Баба Яга и (не) ее оборотень

Карина Родионова

Баба Яга и (не) ее оборотень

Баба Яга и (не) ее оборотень

Глава 1

Эта старушка была воплощением городской повседневности: невысокая, чуть сгорбленная, в привычных спортивных штанах и выцветшей косынке, повязанной наспех. Казалось, она — лишь еще одна деталь в бесконечном потоке людей, спешащих по своим делам ранним летним утром. В одной руке она сжимала верную метлу, в другой — тяжелую сумку-тележку, которая, судя по тому, как она накренилась, весила добрых полпуда.

Втиснуться в переполненный, пропахший бензином и утренней сыростью автобус ей было не под силу. Молодой человек, стоявший рядом, наблюдал, как женщина, тяжело дыша и кряхтя, пытается пробиться сквозь плотную толпу пассажиров. Заметив, как она отчаянно цепляется за ручку своей неподъемной ноши, он молча шагнул вперед. Вздохнув, он аккуратно забрал сумку и водрузил её на верхнюю ступеньку, а затем, подхватив бабушку под мышки, легко, словно пушинку, поднял её наверх, к багажу.

— Садитесь, бабушка, не мучайтесь! — тут же подскочила с сиденья хрупкая девчушка.

— Спасибо, милая, золотая ты моя! — отозвалась старушка, с трудом усаживаясь и тут же, по привычке, прижимая к себе и сумку, и метлу, будто это были самые ценные сокровища в мире.

— Что ж ты, бабуля, на метле-то не полетела? — не удержался от шутки стоящий рядом мужчина. Старушка лишь печально вздохнула, и в этом вздохе было столько напускного драматизма, что пассажиры невольно улыбнулись.

— Дыкть, милок, метла-то есть, а права на управление ею отобрали! — проворчала она.

По автобусу прокатилась волна добродушного смеха. В душном салоне, где многие ехали на работу, щурясь от утреннего солнца и мечтая лишь о прохладной постели, настроение внезапно сменилось с сонного на бодрое. Люди начали переглядываться, обмениваться короткими шутками, и даже тяжелая духота перестала так сильно давить.

На одной остановке вышла та самая девчушка, что уступила ей место. Сегодня её ждал день, который изменит всё: важные соревнования по художественной гимнастике, за которыми будет пристально наблюдать легендарный тренер. Один точный прыжок, один идеальный пируэт — и её судьбу решит этот решающий момент. Сегодня у нее будет удачный день.

Следом покинул салон и молодой человек. Его ждало собственное маленькое чудо: случайный взгляд девушки, в которую он был безнадежно и давно влюблен, а через месяц она примет его предложение стать его женой. А еще — звонок из офиса крупной фирмы с заманчивым предложением, от которого невозможно отказаться.

Старый автобус, издав прощальный лязг и скрежет, замер на конечной остановке у дачного поселка.

— Конечная! — прохрипел водитель, и последние пассажиры потянулись к выходу.

Бабушка выходила последней. Один из мужчин, помогая ей вытащить тележку, на мгновение замер от изумления.

— Бабуль, у тебя там что, кирпичи? — спросил он, пытаясь удержать равновесие под весом сумки.

— Камни! — гордо пояснила старушка. — Эта хулиганка-сумка, если её не нагрузить как следует, так и норовит в небо взмыть!

Мужчина хохотнул, пожелал ей доброго пути и пошел дальше, не подозревая, что и его день сегодня сложится идеально.

Бабуля, прихрамывая, двинулась по тропинке, петляющей среди густых лесных массивов. Дойдя до тихой лесной просеки, она ловко нырнула в заросли папоротника. Оглядевшись, старушка решительно открыла сумку и начала вытряхивать из неё тяжеленные булыжники. Когда с сумкой было покончено, она сделала немыслимое: буквально залезла внутрь, устроившись там, как в ведьминской ступе, крепко держась за ручку тележки. Взмах метлой, тяжелый вздох, и она произнесла:

— Ну, полетели, родная!

Сумка приподнялась над землей, едва касаясь травы. Она скользила в двадцати сантиметрах от почвы, плавно огибая кочки. Со стороны казалось, что по лесу несется странный гироскутер с ручкой.

Вскоре «транспорт» причалил к небольшому домику на самой окраине поселка. Бабушка довольно резво для ее возраста выбралась наружу и толкнула скрипучую деревянную дверь.

Случайный прохожий, заглянувший в это окно, увидел бы лишь скучную деревенскую нищету: старая печь, облупленный стол, железная кровать с провисшей сеткой и стопка подушек с вязаной салфеткой на них. Но стоило двери захлопнуться, как реальность дрогнула и преобразилась.

Унылая печь превратилась в роскошный камин, от которого исходило живое тепло. Старая кровать сменилась мягким современным диваном, а скрипучий пол внезапно стал идеально ровным, покрытым ламинатом. На стене вместо теней заплясали блики на огромной плазменной панели, а старая лампочка Ильича уступила место светодиодной подсветке.

Бабуля подошла к зеркалу в пол и решительно сняла косынку. Седые пряди, рассыпавшись по плечам, начали на глазах менять оттенок и становиться гуще и длиннее. Через мгновение из зеркала на мир смотрела молодая, сияющая рыжеволосая девушка в ярком, пестром сарафане.

Раздался стук. Девушка вздохнула и пошла открывать. На пороге стояла соседка.

— Марусь, это ты? — удивленно приподняла брови та. — А я думала, Марфа приехала. Вроде её макушку видела у забора.

— Да, теть Вера, мы вместе с бабушкой приехали. Но она ушла баньку топить. Передать ей что-нибудь?

— Да, милая, попроси её, пожалуйста, принести ту мазь от артрита, что она советовала. Суставы крутит — сил нет! А я вам яичек принесу, свежих, от своей наседки.

— Хорошо, передам.

Когда соседка ушла, Маша уже собралась заняться делами, но резкий звонок телефона вырвал её из раздумий. На экране высветилось: «Эльвира».

— Машка, привет! — раздался бодрый, почти задорный голос подруги. — Ты не забыла, что завтра шабаш? Прилетишь?

Маша поморщилась, вспоминая недавние неприятности.

— Эльк, ну какой прилет? У меня права на метлу отобрали, ты же помнишь? А ступа моя после вчерашнего ремонта требует — далеко на ней не уедешь.

— Эх, Маша! — вздохнула Эльвира. — Ну вот какого черта тебя поперло летать над озером в самый разгар праздника? Народ же Ивана Купала отмечал! Мы едва перед туристами отмазались, выдавая твой полет за «световое шоу и аттракцион».

— Настроение было... пошалить захотелось, — виновато буркнула Маша.

Теперь, когда её ведьминское «водительское удостоверение» было заморожено на месяц, о шалостях можно было забыть.

— Ладно, не кисни! — бодро предложила подруга. — Полетим вместе на моей метле!

— А твоя-то потянет двоих? — с сомнением спросила Маша.

— Да таких тощих, как ты, троих сразу потянет! — рассмеялась Эльвира.

Глава 2

Мария

Я всем сердцем не хотела лететь на этот шабаш. И дело было не в самой тусовке — я вполне могла бы насладиться ведьминским безумием, — а в одном маленьком факторе: присутствии Верховной ведьмы Раисы. Стоило ей появиться, как воздух вокруг начинал искриться от её желания в очередной раз прочитать мне лекцию о «правильном поведении молодняка».

И вот, виновата ли я в том, что зелье невидимости от Арины оказалось бракованным? В самый неподходящий момент, когда я мирно дрейфовала над зеркальной гладью озера, магия просто… испарилась. Секунда — и вместо того. чтобы тихо и спокойно наслаждаться полетом, я оказалась в центре внимания. Толпа на берегу мгновенно ожила: послышался испуганный гул, чей-то радостный визг, а затем замигали смартфоны, фотографирующие и снимающие меня.

Раньше времена были проще: объявишь, что у них галлюцинации от передоза самогонки, и дело с концом. А теперь? Теперь у каждого в кармане — персональный летописец, который запечатлел мой позор в HD-качестве. Хорошо хоть, что я не поддалась на уговоры подруг про «полеты в чем мать родила». С таким компроматом мне бы не хватило и десяти жизней, чтобы отмыться от позора.

Мы с Элькой приземлились на высоком холме, где уже вовсю кипела жизнь — ведьмы нашего района собрались в привычный круг. Метла у Эльки — та еще капризная особа: старая, ворчливая и невероятно самолюбивая. Всю дорогу она демонстративно фыркала и вздрагивала, изображая великую мученицу. Мол, «как же тяжело тащить на себе двух кобылок!». При том, что маму Эльки возила, даже не морщилась, хотя весит та вдвое больше нас с подругой, вместе взятых!

Едва мы коснулись земли, эта вредина резко дернулась, буквально сбросив нас, и, торжествующе зафыркав, рванула к парковке, где стройными рядами стояли её сотоварки. Началось… Сплетни и шумные обсуждения своих ведьм среди метел пошли по кругу быстрее, чем колдовской импульс.

— Ягинская! — этот визгливый, режущий слух голос заставил меня непроизвольно втянуть голову в плечи.

— Я - Баба Яга! — огрызнулась я, пытаясь вернуть себе остатки достоинства.

— Да какая ты баба! — Раиса подошла ближе, и её лицо исказилось в презрительной гримасе. — Девчонка сопливая!

Она вечно пыталась меня задеть. И ведь не за что! Моя единственная вина в том, что у неё были старые счеты с моей бабушкой. Но она не унималась:

— Напоминаю, Ягинская, что штрафные работы тебе никто не отменял! Две недели будешь помогать зельеварам!

— Да я-то тут при чем? — я не выдержала и вспыхнула. — Это всё косяк Арининого зелья!

— Вот и потренируешься варить его самостоятельно, — отчеканила она, и в её глазах блеснула холодная насмешка. — Раз уж в Академии ты так и не научилась элементарным вещам.

— У меня вообще другая специализация! — выкрикнула я, чувствуя, как внутри закипает ярость.

— Целитель обязан уметь варить зелья, — жестко припечатала Верховная и демонстративно отвернулась, обрывая разговор.

Я вошла в круг сидящих ведьм и уселась, продолжая кипеть от возмущения.

— Ладно тебе, не пыхти, — прошептала Элька, протягивая мне бутылку с мутноватой, пахнущей прелой листвой и спиртом жидкостью. — Вон, хлебни мухоморовки, а то рожа у тебя слишком трезвая и недовольная. Забей на всех… Здраствуйте, госпожа Верховная!

Раиса, проходившая мимо, лишь бросила ледяной взгляд:

— Девочки, умеренность! А тебе, Ягинская, вообще пить не советую.

Я не стала ждать продолжения. Схватив бутылку, я сделала несколько жадных глотков. Горло обожгло, я чуть не поперхнулась от крепости напитка, но через мгновение тяжесть в голове сменилась странной легкостью. Ноги сами потянулись в пляс, а мир вокруг перестал казаться таким враждебным.

Возвращались мы уже на рассвете, когда небо окрасилось в грязно-розовый цвет.

— Тебя куда подкинуть? — спросила Элька, её голос звучал глухо и язык заплетался.

— В город, к городской квартире, — отозвалась я, пошатываясь и пытаясь удержаться на метле.

Полет превратился в сущий кошмар. Метла Эльки, видимо, тоже приложилась к мухоморовке, потому что она летела зигзагами: то резкий взлет вверх, то крутое пике, то внезапный штопор, от которого желудок подкатывал к горлу.

— Меня сейчас вырвет… — простонала подруга.

— Ты свою метлу мухоморовкой не поила? — спросила я, пытаясь удержать равновесие.

— Я к ней всю ночь не подходила!

— Значит, кто-то другой постарался, — вздохнула я.

В итоге меня выгрузили в темной подворотне возле моего дома. У подъезда, как обычно, дежурили двое местных алкашей. Чтобы не вызывать подозрений, я мгновенно приняла образ скромной старушки Марфы. К счастью, ночной воздух и стрессовый полет немного протрезвили меня, и при соприкосновении с твердой землей я почувствовала себя вполне сносно.

Накинув серый плащ, я направилась к дверям. Но у самого входа я замерла. Дверь в подъезд была приоткрыта, а прямо под ней лежало что-то темное, тяжелое и странно неподвижное.

Я наклонилась. Это был кот. Огромный черный мейн-кун с характерными кисточками на ушах. Он лежал без сознания, и его пушистая мордочка была испачкана в чем-то темном. Прикоснувшись к нему, я похолодела: это была кровь. Шерсть слиплась, лапы были неестественно вывернуты.

— Боже… Кто же тебя так? — выдохнула я.

Оставлять его здесь было нельзя. Оглянувшись на соседей-алкашей, я поняла, что помощи от них ждать не стоит — они едва держались на ногах. Тихим, едва слышным шепотом я соткала заклинание левитации. Сделав вид, что бережно поднимаю животное на руки, я почувствовала, как кот послушно парит в воздухе, подчиняясь моей воле.

Затащив бедолагу в квартиру, я в спешке расчистила кухонный стол. Разложив на клеенке окровавленные лапы и с тоской глядя на замершее теплое тело, я поняла: сегодня ночной отдых отменяется. Мне предстояло бороться за эту жизнь.

Глава 3

Роман

Город задыхался в предрассветном тумане, когда Роман почувствовал, как за спиной разверзлась сама бездна. Но бездна была живой, горячей и яростно лающей.

Он мчался по узким переулкам, и каждый его шаг отзывался в ушах тяжелым ритмом сжавшегося от неприятного предчувствия сердца. Сзади доносился не просто лай — это был синхронный, методичный гул стаи, которая не знала усталости. Псы настигали. Их дыхание, тяжелое и влажное, казалось, уже обжигало ему загривок.

Как назло, этот вечер решил сыграть против него злую шутку. Городские улицы, обычно полные лазеек, сегодня превратились в бездушный лабиринт из глухих стен и сплошных заборов. Не было ни подвальных окон, ни открытых мусорных баков, ни щелей в заборе, в которые он мог бы нырнуть, растворившись в тени.

Впрочем, Роман не был из тех, кто привык трусливо прятаться. В его прошлой, до проклятия, жизни он предпочитал встречать врага лицом к лицу. Он знал вкус честного боя, знал, как расправляться с противником, используя каждый дюйм своего превосходства. Но сейчас... сейчас всё было иначе. Проклятая ведьма! Её заклинание вывернуло его суть наизнанку, превратив грозного воина в жалкое, мелкое существо, задыхающееся от опасения за свою жизнь. Каждое движение отзывалось в теле странной, липкой беспомощностью.

Псы были уже совсем близко. Он чувствовал их присутствие кожей: зубы, острые как бритвы, почти сомкнулись на его задней лапе. В последний, отчаянный момент, когда инстинкт самосохранения пересилил агонию, Роман резко вильнул в сторону. С невероятным для его нынешнего состояния усилием, он вцепился когтями в кору ближайшего дерева и рванул вверх, карабкаясь по ветвям, словно одержимый.

Внизу замерла стая. Они не ушли. Псы обступили ствол, кружа в хаотичном, яростном танце. Их рычание вибрировало в самом воздухе, а лай бил по ушам, словно удары молота. Роман, тяжело дыша, смотрел на них сверху вниз. В груди клокотало нечто чуждое — не привычный рые, а яростное, кошачье шипение. Он сам не понимал, откуда взялся этот звук, но его горло само выталкивало этот протестующий, свистящий звук.

Он затаился на ветке, чувствуя, как дрожат мышцы. Спускаться было самоубийством. Сидеть здесь — значит медленно умирать от голода и жажды, но это был единственный шанс не стать чьим-то ужином прямо сейчас.

Тишина, наступившая после затишья в лае, была обманчивой. Внезапно небо над ним словно раскололось. Огромная, иссиня-черная тень спикировала сверху. Это был ворон — массивный, с тяжелым клювом и глазами, полными первобытной злобы. Птица с силой ударила его в макушку. Боль была ослепляющей.

Роман, охваченный вспышкой гнева, попытался вцепиться зубами в наглую птицу, но ворон был слишком ловок. Он взмыл выше, сделал крутое пике и снова обрушился на него, нанося точный, болезненный удар. Последней каплей стало то, что тонкая ветка, не выдержав веса тела и резкого движения, хрустнула.

Мир перевернулся. Роман полетел вниз, и в этот момент из его горла вырвался вопль — не кошачий, а нечто среднее между человеческим криком и ультразвуком, от которого заложило уши. Он летел прямо в пасть к радостным псам, которые уже приготовились к пиршеству.

Удар о землю был сокрушительным. Множество клыков впились в его израненную, мохнатую шкурку. Боль была повсюду: в каждой клеточке, в каждом волоске. Но даже в этом аду Роман не собирался сдаваться. «Вы за это дорого заплатите!» — пульсировало в его сознании. Он извивался, кусался, царапал морды нападавших, вкладывая в каждое движение всю ненависть, на которую был способен.

Но силы были слишком неравны. Тьма начала подступать к глазам, когда внезапный, резкий звук разорвал ночной воздух.

— Это что тут происходит? Опять бродячие собаки! — раздался грубый мужской голос.

Послышался сухой щелчок, за которым последовал оглушительный грохот выстрела. Это было травматическое оружие — звук был резким, пугающим, но не смертельным. Псы, взвизгнув от неожиданности, мгновенно разлетелись в разные стороны.

Роман, едва находя силы дышать, попытался сфокусировать взгляд на фигуре мужчины в форме полицейского. В тусклом свете фонаря он почти ничего не мог разглядеть. Человек стоял над ним, но не сделал ни шага навстречу. Возможно, он решил, что кот уже мертв, или просто не захотел связываться с окровавленным комом меха.

Полицейский ушел, его шаги затихли вдали. Роман остался один. Он начал ползти. Куда? Зачем? Он не знал. Единственным двигателем была слабая, едва теплящаяся искра надежды, которая шептала: «Двигайся. Если остановишься — конец».

Он полз по асфальту, по грязи, по обломкам, пока не уперся в холодную преграду. Это была дверь подъезда. Он ткнулся в нее носом, чувствуя, как силы покидают его. Осознание неизбежности накрыло его тяжелой волной. Тьма, до этого лишь подступавшая, наконец поглотила его целиком.

Пробуждения были короткими и мучительными. Каждый раз, когда он выныривал из беспамятства, его окружал мягкий, убаюкивающий голос.

— Ну-ну, маленький, не дергайся... — шептала женщина. — Я лишь зафиксирую твои сломанные лапки. Заживут, как миленькие!

«Маленький». Это слово резало его самолюбие сильнее, чем когти собак. Он не был маленьким, он был... другим. Но он не нашел в себе сил возразить. Тело само реагировало на боль, дергаясь в конвульсиях, которые он не мог контролировать.

Затем в его рот влилась какая-то жидкость. Вкус был отвратительным — горьким, металлическим, с привкусом трав.

— Сейчас ты уснешь, будешь спать и выздоравливать, — пообещал голос. И Роман снова провалился в бездну.

Но когда он проснулся в следующий раз, его охватил новый, еще более жуткий ужас. Он не видел ничего. Вокруг была абсолютная, непроницаемая тьма. Это было странно: даже в самые темные ночи его зрение ночного хищника позволяло различать очертания предметов. «Я ослеп?» — эта мысль парализовала его. Он попытался шевельнуться, но резкая вспышка боли в боку заставила его зашипеть.

— Тихо, тихо, малыш! — снова этот голос. — Не двигайся, тебе пока не надо. Я намазала тебя обезболивающей мазью, но шевелиться всё же не советую. Лучше еще поспи!

Снова горькая жидкость в горле. Снова сон.

В эти дни время потеряло смысл. Роман пытался принюхиваться — это был его главный инструмент познания мира. Но запахов не было. Темнота и отсутствие обоняния пугали его больше, чем раны. Для него мир запахов был картой, историей, источником информации. Без него он превратился в слепого следопыта в пустоте.

Однажды ему удалось приоткрыть один глаз. Мир предстал перед ним в виде размытых, мутных пятен. Его глаза на израненной морде так сильно заплыли, что он едва мог разлепить веки. Но сквозь эту пелену он увидел нечто прекрасное — полоску солнечного света, заливающего комнату.

Его не кормили, и он не чувствовал голода. Мысли о еде вызывали лишь тошноту, а отсутствие нюха лишало процесс приема пищи всякого смысла. В него лишь вливали жидкости. Однажды знакомый голос предложил «бульончик», но для Романа это была лишь очередная неопределяемая на вкус теплая жидкость.

Иногда он чувствовал, что подстилка под ним становится влажной. Женщина молча, без тени брезгливости, меняла его подстилку на сухую. Когда до него дошло, что причиной этой влажности является его собственный непроизвольный конфуз, ему стало невыносимо стыдно. Будь он в человеческом теле, он бы сгорел от стыда. Но коты, к счастью, не умеют краснеть.

Постепенно зрение возвращалось. Фокус наводился, и мир обретал очертания. Роман понял, что лежит на мягкой подстилке, постеленной на широком подоконнике в маленькой, уютной кухне. Солнечные лучи, пробивающиеся сквозь стекло, согревали его измученное тело, а за окном едва слышно шелестела листва старого дерева.

Вскоре на кухню вошла она. Его спасительница. Невысокая, худенькая пожилая женщина с седыми волосами, собранными в аккуратный пучок. Ее походка была удивительно легкой, совсем не такой, как у большинства стариков. Она подошла к нему, и в ее глазах читалась не жалость, а искренняя радость.

— О, уже и глазик открылся! — просияла она. — Ты не дрейфь, я подниму тебя на ноги... на лапы! И не таких выхаживала!

Она на мгновение замолчала, с сомнением оглядывая его израненную морду.

— Впрочем, таких пушистых пациентов у меня пока не было. Кстати, мне пришлось тебя кое-где побрить, иначе невозможно было обработать раны.

Роман вздрогнул. Его — побрить?! Он что, домашний пудель? Внутри него вспыхнуло возмущение, было желание вскочить и зашипеть, предъявляя свои права на достоинство. Но резкая, колющая боль в боку мгновенно подавила этот порыв, заставив его лишь тяжело и обиженно вздохнуть.

Глава 4

Мария

Котик был при смерти. Это не было преувеличением или излишним драматизмом — я видела, как его жизненная искра, обычно у здоровых существ яркая и уверенная, превращается в едва тлеющий уголек, задыхающийся в наступающей пустоте. Приди я домой минут на пятнадцать позже, или окажись на моем месте другая — пусть даже опытная ведьма, но не целительница, — бедолаге не выжить. Смерть уже начала плести свои невидимые нити вокруг его израненного тела, и только мое вмешательство, грубое и отчаянное, удерживало его на этом свете.

Я вливала в него жизненную силу порцию за порцией. Это было похоже на попытку наполнить дырявое ведро водой из ледяного ручья: я чувствовала, как мои собственные резервы истощаются, как внутри меня разрастается звенящая пустота, а конечности наливаются свинцовой тяжестью. Я ослабла настолько, что, будь рядом Элька, она точно бы покрутила пальцем у виска. Ее вердикт был бы предсказуем: «Ты ненормальная, Ягинская! Разве можно гробить столько сил на какого-то бездомного, пусть и породистого кота?»

Но Элька не понимает, что магия целителя — это не только дар, но и проклятие сострадания.

В голове промелькнула мысль о Верховной. Раиса наверняка воспользовалась бы моментом. Она бы не просто осудила, она бы пришла с проверкой, с довольным лицом и официальным бланком, чтобы отобрать у меня лицензию на лечение. И сделала бы это с поистине «добрыми намерениями»: мол, зачем позволять практиковать той, кто безрассудно тратит бесценный ресурс на случайных встречных?

Хотя, признаться честно, я знала — лицензию она не отберет. У Раисы есть кое-какие связи, и ее «высокопоставленные» знакомые периодически находят дорогу к моему порогу. Конечно, всё это происходит якобы без ее участия. Пациенты получают строжайший наказ: «Ни слова о том, кто вас направил». Но люди, особенно когда дело касается исцеления, не всегда умеют держать язык за зубами. Нет-нет, да кто-нибудь из них проболтается о том, кто их ко мне направил. А отказаться от лечения больного я просто не могла.

Более того, я была почти уверена: если бы Раиса увидела мои вчерашние старания, она бы не стала меня ругать. Вместо этого она бы с ледяной улыбкой объявила, что раз у меня так много «излишков» магии, то мне жизненно необходима дополнительная нагрузка в виде работы в благотворительной лечебнице. И, разумеется, эта лечебница должна была обслуживать исключительно Верховную ведьму и ее ближайшее окружение. Сплошная альтруистическая эксплуатация.

Но сейчас меня волновало не сохранение моей целительской лицензии, а выживание пациента.

Котика пришлось почти полностью обрить. Снятие пушистой шерсти было необходимой, хоть и жестокой процедурой: под густым мехом раны могли загноиться, и я не могла добраться до поврежденных тканей.

После того, как я зафиксировала переломанные лапы в самодельных, укрепленных магией лубках, и тщательно зашила рваные раны, на меня навалилась дикая, почти осязаемая усталость. Я обработала всё заживляющей мазью, пахнущей полынью и свежей землей, и просто рухнула на стул рядом со столом, который в последние часы выполнял роль операционной.

Я сидела в полумраке, сжимая в руках чашку крепкого, обжигающего кофе, и отрешенно смотрела на это некогда меховое, а теперь бритое недоразумение. Судя по характеру повреждений, досталось зверю от стаи бродячих псов. Если бы это был не мощный, крепкий мейн-кун, способный выдержать серьезный удар, его бы просто разобрали на части.

Когда я решила еще раз проверить ауру котика, я едва не выронила чашку.