Социосинергетика: Основы теории нелинейной социодинамики

В свою очередь, знание этих принципов и законов давало человеку силу и власть над всем, что его окружало, прежде всего над природой. Более того, научные знания внушали надежду, что можно, в частности, воссоздать все процессы и события, происходившие в прошлом, и предсказать всё, что случится в будущем. Умами учёных надолго овладела идея о том, что процессы и явления в объективном мире определяются законами ньютоновской механики. В ней мыслители видели ключ к тайнам всего мироздания. Общенаучная картина мира носила механистический характер. «Мир качеств, значений, целей заменяется миром, исчисляемым и потому поддающимся математическому анализу, в котором больше нет и следа свойств, ценностей, глубины. Мир качеств сводится к ответам нервной системы на стимулы внешнего мира»66. Таким образом, идеи и принципы механицизма были не только физической, но и философской программой, сверхзадача которой состояла в том, чтобы свести объяснение Универсума к механическому взаимодействию его элементов.

Во время научной революции XVII века социокультурный идеал науки смещается от мудрости к власти. Целью классической науки становится рационалистическое знание, которое можно использовать для господства над природой и обществом. С точки зрения, например, Т. Гоббса, государство представляет собой большого искусственного человека — Левиафана. Он функционирует как механизм, или механическое соединение отдельных людей, сумма которых представляет колоссальную силу, подчинённую законам классической механики67. Классическая парадигма социального знания, таким образом, формировалась под сильным влиянием классической физики, и неслучайно социология строилась по образцу естественных наук. Так, в частности, О. Конт утверждал, что социальные знания подчиняются законам, общим для всей действительности, и поэтому нет никаких специфических социальных законов. Методы социологического исследования должны быть точными, строгими, адекватными и соответствовать методологии естественных наук, причём социальные явления должны быть описаны не только в качественном, но и количественном аспектах. Особое значение предавалось такой методологической установке, как эмпирический сбор и систематизация данных.

Классическая социология основное внимание уделяла устойчивости, порядку, равновесию — словом, тем параметрам, которые характеризуют замкнутые социальные системы и линейные соотношения. Разумеется, эти методологические установки не соответствуют бурным социальным переменам современной эпохи. Однако классическая парадигма социального знания имеет внушительные научно-исследовательские традиции и успехи, и поэтому, конечно, очень трудно отказаться от многих принципов и установок, которые ещё недавно давали позитивный результат.

Согласно классической парадигме, социальная история развивается линейно, поступательно, безальтернативно и определяется объективными факторами, которые играют доминантную роль, хотя субъективный фактор полностью не исключается из структуры исторического процесса. В ходе исследования социума преобладает поиск стабильности, равновесия, замкнутости, социального порядка и прогресса. В качестве предмета исследования признаются общие, устойчивые, повторяющиеся процессы и явления в обществе. При таком подходе классическая социология абстрагируется от многих сложных общественных явлений и процессов, особенно хаотических, так как их очень трудно или вообще невозможно изучать в количественном аспекте.

Классическая парадигма предполагает определённые методологические принципы: объективизм, всеобщий детерминизм, монизм, универсализм. Так, содержание объективизма выражается в признании существования независимых от человека законов развития общества и истории. Всеобщий детерминизм утверждает господство причинно-следственных связей, которые обуславливают понимание социума как целостного, законченного образования, подчинённого объективным социальным законам. Монизм признает действие, как правило, какого-нибудь одного доминирующего фактора социально-исторического развития. Наконец, универсализм проявляется в стремлении создать всеобщие модели и схемы исторического развития, пригодные для всех времён и народов.

Наиболее полно и отчётливо классическая парадигма социального знания была представлена позитивизмом, который провозгласил фундаментальный тезис о единстве метода всех наук. В частности, позитивистский подход основывается на посылке о единообразии, повторяемости и исчислении элементов, которые служат основой социальных процессов и явлений. Позитивизм в обществознании ориентируется прежде всего на количественные и статистические методы исследования, построение абстрактных моделей, использование эмпирических методов естественных наук, линейность, объективность, редукционизм и т. д. По мнению Э. Дюркгейма, «первое и основное правило состоит в том, что социальные факты нужно рассматривать как вещи»68. Классическая социология изучает социальные факты объективно, как нечто данное извне и, следовательно, независимое, отделённое в своём существовании от исследователя. «Социальным фактом, — по определению Э. Дюркгейма, — является всякий способ действия, устоявшийся или нет, способный оказывать на индивида внешнее принуждение… имеющий в то же время свое собственное существование, независимое от его индивидуальных проявлений»69. Поэтому общество, которое существует как совокупность социальных фактов, как объективная социальная реальность особого рода, можно наблюдать, анализировать, измерять происходящие в нем изменения, сравнивать и прогнозировать его будущее развитие.

Одним из главных принципов позитивизма является постулат о чистой науке, свободной от философских и мировоззренческих ценностей. Социальные науки провозглашаются аксиологически нейтральными, при этом морально-этические вопросы человеческого бытия специально исключаются из эпистемологического дискурса. Позитивизм, игнорируя социальную философию и этику, абсолютизирует фактологические исследования, в которых явно превалируют модели и методы точных наук. В конечном счёте классическая парадигма социального знания, несмотря на её значительные успехи, оказалась весьма упрощённой и односторонней. Выяснилось, например, что нельзя раскрыть аутентичное содержание социокультурных явлений и событий, если абсолютизировать формально-логические методы и эмпирические исследования, поскольку игнорируются смысловые и ценностные аспекты социальных проблем. В этом случае позитивистский подход, в том числе сциентизм, квантификация и математизация, может привести к упрощённой замене реальной социальной жизни компьютерными имитациями и виртуальными абстракциями.

Методологический кризис ньютоно-картезианской парадигмы поколебал позиции механистического детерминизма в общенаучном мышлении, хотя интенции механицизма продолжают оказывать влияние на социальные и гуманитарные науки. Тем не менее кризис классической рациональности вполне очевиден, и изменения в современной науке характеризуются прежде всего сдвигом от механистического подхода классической науки к холистической парадигме, наиболее адекватно воплощённой в синергетике. «Классический детерминизм, столь успешно служивший науке несколько столетий, исходил из своеобразного постулата об одномерности мира, из того, что настоящее похоже по своей структуре, характеру взаимосвязи на прошлое и даже на будущее. Такое представление лишает возможностей становления, творения, появления новых качеств. На фоне современных идей о самоорганизации пересматриваются границы применимости не только классических, но ряда квантово-механических представлений о мире»70.

В конце XX века социокультурная и гуманитарная роль науки становится остро проблематичной, так как развитие современной цивилизации подошло к критической черте. По мнению Н. Н. Моисеева, «…мы снова оказались на пороге новой бифуркации — новой катастрофической перестройки эволюции человечества»71. Прежде всего об этом свидетельствует возникновение во второй половине XX века глобальных проблем. Беспрецедентным экзистенциальным риском нашего времени является общепланетарный экологический кризис, несущий в себе глобальную угрозу для социобиологического выживания человеческого рода. Следовательно, установка классического естествознания, будто природа — беспредельный резервуар ресурсов для человеческой практики, оказалась в итоге научно несостоятельной.

Кризис техногенной цивилизации сопровождается радикальной критикой классического рационализма. «Современный кризис идей рациональности, — писал В. С. Швырёв, — это, конечно, кризис классических представлений о рациональности. Он выступает как симптом более общего и глубокого кризиса идейно-мировоззренческих основ классического сознания и обусловлен потерей ясных и чётких идейно-концептуальных ориентиров, которыми характеризовались классическое сознание вообще и классическая интерпретация рациональности в частности»72. Таким образом, классический рационализм как основа ньютоно-картезианской парадигмы исчерпал себя в конце XX века как в идейно-теоретическом, так и прикладном отношении, тем более что до сих пор наука и техника применяются в основном для утилитарных целей, опасных, губительных и антиэкологичных. С точки зрения Дж. Реале и Д. Антисери, «механическая интерпретативная модель с простыми теоретическими элементами и техническим инструментарием стала мостом от теории к практической переделке мира»73, что привело в конце концов к общепланетарному экологическому кризису.

Классическая парадигма обществознания оказала существенное влияние на содержание европейского проекта модерна, который сформировался в период Нового времени, хотя модернистские интенции были уже свойственны эпохе Возрождения. Философия Ренессанса инициировала торжество индивидуализма и технологическое отношение к природе и обществу. «Модернистское сознание выступало внутренне целостным, непротиворечивым и последовательным: оно вынашивало проект преобразования всего мира и для всех людей. <…> Либералы, социал-демократы и коммунисты спорили о наиболее эффективных путях преобразования мира — путём научно-технического прогресса, постепенных социальных реформ или радикальных политических революций, — но были едины в своей вере в бесконечный универсальный прогресс»74.

Марксизм разделял иллюзии классического рационализма и, в сущности, был лишь радикальной конкурирующей версией модернистского проекта, направленного к установлению социального равенства и справедливости, что свойственно и капитализму, и социализму, хотя с различными идеологическими акцентами. «Во второй половине XIX века, — пишет Л. Г. Ионин, — открытие социального неравенства и требование равенства были осмыслены как часть грандиозного духовного переворота того времени, положившего начало новой культурной эпохе — эпохе модерна»75. Западный модерн провозгласил принципы всеобщей свободы и равенства. Однако воплощение в жизнь этих абстрактных притягательных идей столкнулось с непредвиденными трудностями в разных обществах. Как показывает опыт истории, существует метафизическое противоречие между универсальными правами и свободами человека, с одной стороны, и реальным состоянием конкретного общества с бедными и богатыми, подчинёнными и начальниками — с другой. Современная демократия, рекламируемая как наиболее яркий и типичный знак модерна, постоянно попадает в ситуацию саморазоблачения, поскольку абстрактные права и свободы не соответствуют повседневной практике их осуществления. Особенно трудные проблемы возникают с реализацией концепции равенства: природа и социум непрерывно порождают неравенство, хотя социальное государство заявляет о своём намерении гарантировать равные возможности для всех. В результате этого глубинного противоречия возник марксизм, и критика концепции прав человека стала неотъемлемой частью марксистской доктрины. Марксизм изначально был ориентирован на социалистическую революцию как альтернативу формальной демократии и рыночной экономике. По мнению Э. Фромма, «цель Маркса состояла в духовной эмансипации человека, в освобождении его от уз экономической зависимости, в восстановлении его личностной целостности, которая должна была помочь ему отыскать путь к единению с природой и другими людьми. Философия Маркса на нерелигиозном языке означала новый радикальный шаг вперёд по пути пророческого мессианства, нацеленного на полное осуществление индивидуализма, то есть той цели, которой руководствовалось все западное общественное мнение со времён Возрождения и Реформации…»76. Таким образом, несмотря на идеологические нюансы, марксизм весьма ярко артикулирует идею социального равенства и наиболее революционный вариант модернизма — индустриальный социализм. Более того, в СССР и других странах мира была предпринята грандиозная попытка реализовать проект модерна и тем самым разрешить исторический конфликт между абстрактными правами и свободами и реальным социальным неравенством, характерным для капиталистической системы.

Однако в конце XX столетия неожиданно произошёл исторический крах марксистского эксперимента и, следовательно, универсальной теории научного социализма, которая в известной мере является интеллектуальным продуктом классического рационализма и дискурса Просвещения. В частности, М. Хоркхаймер и Т. Адорно отмечают: «…несмотря на то, что и сегодня полностью просвещённая земля живёт под знаком торжествующего зла, Просвещение пропагандировало постоянное развитие мышления в самом широком смысле, всегда преследовало цель вырвать людей из состояния страха и превратить их в хозяев своей судьбы… Программой просветителей было избавление мира от чар; они намеревались развеять мифы и с помощью научных знаний полностью изменить человеческое воображение»77. В наше время привлекательные идеи прогрессистской веры оказались проблематичными, так как проект модернизации человеческой цивилизации, инспирированный европейским модерном, порождает множество экологических и социальных проблем, актуализируя синергетические принципы самоорганизации природного и социокультурного миров. Так, например, марксизм как радикальный вариант модерна претерпел в своей трагически противоречивой истории глубокие идеологические метаморфозы и был канонизирован в качестве абсолютной науки, способной познать объективные законы и природы, и общества, и мышления. Однако марксистская теория, претендуя на единственную и исключительную истину, по иронии истории столкнулась с принципиальной ограниченностью своего мессианского притязания на монополию научного (квазирелигиозного) пророчества, потому что «мир, в котором истина одна, а заблуждений много, прекратил своё существование»78. Тем не менее классическая парадигма социального знания и, значит, классический детерминизм оказали существенное влияние на марксистскую теорию, которая приобрела статус непреложного ортодоксального учения. «Освобождаясь от марксистского принуждения историческим детерминизмом, — отмечает П. Козловски, — новейшая история Европы доказывает, что в основе марксизма лежит исторический миф, который не может претендовать на научность и недостаточен даже как миф. Миф марксизма-ленинизма — это не просто миф, а фальшивый миф, поскольку в нем отсутствует свобода и личность человека»79.

В этой ситуации вопрос о принципах и научной эффективности классической рациональности вообще и марксистской теории в частности приобретает дискуссионное значение. Ведь социалистический эксперимент осуществлялся по рационалистическому проекту, сконструированному в соответствии с марксистско-ленинской доктриной, основанной на трудах К. Маркса и В. И. Ленина. Действительно, марксизм выступал не только как философия или диалектика, но и прежде всего как универсальная наука, которая пыталась доказать неизбежность гибели капиталистического строя и победы социализма в соответствии с неумолимыми законами исторического развития. Марксистская доктрина провозглашала себя единственно научной теорией, способной познать объективные закономерности развития и смены общественно-экономических формаций. Марксизм, бесспорно, был кульминацией классической парадигмы социальных наук. «Вместе с тем, — писал Э. Геллнер, — он разоблачал моральные компромиссы современного ему общества и выступал с проектом нового общественного строя, избавленного от эксплуатации, угнетения и неравенства и одновременно абсолютно свободного. Таким образом, одно и то же учение удовлетворяло как мессианским устремлениям к достижению совершенного мира, гармоничного общества, к рождению нового человека, живущего в мире с самим собой, так и желанию не отставать от ученых западных соседей»80. Марксизм руководствовался сциентистскими установками классического рационализма и притязал на абсолютное знание, с тем чтобы революционная вера имела непререкаемый авторитет науки. В свою очередь такая наука/вера могла легитимировать политическую борьбу партии и масс за реализацию радикальной версии модернистского проекта. Знание законов исторического развития, по К. Марксу, давало возможность не только понимать прошлое и настоящее, но и предсказывать будущее. «Материалистический миф включает в себя исторический детерминизм, который с необходимостью приводит к бесклассовому обществу. Марксисты воображают некую историческую необходимость, которая сама по себе реализует смысл истории»81.

Крах реального коммунизма и системный кризис российского общества сегодня многими интерпретируется как бесспорное свидетельство научной несостоятельности марксизма, хотя он является лишь частью классической парадигмы социального знания. Известно, что непредвиденная бифуркация сокрушила государственный социализм в СССР и тем самым опровергла фундаментальную догму о марксизме-ленинизме как единственно верном учении, объясняющем любые социальные процессы и явления. Более вероятно, что в политико-символическом аспекте «функцией диалектико-материалистического фундамента было, скорее, даже обоснование теории авангарда и легитимация выводимого из неё господства коммунистической партии. Философия истории и абсолютное знание марксизма имели непосредственно политические следствия, оправдывая прогрессистские притязания группы, обладающей якобы самым прогрессивным сознанием, — авангарда»82.

После Октябрьской революции наша страна, пытаясь осуществить модернистский проект в марксистском варианте, делает грандиозный рывок, чтобы воплотить его в жизнь. Именно индустриальный социализм становится ответом советской системы на вызов модернизации, который предельно обостряется в результате глобальной конфронтации социализма и капитализма. СССР был историческим лидером марксистского социализма, и «его существование представляло собой более чем полувековую гигантскую попытку модернизации в условиях социалистической системы»83. В невероятно сложное историческое время советская модель индустриального социализма продемонстрировала колоссальные достижения, но ценой чудовищного насилия и подавления личности.

Исключительно важную роль в истории социалистической модернизации играла марксистско-ленинская доктрина. «Советизм нашёл в марксизме концептуальный инструментарий, необходимый для обеспечения легитимной монополии на манипулирование политическими речами и действиями… Популистский сциентизм, каким он себя представляет, обеспечивает Партии две конвергентные формы легитимности: марксистская доктрина как абсолютная наука о социальном мире дает тем, кто является её хранителями и официальными поручителями, возможность занять такую абсолютную точку зрения, которая является одновременно точкой зрения науки и точкой зрения пролетариата»84. Действительно, с помощью квазинаучных марксистских догм, редуцированных к популярным идеологическим мифам, партия наделила себя абсолютной политической и символической властью, которая позволяла оправдывать насильственную практику коммунистического режима непререкаемыми максимами марксизма-ленинизма. По сути, ортодоксальная социалистическая идеология выступала в качестве одного из структурообразующих элементов советской системы. Являясь квинтэссенцией коммунистической доктрины, марксизм функционировал в идеократическом государстве и как социальная мифология, и как научная теория.

Вместе с тем, как оказалось, в рамках марксистской теории общественно-экономических формаций невозможно понять катастрофу коммунизма и СССР, которая, несомненно, явилась одним из самых неожиданных и поразительных событий в новейшую эпоху. Поэтому российское общество испытывает острую потребность в глубоком самопознании, новом творческом осмыслении драматического опыта отечественной истории, особенно на рубеже XX—XXI вв. Именно в этот период произошла катастрофическая перестройка советской системы и выход российского социума на новую структуру-аттрактор (капитализм/рынок).

Конечно, крах реального социализма серьёзно девальвировал диалектический и исторический материализм, который был методологической основой социальных и гуманитарных наук. В наше время преобладает тенденция к категорическому отрицанию марксизма, поскольку это отвечает не только современной политической и научной конъюнктуре, но и интеллектуальным интенциям постмодернизма, который принципиально отвергает теоретические макросистемы и универсальные истины. Кроме того, в идеологическом поле предвзятая интерпретация марксистской концепции приносит ангажированным критикам определенные символические дивиденды. Ориентируясь на западные капиталистические ценности, они с пафосом постулируют инверсионную идею о том, что «марксизм умер», и вместе с Западом провозглашают глобальный триумф либерализма и конец истории85. Однако ирония истории как раз и заключается в том, что методологическое мышление современных либеральных реформаторов в России, по существу, не отличается от коммунистического, поскольку и либералы, и коммунисты проповедуют философию политического авангарда, обладающего исключительным правом на радикальную модернизацию мира, хотя и с разными идеологическими лозунгами.

Тем не менее критика системы идей К. Маркса, претендующей на макротеоретическое представление о социальном мире, вовсе не означает, что надо «оправдывать тех, кто, как на Востоке, так и на Западе, торопится вместе с марксизмом выплеснуть и его научность, и его рационализм»86. Более того, сегодня недостаточно просто корректно констатировать, что марксизм представляет собой не только идеологический, но и научный феномен. Проблема социальных изменений, артикулированная К. Марксом, приобретает на фоне системного кризиса в России не только теоретическое, но и практическое значение. Для позитивных результатов модернизации нашей страны совершенно недостаточно только провозгласить лозунг о смерти марксизма и заменить его по инверсионной логике либеральной мифологией. Весьма проблематично, что либерализм в российских условиях (климат, пространство, геополитика) сумеет дать адекватный ответ на вызов третьего тысячелетия — глобальный экологический кризис, инспирированный гедонистической философией массового потребления.

Конец ознакомительного фрагмента.

Текст предоставлен ООО «Литрес».

Прочитайте эту книгу целиком, купив полную легальную версию на Литрес.

Безопасно оплатить книгу можно банковской картой Visa, MasterCard, Maestro, со счета мобильного телефона, с платежного терминала, в салоне МТС или Связной, через PayPal, WebMoney, Яндекс.Деньги, QIWI Кошелек, бонусными картами или другим удобным Вам способом.

Примечания

1

Бранский В. П. Теоретические основания социальной синергетики // Петербургская социология. 1997. №1. С. 148.

2

Герович В. А. Проблема самоорганизации в исследованиях по кибернетике и искусственному интеллекту // Концепция самоорганизации в исторической ретроспективе. М.: Наука, 1994. С. 126.

3

Герович В. А. Проблема самоорганизации в исследованиях по кибернетике и искусственному интеллекту // Концепция самоорганизации в исторической ретроспективе. С. 126.

4

Хакен Г. Информация и самоорганизация: Макроскопический подход к сложным системам. М., 2005. С. 28—29.

5

Князева Е. Н. Сложные системы и нелинейная динамика в природе и обществе // Вопросы философии. 1998. С. 140.

6

Лесков Л. В. Футуросинергетика западной цивилизации // Общественные науки и современность. 1998. №1. С. 150.