Полная версия
— Я сказала «комната Алисы». Ты сам спросил про стол.
— Потому что ты спросила про ящики секунду назад.
Верно.
Я ненавидела, когда собственная версия пыталась перепрыгнуть через факт.
— Хорошо, — сказала я.
— Спасибо, что допустила существование времени.
Он взял с подоконника маленький фонарик.
— Что это?
— Ничего.
— Ты собираешься куда-то?
— Проверить наружный блок генератора. Ветер усиливается.
— В десять вечера?
— В половине одиннадцатого. И да, генераторы не соблюдают рабочий день.
— Ты уже проверял его, когда я приехала.
Марк посмотрел на меня.
— Ты планируешь составить расписание моих перемещений?
— Возможно.
— Тогда начни с себя. Ты сегодня успела приехать, полезть в материалы дела, поехать к Даниэлю в прилив, обыскать комнату Алисы и обвинить меня во лжи.
— Я тебя не обвиняла.
— Нет. Ты просто дважды попросила признаться.
Он прошел мимо меня к двери.
Я отступила.
— Марк.
Он остановился, не поворачиваясь.
— Она сказала, что один из нас продолжает лгать. Если это не ты, тебе выгодно, чтобы я это поняла.
— Нет, — сказал он. — Мне выгодно, чтобы ты научилась отличать «я не отвечаю тебе» от «я виноват».
Он вышел.
Я осталась в кабинете.
Это была хорошая фраза.
К сожалению, хорошие фразы в нашей семье редко помогали.
Я подошла к столу.
Нижний ящик был выдвинут на несколько сантиметров. Внутри лежали кабели, старый внешний диск, коробка с картами памяти и пустой бархатный футляр размером с зажигалку.
Аппаратного ключа не было.
Я закрыла ящик.
Синяя папка «2011 / СКАРР» торчала между двумя серыми на ширину пальца. Марк, убирая коробку, задвинул ее неровно.
Я поправила.
Не открыла.
Это решение далось мне легче, чем я ожидала.
Не потому, что уважала личный архив матери. Через несколько дней, вероятно, я перестану уважать даже ее закрытые конверты.
Просто сейчас у меня не было причины превращать каждый предмет в доказательство.
Я выключила свет.
В коридоре стоял Даниэль.
Не под дверью. В нескольких метрах, у лестницы, с кружкой в руке.
— Подслушивал? — спросила я.
— Нет.
— Убедительно.
— Я шел за водой.
— Вода внизу.
Он посмотрел на кружку.
— Именно оттуда я ее и несу.
Я закрыла дверь кабинета.
— Марк ушел проверять генератор.
— Знаю. Он взял фонарь из кухни.
— Ты ведешь учет фонариков?
— Я веду спасательную станцию. Люди, которые не берут фонарь в такой ветер, потом становятся частью рабочего дня.
Я хотела пройти мимо.
— Лея.
Остановилась.
— Что?
— Не иди за ним.
— Почему?
— Потому что сейчас скользко, темно и ты злишься.
— Три характеристики, которые прекрасно описывают мое детство на этом острове.
— Тогда ты весила меньше и падала дешевле.
Я посмотрела на него.
Почти улыбнулась.
Не стала.
— Я не собиралась.
— Хорошо.
— Не воспринимай это как успех.
— Я уже взрослый. Переживу.
Он поднялся на одну ступень выше, освобождая проход.
Я прошла рядом.
— Ева спрашивала тебя про Алису? — сказала я, не оборачиваясь.
Тишина длилась ровно столько, чтобы ответ снова стал ответом.
— Спокойной ночи, Лея.
— Еще нет.
— В этом доме — особенно.
Я ушла к себе.
Спать не получилось.
В 22:47 я открыла ноутбук и записала все, что могла отделить от интерпретации.
Ева: «один из вас до сих пор лжет».
Марк: не отвечает «нет» на прямой вопрос о встрече с Алисой после ужина.
Даниэль: не отвечает, что Ева спрашивала у него.
Виктор: реакция на слова о памяти и трезвости.
Александр: утверждает, что не понимает, о какой лжи речь.
Я удалила последнюю строку.
«Утверждает» уже содержало оценку.
Написала:
Александр: говорит, что не уверен, о чем говорила Ева.
Профессиональная привычка не делала запись нейтральной. Она только заставляла меня видеть, где именно я переставала быть нейтральной.
Я добавила отдельную строку:
Ева знала, что Марк даст тот же ответ, что пятнадцать лет назад?
И еще одну:
Что я сказала Алисе перед тем, как она ушла?
Курсор мигал.
Я закрыла ноутбук.
Не потому, что не помнила.
Я помнила достаточно.
Мы поссорились.
Я сказала что-то жестокое.
Этого пока хватало.
В 23:18 я выключила лампу.
В 23:31 снова включила.
Ветер не давал дому замолчать. Он ходил вдоль фасада, находил щели, бил в рамы. Дождь временами прекращался на минуту, потом возвращался плотнее.
Я вышла в коридор за водой.
Свет в кабинете Евы горел.
Тонкая желтая полоса лежала под дверью.
Я остановилась.
Марк мог вернуться.
Александр мог искать аппаратный ключ.
Виктор мог не спать.
Даниэль мог решить, что вода внизу все-таки существует.
Я подошла.
За дверью что-то тихо ударилось о дерево.
Потом — шорох.
— Марк?
Никто не ответил.
Я нажала на ручку.
Дверь открылась.
Кабинет был пуст.
Настольная лампа горела. Нижний ящик стола был открыт до конца. На полу возле шкафа лежала одна серая архивная коробка.
Балконная дверь у окна была распахнута.
Порыв ветра сразу ударил в комнату. Бумаги на столе поднялись, одна карточка слетела на ковер.
Я захлопнула внутреннюю дверь за собой и подошла к выходу на террасу.
Холодный дождь попал в лицо.
У кабинета была узкая каменная терраса, которой в детстве почти никто не пользовался. Она тянулась вдоль восточного крыла и заканчивалась железной лестницей в сад. Отец когда-то называл ее пожарным выходом. Ева — архитектурным признанием поражения.
На мокрых плитах блестела вода.
Внизу качались ветви тиса.
Никого.
Я вышла на шаг.
Ветер тут же толкнул меня к стене.
Справа лестница уходила вниз в темноту. На верхней ступени лежал сорванный лист плюща. Следов ног не было — дождь смыл бы их за минуты.
Я вернулась в кабинет и закрыла балконную дверь.
Щеколда была исправна.
То есть ветер ее не открыл.
Я посмотрела на стол.
Аппаратный ключ все еще отсутствовал.
Потом — на шкаф.
Серая коробка стояла на полу.
Я подняла крышку.
Внутри были папки.
Серая.
Зеленая.
Еще одна серая.
Я поставила коробку на край шкафа и пересчитала еще раз.
Синей не было.
«2011 / СКАРР».
Я проверила пол. Стол. Вторую коробку. Нижнюю полку.
Ничего.
Кто-то открыл кабинет после того, как я ушла.
Кто-то включил свет.
Кто-то вынул одну конкретную папку.
И когда услышал меня в коридоре, не вышел через дверь.
Я посмотрела на закрытую террасу.
Внутри дома скрипнула половица.
Я обернулась.
В дверях стоял Марк.
На нем был темный свитер. Волосы у висков намокли, на плечах блестели мелкие капли.
Он посмотрел на открытую архивную коробку.
Потом на меня.
— Что ты делаешь?
— Хотела спросить тебя о том же.
Марк перевел взгляд на балконную дверь.
Его лицо изменилось.
Совсем немного.
— Кто ее открыл?
— Не знаю.
— Ты?
— Нет.
Он вошел в кабинет и сразу подошел к террасе. Проверил щеколду.
— Где ты был? — спросила я.
— У генератора.
— Все это время?
— Минут двадцать. Потом на кухне.
— С кем?
Он повернулся.
— Ты серьезно?
— Да.
— Один.
Я указала на коробку.
— Синяя папка исчезла.
Марк не посмотрел внутрь.
— Какая синяя папка?
Я ждала.
Он тоже.
— «2011 / Скарр».
На этот раз он посмотрел.
Не на коробку.
На полку, где она стояла.
И этого было недостаточно, чтобы доказать что-либо.
Но достаточно, чтобы я поняла: он точно помнил, где она была.
— Ты видел ее, — сказала я.
— Видел.
Ответ пришел сразу.
— Когда?
— Когда искал ключ.
— И не счел нужным упомянуть?
— Упомянуть существование папки с названием года? Нет. В кабинете писателя есть бумаги. Сенсация пока слабая.
— Она стояла отдельно.
— Она стояла криво. Ты ее поправила.
Я замолчала.
— Откуда ты знаешь?
— Потому что перед тем, как уйти, я задвинул коробку. Папка торчала. Сейчас коробка снова на полу, а папки нет.
Он подошел к шкафу и присел.
— Я оставил это закрытым.
— Дверь кабинета?
— Тоже.
— Террасу?
Марк посмотрел на стеклянную дверь.
— Я ее не открывал.
— Щеколда исправна.
— Значит, кто-то открыл.
— Спасибо, архитектор.
— Это папина специальность.
Он провел рукой по внутреннему краю рамы. На пальцах осталась вода.
— Снаружи мокро. Изнутри тоже.
— Дождь занесло, когда дверь была открыта.
— Я догадался.
— Тогда не объясняй мне очевидное.
— Ты сама только что объяснила мне очевидное про исчезнувшую папку.
На секунду мы снова были детьми, спорящими не о предмете, а о праве первым назвать его своим.
Потом Марк встал.
— Ты слышала кого-нибудь?
— Шорох. Один удар. После того как я позвала, тишина.
— Сколько времени прошло, пока ты вошла?
— Секунд пять.
Он посмотрел на террасу.
От двери до железной лестницы было метров двенадцать. В нормальную погоду их можно пройти за несколько секунд. Сегодня — медленнее, если не хотелось сломать шею.
— Через сад можно попасть к кухне, — сказал Марк. — Или обойти к главному входу.
— Кто об этом знает?
Он усмехнулся.
— Все, кто бывал здесь больше одного раза.
— Очень сужает круг.
— Ты хотела пять подозреваемых. Получила четыре, если исключаешь себя.
— Я ничего не хотела.
— Конечно.
Я посмотрела на его мокрые волосы.
— Ты мог выйти через террасу, спуститься, обойти дом и вернуться снизу.
— Мог.
— Даже спорить не будешь?
— Нет смысла. Физически мог. Фактически не делал.
— Кто видел тебя на кухне?
— Никто. Кажется.
— Удобно.
— Вот теперь это слово можно вернуть тебе.
Он сказал это устало, без злости.
Я посмотрела на коробку.
— Не трогай больше ничего.
Марк вскинул брови.
— В мамином кабинете?
— До утра.
— А утром что изменится?
— Я сфотографирую расположение. Запишу, что пропало. Потом отдельно спрошу остальных, были ли они здесь.
— И если все скажут «нет»?
— Тогда у нас будет четыре одинаковых ответа и одна отсутствующая папка.
— Пять ответов.
— Твой я уже получила.
Марк посмотрел на меня дольше обычного.
— Нет, Лея. Ты получила только тот ответ, который задала про папку.
Он выключил настольную лампу.
На секунду кабинет стал черным, и в стекле террасы отразились мы оба.
Потом молния далеко над морем на мгновение обозначила окно, стол, раскрытую коробку.
Я достала телефон и включила фонарик.
— Не выключай свет, пока я не сниму комнату.
— Ты только что сказала не трогать ничего.
— Свет не считается архивом.
— С твоим подходом это временно.
Я сфотографировала шкаф, коробку, открытый ящик, щеколду и мокрую полосу на полу у террасы. Не потому, что знала, что здесь важно.
Потому что утром вода высохнет, коробку кто-нибудь задвинет, а память каждого из нас начнет делать то, что умеет лучше всего: приводить беспорядок в соответствие с собственной версией.
На телефоне было 23:38.
Я открыла заметки.
Под файлом «Прилив» создала второй.
Назвала его «Кабинет».
Первая строка получилась короткой:
«После записи папка „2011 / СКАРР“ была на месте. В 23:31 — нет».
Я перечитала.
Потом добавила:
«Террасная дверь открыта изнутри».
Марк стоял рядом и смотрел на экран.
— Теперь я официально подозреваемый?
— Ты был им раньше.
— Спасибо за честность.
Я убрала телефон.
— Это не честность. Это порядок работы.
— Разница?
Я посмотрела на пустое место между серыми папками.
— Надеюсь, что есть.
ГЛАВА 7
Показания
Утром папка не вернулась.
Я проверила кабинет в 07:12, до кофе и до первого разговора с кем-либо. Серая коробка стояла там, где мы оставили ее с Марком. Мокрая полоса у балконной двери почти высохла. Синего корешка между папками не было.
За окном море выглядело так, будто ночь не закончилась, а просто стало светлее. Ветер развернулся на северо-запад, как и обещал Даниэль, и теперь бил в дом с другой стороны. Дождь временами прекращался, но только для того, чтобы через пять минут вернуться крупнее.
На телефоне было два сообщения.
Первое — от редактора: «Жива?»
Второе — от паромной компании: утренний и дневной рейсы отменены из-за ветра. Решение по вечернему — после пятнадцати часов.
Я написала редактору «да» и не уточнила, насколько это слово условно.
Внизу кто-то включил кофемашину.
Когда я спустилась, в кухне был Виктор. Он стоял спиной к двери и смотрел, как вода проходит через фильтр, с сосредоточенностью человека, которому поручили операцию на открытом сердце.
— Не спала? — спросил он, не оборачиваясь.
— Почему все считают это подходящей темой для приветствия?
— Потому что ты в семь утра выглядишь как человек, который проиграл спор подушке.
Он поставил передо мной кружку.
— Марк уже вставал?
— В пять сорок. Потом снова лег. По крайней мере, так он сказал, когда я встретил его на лестнице.
— Ты ведешь учет?
Отец посмотрел на меня.
— Похоже, это заразно.
Я взяла кофе.
— Ты заходил ночью в кабинет Евы?
Он не моргнул. Только перестал тянуться за сахаром.
— Нет.
— На террасу?
— В такую погоду я стараюсь не выходить туда, где вода летит горизонтально.
— Видел кого-нибудь около половины двенадцатого?
— Александра в библиотеке. Даниэля на лестнице. Марка не видел.
— Себя?
— Себя я видел в зеркале. Картина была удручающей.
Я отпила кофе.
Ответы были слишком быстрыми, чтобы обвинять, и достаточно конкретными, чтобы записать.
— Что пропало? — спросил Виктор.
— Синяя папка из маминого архива.
— Какая?
— «2011 / Скарр».
Он опустил глаза в кружку.
— Разумеется.
— Что значит «разумеется»?
— То, что если Ева хотела, чтобы мы семь дней говорили об Алисе, у нее наверняка была папка с годом ее смерти.
— Ты знал, что она существует?
— Нет.
Он наконец взял сахар, передумал и вернул пакетик на стол.
— Лея, если ты сейчас собираешься спрашивать каждого из нас, украл ли он папку, совет: задавай вопрос до кофе. После кофе люди лучше врут.
— Профессиональный опыт?
— Семейный.
Он вышел с кружкой.
Я осталась у стола и написала в заметках: «Виктор: отрицает кабинет/террасу. Видел А. в библиотеке, Д. на лестнице. Марка не видел».
Потом позвонила Норе Бекет.
Она ответила после четвертого гудка.
— Лея, сейчас семь двадцать четыре.
— Вы очень точно читаете часы.
— Это одно из требований профессии. Что случилось?
— У Евы была копия полицейского дела Алисы?
Тишина длилась меньше секунды.
— Да.
Я выпрямилась.
— Полная?
— Не знаю, что вы вкладываете в слово «полная». Несколько лет назад она получила семейную копию материалов, которые могли быть предоставлены ближайшему родственнику. Часть документов — через прежнего адвоката, часть — после архивного запроса.
— Где она?
— В цифровом хранилище, к которому у меня есть доступ как у исполнителя отдельных распоряжений. Бумажная копия, насколько я понимаю, была у Евы.
Я посмотрела в сторону потолка.
— Была.
— Что это значит?
— Ночью исчезла папка с надписью «2011 / Скарр».
Нора ничего не сказала.
— Вы удивлены недостаточно сильно.
— Я нотариус, Лея. У нас есть профессиональная обязанность удивляться после проверки фактов.
— Пришлите мне цифровую копию.
— Не могу без основания.
— Я дочь погибшей и участник маминого траста, который она сама построила вокруг ее смерти.
— Это эмоциональное основание. Мне нужно юридическое.
— Ева оставила мне полицейскую фотографию из этого дела.
На другом конце стало тихо.
— В вашей комнате?
— Да.
— С письменной инструкцией?
— Да.
— Сфотографируйте конверт, записку и оборот фотографии. Не редактируйте изображение. Я сверю это с приложением к ее распоряжениям.
— И если совпадет?
— Тогда, вероятно, смогу предоставить вам ту часть архива, к которой она предусмотрела ваш доступ.
— «Ту часть» звучит плохо.
— Потому что вы хотите услышать «все».
— Да.
— Ева тоже это знала.
Через сорок три минуты на мою почту пришла ссылка.
К этому времени в кухне появился Марк, увидел меня с ноутбуком и спросил:
— Ты решила начать рабочий день до того, как остальные научились защищаться?
— Нора прислала копию дела.
Он остановился у холодильника.
— Какого дела?
Я посмотрела на него.
— Не надо.
Марк закрыл дверцу, не взяв ничего.
— Полицейского?
— Семейную копию.
— И она просто отправила тебе ее?
— Нет. Сначала заставила доказать, что мама хотела, чтобы я получила доступ.
— Конечно.
Он сел напротив.
— Ты будешь читать здесь?
— Я буду читать там, где ты не сможешь сказать, что я рылась в твоих бумагах.
— Это слабая гарантия.
Я открыла первый файл.
Сто восемьдесят семь страниц.
Скан был сделан с бумажной копии: серые поля, перекошенные углы, номера листов от руки. В начале — опись. Потом протокол обнаружения, схема поисков, фотографии, первичные показания, медицинское заключение, погодная сводка.
Я начала с описи.
На странице тринадцать значилось:
«Приложение 7B. Гидрографическая справка: расчет уровня воды и локальных течений, северо-восточный сектор Скарра, 17—18 октября».
Я пролистала вниз.
Приложение 7A было.
Потом сразу 7C.
Я вернулась к описи.
7B.
Снова к файлу.
Не было.
— Что? — спросил Марк.
Я не ответила.
В конце PDF обнаружилась служебная страница: «Материалы, не включенные в копию по техническим или правовым основаниям». Там перечислялись три номера.
7B среди них не было.
Я сделала снимок экрана.
— Мама велела проверить прилив, — сказала я.
Марк нахмурился.
— И?
— В описи дела есть отдельная гидрографическая справка по ночи смерти. В копии ее нет. И она не числится среди исключенных материалов.
— Может, плохо отсканировали.
— Может.
— Может, страницу потерял адвокат пятнадцать лет назад.
— Может.
— Тебе не нравится слово «может»?
— Я на нем работаю.
Марк подвинул стул ближе.
— Покажи.
Я повернула ноутбук.
Он прочитал строку в описи и пожал плечами слишком быстро.
— Техническая справка. Полиция получила прогноз прилива, приложила и потом никто не счел нужным копировать родственникам.
— Тогда почему она не указана как исключенная?
— Потому что архивы делают люди.
— У тебя сегодня утро реализма.
— У тебя, кажется, нет.
Я закрыла опись и открыла показания.
Мое собственное было на странице шестьдесят четыре.
Девятнадцатилетняя Лея Воронова сообщала, что после ужина поднялась к себе примерно в 19:20, затем слышала, как Алиса вышла из дома, но «не придала значения, поскольку сестра часто уходила гулять одна». О ссоре — одна строка: «ранее вечером между сестрами произошел бытовой спор, не имевший отношения к последующим событиям».
Я перечитала.
Бытовой спор.
Фраза была моей. Я узнала ее не по памяти, а по инстинкту: так пишет человек, который хочет, чтобы следующий вопрос не был задан.
— Ты в порядке? — спросил Марк.
— Не задавай плохие вопросы до кофе.
— Уже после.
Я перелистнула.
Перед показаниями Марка шел журнал поисков.
22:02 — семья сообщает об отсутствии Алисы.
22:11 — первичный осмотр территории дома и дороги.
22:24 — к поискам присоединяется Даниэль Керн.
22:35 — на северной тропе у маяка обнаружен шарф.
23:05 — вызваны береговая охрана и полиция с материка.
00:10 — нижний участок склона признан небезопасным для ночного спуска из-за воды и ветра.
06:42 — тело обнаружено в восточной бухте.
Я знала эти события. Не времена. В памяти ночь состояла не из минут, а из помещений: моя комната, лестница, кухня с включенным светом, мокрый холл, где никто не мог решить, ждать ли полицию внутри или искать самим.
В отчете минуты стояли ровно одна под другой и создавали ложное ощущение, что кто-то тогда понимал последовательность.
Я открыла схему поисков. Красные линии расходились от дома к поселку, западному берегу и маяку. Возле северной тропы стоял маленький крестик: «шарф». В восточной бухте — второй: «обнаружение тела». Между ними было море и несколько часов, которые следствие заполнило течением.
Внизу страницы примечание ссылалось на то самое приложение 7B.
«Вероятный перенос объекта водой рассчитан отдельно».
Объекта.
Я увеличила строку.
Если полиция действительно считала, откуда могло принести тело, значит, прилив и течение не были мелкой справкой, случайно приложенной к делу. Они участвовали в выводе о том, где Алиса упала.
И именно этого расчета не было.
— Ты что-то нашла? — спросил Марк.
— Нашла место, где они ссылаются на отсутствующий документ.
Он наклонился.
— Это уже интереснее.
— Спасибо за разрешение.
— Я не разрешаю. Я ранжирую.
Я сохранила страницу отдельно.
Показания Марка: после семейного ужина он около 19:30 ушел в библиотеку, работал с документами, затем примерно в 21:50 спустился на кухню. Алису после ужина «не видел и не разговаривал с ней». В 22:02, когда стало ясно, что ее нет дома, сообщил, что днем она говорила о маяке.
