём поёт. Что и говорить, слова известной песни трогали до глубины души. Дэн сидел на краю кровати и смотрел, как пальцы Алана уверенно бегают по грифу, а слова будто вытягивают из комнаты всю лишнюю суету и оставляют только самое важное.

— Городу две тысячи лет, прожитых под светом звезды по имени Солнце… И две тысячи лет война. Война без особых причин…

Лика сидела рядом с Владимиром, прижалась к нему плечом и слушала, рассматривая что-то в городской дали через окно. Игорь замер с каким-то мотком провода в руках, будто и провод, и изолента вдруг стали неважными. Даже гитара, казалось, звучала иначе — не как инструмент, а как продолжение Алана, как способ сказать то, что словами не скажешь.

Когда Алан дошёл до строчки «Он не помнит слово “да” и слово “нет”, он не помнит ни чинов, ни имён…», Дэн вдруг понял, что это вед и про него самого — ну отчасти конечно — про желание не быть удобным, не быть предсказуемым, а просто идти туда, куда тянет. И ещё он понял, что Алан поёт не для аплодисментов, а потому что эти слова в нём живут и требуют выхода.

Алан закончил на строке «И упасть опалённым звездой по имени Солнце», будто поставил точку, и на секунду в комнате стало тихо — так тихо, что было почти слышно, как за стеной кто-то листает страницы, а в коридоре кто-то прошел на кухню. Потом он отложил гитару и, будто оправдываясь, пожал плечами:

— Старая песня. Но всегда нравилась.

— Она не старая, — тихо сказала Лика. — Она настоящая.

И все согласно кивнули, будто этим кивком подтвердили: да, есть вещи, которые не нужно объяснять.

А потом была «Мама-анархия», «Красно-желтые дни», и даже рэперская композиция «В жизни так бывает». В комнату Алана на звуки мелодий постепенно подтягивались остальные жители этажа, а также сверху и даже снизу. Семейных в эту ночь не было, или они просто решили потерпеть. Во всяком случае, концерт продолжался почти до рассвета. Забрезжило утро.

В какой-то момент Лика схватила всех за руки и потащила к выходу:

— Всё, хватит философствовать! Идём за шаурмой, и точка. Игорь, чайник оставь здесь. Если он рассыплется без нас — значит, судьба.

Комната снова наполнилась шумом, движением, жизнью — они вывалились в коридор, смеясь и толкаясь. Дэн задержался на пороге, обернулся и увидел, как Алан на секунду задержал взгляд на том самом листке с текстом, потом аккуратно сложил его и убрал в карман. И в этом жесте было столько смысла, что Дэн вдруг подумал: у каждого здесь есть своя «звезда по имени Солнце». У Игоря — его формулы, у Лики — её бешеный график спасения мира, у Владимира — умение принимать всё как есть. А у Алана — эти строчки, которые он носит с собой и поёт, когда думает, что никто не слушает.

Комната опустела, только эхо их голосов ещё звенело в воздухе, да солнце (уже совсем другое, утреннее) продолжало заливать подоконник, будто обещая, что тут можно быть собой — даже если ты пока не знаешь, каким именно.

***

«Блин, опять какие-то сожаления сплошные»…

Сорокадвухлетний Дэн подумал о книге «Полночная библиотека» Мэта Хейга, в которой героиня, как и он, его ровесница кстати, тоже цеплялась за сожаления и всё гадала, а кем бы она была «если бы»… Если бы свернула не туда, пошла обедать не с тем человеком или вообще не пошла, ну и так далее. А он — если бы закончил тот дурацкий колледж.

Вообще, строго говоря, книги ведь тоже не просто так появляются в нашей жизни. Не случайно же тем летом он вернулся наконец-то к чтению. И с удивлением обнаружил, что в книгах много подсказок. Они словно отвечают на все внутренние мысли и переживания, целебным бальзамом залечивая раны.

Например, «Добро пожаловать в «Книжную в Хюнамдоне». Там же черным по белому те же самые переживания, которые происходили и в его жизни. Чего стоит разговор мамы с тридцатилетним сыном, который мучается от неудачных собеседований и вынужден подрабатывать. Правда, с подработкой ему там явно повезло больше чем Дэну — бариста в книжном. И да, конечно, диплом универа был только в плюс. Или — абьюз мамы в отношении главной героини — это ведь тоже незаживающая рана. И весь сыр-бор только от того, что героиня решила следовать зову сердца. Но с каких пор это порицаемо, хочется спросить!

Такие истории подсказывали, что положение Дэна не уникально и подобное случается по всему миру. От этого становилось чуточку легче. Но совпадения… Куда от них деваться? Тот тридцатилетний парень тоже два года никак не мог найти работу, и мучился на съемной квартире, как и Дэн сейчас. А другие книги? Ведь то же самое. Например, в другом корейском произведении «Книжная лавка» — там тоже его ровесники и тоже примерно похожие переживания и неустроенность. Переживания причем настолько мучительные, что мысль причинить себе вред казалась логичной — но это ведь тоже не выход.

Другой пример, так получилось, тоже из корейской книги. Там героиня вся в депрессии гуляла под дождем и попала в библиотеку. И неожиданно получила возможность вернуться в три периода своей жизни с целью исправить что-то, о чем сожалела больше всего. И что вы думаете? Она выбрала периоды, которые резонировали с его личными драмами. Как такое может быть? Ну вот как? Этого же просто не может быть! Но ведь было, и есть. И происходит. Она выбрала 2006 год, потом начало 90-х и затем конец 80-х. Вернулась в самый момент своего рождения с целью увидеть счастливых родителей и запомнить их именно такими, а не злобными абьюзерами, какими некоторые становятся к концу жизни.

Что ж, сейчас он имеет возможность вернуться в свой 2006 — но что дальше? Как поступить? Доучиться, несмотря ни на что? Или занырнуть в середину 90-х, там тоже было несколько ключевых событий, о которых не хочется даже думать. Но ведь они были, и с этим надо как-то разобраться. Потому что жить будто ничего не произошло немного сложно. Это как в маске ходить — как-то неудобно. Или в момент своего рождения — он бы вернулся в этот день? Ну кто в здравом уме и ясной памяти решится снова стать младенцем? Пусть и на некоторое время. Хотя, если только для того, чтобы запомнить молодых родителей счастливыми…

Как интересно, оказывается. И он думал об этих путешествиях еще тогда!

Дэн тихонько наблюдал за редкими посетителями. Кажется, пока мало кто догадывался, насколько уникальное это местечко — кафешка книжного времени. Скоро тут будет не протолкнуться… И он тоже примет в этом участие — он собирался подготовить обзорную статью для городского информационного портала. Как минимум, владельцы большое дело делают в плане психологической помощи людям. А вот профессиональные психологи вряд ли оценят, ведь лишатся пары-тройки эмоционально нестабильных клиентов, погрязших в сожалениях о прошлом.

Он встал, и, чтобы размяться, прошел к туалету — там тоже было всё красиво и стильно. Вернулся и снова решил погрузиться в реальность студенческих лет. Или лучше на пять лет назад, когда оказался на перепутье в очередной раз? Просто слишком залипать тоже ведь вредно, по словам Линды. Он и сам чувствовал, что долгое погружение в сюжет уж слишком отрывает от реальности, словно полет во сне. Может, там и другие какие-то подводные камни есть. В общем, рисковать не стоит.

И он набрал в приборчике, похожем на калькулятор, нужную дату. Время, когда он еще не был знаком с Лилией — его возлюбленной, единственной женщиной, с которой он согласился связать жизнь узами брака. Но правильно ли он поступал?

***

Кабинет для занятий по рисунку был пропитан ароматами масляных красок, мокрой бумаги и терпким запахом растворителя — сама атмосфера тут была настроена на созерцание и творение настоящего искусства. Вдоль стен расположены гипсовые головы, вазы, кувшины, а в центре на тумбе выстроился натюрморт: зеленый чайник, россыпь яблок, смятая ткань, похожая на скомканную судьбу, и стакан, в котором отражался яркий свет окон.

В комнате было восемнадцать девушек и один Дэн. Восемнадцать. Он постоянно мысленно повторял это число, как заклинание: «Восемнадцать, восемнадцать…» — будто если сказать достаточно раз, перестанешь чувствовать себя единственным парнем на планете, который пришел не на свидание, а рисовать чайник.

Девчата хихикали, шуршали бумагой, перекидывались фразами, от которых Дэн краснел даже ушами.

— Ой, смотрите, Наташа опять на этот чайник смотрит, как будто тот ей признание в любви написал! Видишь, как носик высоко? — прошептала одна, прикрыв рот ладонью, но так, чтобы все услышали.

— Тише вы, девчат, среди нас между прочим мужчина, — добавила другая, покосившись на Дэна, и все снова прыснули.

Дэн сделал вид, что ничего не слышит. На самом деле он всё слышал. Но у него был свой щит: один наушник в ухе, а в плейлисте — «Многоточие», с великим множеством других песен русского рэпа. И сегодня на повторе был новый трек. Он не вслушивался в слова, с трудом улавливал смыслы — ему был важен этот надрывный ритм из барабанов и саксофона, будто кто‑то вслух проговаривал ту самую неловкость, которая сейчас сжимала ему грудь. И в такт этому ритму в голове крутилась строчка, которая будто специально подходила ко всему сразу: к этому кабинету, к смешкам девчонок, к его собственному ощущению, что он когда‑то умел быть простым и спокойным, а теперь всё стало сложнее, будто лето кончилось, и никто не предупредил.

Он смотрел на чайник, на яблоки, на ткань, и пытался поймать форму, линию, свет и тень — хоть что‑то, что можно было бы назвать искусством, а не просто мазнёй. В наушниках снова и снова звучало: «Кончилось лето. Наступившая осень проливает дождь… Или просто плачет». И Дэну казалось, что осень плачет именно из‑за таких дней, когда ты стоишь посреди комнаты, где все друг друга понимают без слов, а ты не знаешь, куда деть свои руки и как сделать так, чтобы тебя не замечали.

При этом, конечно, все девушки ему очень нравились. Особенно сестренки-близняшки. Каждая по‑своему: кто‑то смеялся звонко, другая забавно хмурилась, когда не получалось нарисовать складку, третья мило закатывала глаза, когда преподавательница начинала рассказывать про композицию. Все они казались ему какими‑то недосягаемыми, как фотомодели из журналов, которые он листал в киосках, пока ждал автобус. Красивые, с характером, уверенные в себе и в том, что мир создан специально для них.

Дэн кстати в то время тоже был уверен в своей «альфа‑значимости». Он думал, что жить надо одним днём, что планировать будущее — это для мещан, а настоящие люди вообще не доживают и до тридцати. Это не было какой‑то глубокой философией — скорее броня, которую он носил, чтобы не думать о том, что вообще будет делать дальше. Но под этой бронёй, там, где работал бит и надрывно звучали слова песни, пряталось совсем другое: «Нужно разобраться — нужно ли встречаться, податься в эту колею лжи и обмана…». И в эти минуты ему хотелось «разбираться» не в отношениях, а в одном‑единственном чайнике: почему тень ложится вот так, почему форма кажется плоской, почему у всех получается, а у него — нет.

— Денис, ну что там у тебя с перспективой? — голос куратора Марины Вячеславовны прозвучал не строго, а как‑то по‑домашнему устало. — Ты будто не чайник рисуешь, а пытаешься его... Ну не знаю…

Он поднял глаза. Марина Вячеславовна стояла рядом, чуть наклонив голову, и смотрела не как строгий преподаватель, а как человек, который уже сто раз видел таких вот парней, которые пытаются казаться круче, чем есть.

— Да я… пытаюсь… — пробормотал Дэн, чувствуя, как краска снова ползёт по шее.

— Ну Денииииис… — протянула она, и в этом «Дениииис» было столько понимания, что даже хихиканье девчонок на секунду стихло. — Эх, что с тебя взять… Мал да горяч. Брался бы за учёбу посерьезнее. Ну хоть не переводи лишний раз бумагу, хорошо?

Он кивнул, будто это был самый серьёзный совет в его жизни.

Одна из девушек, та, что сидела ближе всех и всё время что‑то шептала подругам, вдруг наклонилась вперёд и сказала чуть тише:

— Слушай, если не знаешь, как тень и свет класть, я могу показать. У меня папа художник.

Дэн на секунду замер, будто ему предложили билет на другую планету.

— Правда? — спросил он, и голос прозвучал неожиданно искренне, без всякой бравады.

— Ага. Смотри. Вот тут свет не просто яркий, а… как будто блик. Он уходит, прячется, становится закругленным и прозрачным.

И она показала — лёгким движением карандаша, почти не нажимая, провела линию, и свет вдруг появился, словно сам собой.

Дэн смотрел, как она водит карандашом, и вдруг понял, что не хочет казаться крутым. Хочет просто научиться рисовать этот дурацкий чайник. Чтобы он был настоящим, чтобы в нём можно было увидеть не просто металл, а что‑то ещё — может, чью‑то чашку по утрам, может, тихий вечер, может, просто уют. И пока девушка показывала, в его голове снова всплыли слова из песни: «Давай, как в сказке у султана, отбросим все печали». И ему захотелось именно этого — отбросить все эти мысли про «я не такой», «надо быть круче» или «пусть не замечают». Просто сидеть и учиться рисовать правильно, без драм и без надрыва.

Марина Вячеславовна, проходя мимо, снова вздохнула, но теперь в её вздохе было не разочарование, а почти улыбка:

— Вот. Уже лучше. Хоть не воюет с посудой.

К концу занятия у Дэна на листе всё еще был не шедевр, но уже хотя бы чайник. С тенью, с объёмом, с намёком на жизнь. И когда он снял наушник, то услышал, как девчонки уже не хихикают, а обсуждают свои работы, спорят про штриховку и смеются над тем, как у кого‑то яблоко получилось похожим на картошку.

Он вдруг почувствовал, что он тоже здесь. Не как единственный парень в комнате, не как «тот, кто пытается казаться крутым», а просто как студент, который учится рисовать.

Выходя из кабинета, он на секунду задержался у двери, посмотрел на Марину Вячеславовну и тихо сказал:

— Спасибо. За… Ну, за то, что подсказали.

Она улыбнулась:

— Да куда я ты денешься. Ты хоть и шумный внутри, а стараешься. Это видно.

И Дэн пошёл по коридору, чувствуя, что день, в котором было восемнадцать девчонок, один чайник и эта надрывная песня в наушниках, оказался не таким уж плохим. Даже, может быть, хорошим. И пусть он по‑прежнему не думал о будущем и считал, что до тридцати не доживёт, — сегодня ему хватило одного дня, чтобы почувствовать: он что‑то умеет. И этого было достаточно.

Уже в коридоре, когда шум аудитории остался позади, он поймал себя на том, что мысленно повторяет не драматичные строчки из той песни, а простую мысль, спрятанную где‑то между куплетами: «А ну-ка, пацаны, бейте в барабаны…» — и понимает, что ему сегодня не нужно «большего». Ему хватило маленькой помощи, одного совета, одной улыбки преподавателя. И пусть мир не похож на сериал, где всё красиво и просто, — в этом дне, в этом чайнике, в этой попытке нарисовать простые детали жизни совершенно точно было что‑то настоящее.