Полная версия
В работе я всегда предупреждала команду: если версия объясняет каждую деталь, скорее всего, мы просто перестали искать детали, которые ей мешают.
С братом правило работало хуже.
— Еще раз, — сказал Марк.
— Ты уже три раза включал заставку, — отозвался Александр.
— Я проверяю синхронизацию.
— В двадцать два ноль-ноль программа сама решит, что думает о твоей синхронизации.
Марк бросил на него взгляд.
— Спасибо. Именно этого я и боялся услышать от человека, который знает систему матери лучше меня.
Александр стоял у тумбы, засунув руки в карманы. Он не защищался. За вечер я успела понять, что это его удобная форма превосходства: позволить чужой колкости исчерпать себя без помощи.
— Я знаю ее издательский архив, — сказал он. — Это не одно и то же.
— Разница, безусловно, огромная.
— Для людей, которые понимают предмет, да.
— Мальчики, — сказал Виктор из кресла у окна.
Марк выпрямился.
— Мне тридцать восемь.
— И это делает реплику еще печальнее.
Отец по-прежнему держал книгу раскрытой на одной странице. Я заметила, что за последние десять минут он не перевернул ни одной.
Даниэль стоял у окна. Снаружи было почти полностью черно. В стекле отражалась гостиная: лампы, камин, пять фигур и пустой дверной проем в коридор. За отражением иногда проступал белый срыв волны далеко внизу.
— Дорога уже открылась? — спросил Виктор.
Даниэль посмотрел на часы.
— Нижняя — да. Если никто не решит ехать туда прямо сейчас, даже лучше.
— Учитывая цену прогулки, — сказал Марк, — желающих не будет.
— Ты говоришь так, будто нас заперли деньгами, — сказал отец.
— Нас заперли последствиями. Это взрослая версия денег.
Я посмотрела на экран телефона: 21:43.
Семнадцать минут.
В обычной жизни это было ничто. В монтажной за семнадцать минут можно успеть испортить хороший эпизод, выпить кофе и вернуть все как было. В доме Евы Вороновой время почему-то ощущалось материальным. Семнадцать минут лежали между нами и тем, что мать считала достаточно важным, чтобы организовать после собственной смерти.
— Ты собираешься что-нибудь рассказать о конверте? — спросил Марк.
Я подняла глаза.
Он сидел на корточках у тумбы и не смотрел на меня.
Виктор закрыл книгу.
Александр повернул голову.
Даниэль остался у окна.
— Каком конверте? — спросил отец.
— Лея приехала и через десять минут начала искать архив приливов за две тысячи одиннадцатый, — сказал Марк. — Я предположил, что интерес к гидрографии не возник спонтанно.
— Ты мог спросить меня раньше.
— Спросил сейчас.
— И уже дал остальным половину ответа.
— Тогда сэкономил тебе время.
Я посмотрела на Даниэля. Он знал о фотографии и записке, но не вмешался.
— Мама оставила в моей комнате полицейскую фотографию, — сказала я.
Виктор медленно положил книгу на подлокотник.
— Какую?
— С северной тропы. Шарф Алисы.
Никто не произнес ее имя следом.
— И? — спросил Марк.
— И записку.
— Что в ней?
Я могла не отвечать. Пятнадцать лет профессиональной привычки подсказывали именно это: сначала услышать версии, потом показывать документ.
Но это была не съемочная группа. И если Ева хотела заставить нас играть в недостаток информации, я не была обязана помогать.
— «Сначала проверь время прилива».
Виктор нахмурился.
— В ту ночь?
— Я так решила.
— Что показало?
— Ничего однозначного.
— Тогда зачем она это оставила?
— Если бы я знала, мы могли бы пропустить следующие шесть дней.
Отец посмотрел на окно, будто вода могла объяснить себя через стекло.
Александр спросил:
— На фотографии есть отметка времени?
— Есть.
— Когда сделана?
— Утром. В семь четырнадцать.
Он слегка кивнул.
— После отлива.
Я посмотрела на него.
— Ты помнишь таблицу приливов пятнадцатилетней давности?
— Нет. Я помню, что тело нашли утром после шторма и что поиски возобновили на спаде воды. Это обсуждалось месяцами.
Формулировка была безупречной.
Марк встал.
— Мама не оставила мне ничего подобного.
— Ты уверен? — спросила я.
Он посмотрел на меня.
— В отличие от тебя я проверил комнату, которую мне дали.
— Я говорила не о комнате.
На секунду он перестал выглядеть раздраженным.
Только на секунду.
— Если хочешь спросить, рылась ли я в твоих вещах, — сказала я, — пока нет.
— Очень успокаивает это «пока».
Виктор потер переносицу.
— Можно не начинать до того, как Ева начнет за нас?
— Она уже начала, — сказал Даниэль.
Все посмотрели на него.
Он кивнул на нас — на комнату, кабели, пустые стаканы, фотографию, которой здесь даже не было.
— Мы сидим в гостиной и спорим о записке человека, который умер два дня назад. По-моему, у нее неплохой старт.
Марк хотел ответить, но телевизор коротко звякнул.
21:55.
На черном экране появился белый круг, затем надпись:
«ПРОВЕРКА ПРИСУТСТВИЯ»
Ни логотипа. Ни имени Евы. Под текстом возникло пять пустых квадратов. — Очаровательно, — сказал отец. Первый квадрат стал зеленым. Потом второй. Третий. Четвертый. Пятый остался серым. Марк повернулся к Даниэлю. — Подойди ближе. — Очень убедительное приглашение. — Камера тебя не видит. Даниэль отошел от окна к креслу. Пятый квадрат позеленел. Экран написал: «5 ИЗ 5».А ниже:
«ВОСПРОИЗВЕДЕНИЕ В 22:00».Отец тихо выругался.
— Она бы получила огромное удовольствие, — сказал он.
— Получила, — ответил Александр. — Она это проектировала живой.
Я посмотрела на него. Он не заметил или не захотел показать, что заметил.
В 21:59 никто больше не говорил.
Я села на край дивана. Марк занял кресло напротив. Виктор остался у камина. Александр выбрал стул чуть в стороне, откуда видел и экран, и всех нас. Даниэль сел ближе к окну, но уже внутри зоны камеры.
За стенами ветер усилился. В дымоходе прошел низкий гул, словно дом на секунду вдохнул глубже.
Часы на полке переключились на 22:00.
Экран погас.
Потом появилась Ева.
Не фотография. Не заставка.
Мать сидела в своем кабинете в сером кресле у окна. За ее плечом была книжная полка и край письменного стола. Свет падал сбоку, слишком мягко для случайной домашней записи. На ней была темно-зеленая рубашка, которую я помнила: она надевала ее на интервью, когда хотела выглядеть менее знаменитой.
Волосы короче, чем на похоронной фотографии. Лицо худее.
Живая.
Тело отреагировало раньше мысли. Я перестала дышать.
Ева посмотрела прямо в камеру.
— Если вы видите эту запись, значит, я умерла, Нора выполнила инструкции, а Марк не сумел разобрать систему раньше назначенного времени.
Отец коротко рассмеялся.
Марк не шевельнулся.
Уголок рта Евы на экране дрогнул.
— Не обижайся, Марк. Я предусмотрела попытку.
— Ненавижу ее, — тихо сказал брат.
Но слишком тихо, чтобы это прозвучало убедительно.
Ева продолжила:
— Вас пятеро. Если кто-то отсутствует, запись остановится через тридцать секунд и условие дня не будет выполнено. Поэтому, если вы уже начали ссориться, советую делать это в пределах комнаты.
Я почти увидела, как она писала эту фразу заранее и была довольна собой.
— Сегодня я не собираюсь объяснять завещание. Нора сделала это лучше, чем сделала бы я, а главное — короче.
Она опустила взгляд на лист бумаги, лежащий вне кадра, но не стала читать.
— Я хочу поговорить об Алисе.
В гостиной изменилось что-то физическое.
Не тишина. Она и до этого была.
Виктор поставил стакан на стол слишком осторожно. Марк сцепил руки. Даниэль смотрел на экран, не моргая. Александр чуть откинулся на спинку стула.
Я почувствовала конверт в кармане брюк, хотя не касалась его.
— Пятнадцать лет назад моя дочь погибла на Скарре, — сказала Ева. — Полиция установила, что она вышла из дома одна, поднялась к маяку во время шторма, поскользнулась и упала. Я публично приняла это заключение. Большинство из вас — тоже.
Она сделала паузу.
— Это было удобно.
Отец выдохнул через нос.
— Ева…
Она не могла услышать.
И все равно он замолчал.
— За следующие семь дней вы узнаете, почему Алиса погибла.
Почему.
Не кто.
Я услышала слово именно потому, что весь день пыталась не превращать материнскую записку в обвинение.
На экране Ева сложила руки на коленях.
— И почему один из вас до сих пор лжет мне о той ночи.
Марк резко повернул голову к отцу.
Виктор заметил.
— Не начинай.
— Я ничего не сказал.
— Ты посмотрел.
— Вы оба можете подождать? — сказала я.
Мой голос прозвучал чужим.
Ева продолжала, и нам пришлось снова смотреть на нее.
— Я выбираю слово «лжет» сознательно. Не ошибается. Не забыл. Не помнит иначе. Лжет.
Теперь Александр перестал сидеть расслабленно.
Не сильно. Он просто поставил обе ступни на пол.
Ева не меняла выражения лица.
— Это не означает, что остальные четверо рассказали всю правду. Семьи редко обладают такой роскошью. Но один из вас сделал выбор, который продолжает делать до сих пор.
Марк произнес:
— Кому именно она говорит «мне»? Она же знала, что умрет.
— Заткнись, — сказал Виктор.
Это было первое грубое слово от него за вечер.
Марк посмотрел на отца.
Ева на экране наклонилась вперед.
— Марк.
Брат замер.
Я почувствовала, как у меня по предплечьям проходит холод.
— Ты особенно не любишь, когда вопрос задан неточно. Поэтому я задам точный. Ты по-прежнему утверждаешь, что после ужина в ночь смерти Алисы не видел ее до начала поисков?
Марк не ответил.
Разумеется, не ответил. Это была запись.
Но его лицо стало пустым тем особым образом, который я знала с детства. Не отсутствие реакции. Контроль над реакцией.
Ева ждала несколько секунд, будто оставила место для ответа намеренно.
Потом сказала:
— Хорошо. Пока оставим это здесь.
Я смотрела на брата.
Он смотрел только на экран.
— Это манипуляция, — сказал он.
— Она задала вопрос, — сказала я.
— Человеку, который не может ответить ей.
— Ты можешь ответить нам.
Он повернулся ко мне.
— Я дал показания пятнадцать лет назад.
Не «нет».
Не «я ее не видел».
Я почувствовала, как внутри включается та самая часть меня, которую я весь день пыталась назвать чем угодно, кроме следователя.
На экране Ева снова откинулась в кресле.
— Не беспокойтесь. У меня есть вопросы к каждому из вас. Я просто не собираюсь задавать их в удобном порядке.
Ее взгляд на секунду сместился в сторону, будто кто-то находился за камерой. Затем вернулся.
— Александр. Спасибо, что приехал. Ты наверняка считаешь всю эту конструкцию чрезмерной. Не спорь пока с формой. Ты всегда говорил, что содержание важнее.
Она не задала ему вопроса.
Не обвинила.
Просто задержала на камере взгляд на несколько секунд и пошла дальше.
Александр медленно провел большим пальцем по костяшке указательного.
— Виктор. Несколько лет трезвости — серьезная работа. Но она не делает человеческую память точнее.
Отец застыл.
На столе возле него стояла вода.
Ева смотрела в камеру несколько секунд, и мне впервые показалось, что запись сделана не для нас пятерых вместе, а для каждого отдельно — просто мать, как обычно, не видела причины выбирать.
— Даниэль, ты здесь не из-за Леи.
Я не повернула голову.
Это потребовало усилия.
— Если она решит иначе, пусть это будет ее ошибка, не твоя.
Теперь я все-таки посмотрела на него.
Он не встретил мой взгляд.
Марк коротко усмехнулся.
— Вот и романтическая часть программы.
— Марк, — сказала я.
— Что? Она сама начала.
На экране Ева посмотрела вниз на часы.
— Лея.
Мое имя прозвучало иначе, чем в письме. Не теплее. Просто голосом.
Я сжала пальцы между коленями.
— Ты считаешь себя человеком, который умеет отличать правду от версии. Это полезная профессия. Иногда даже полезный характер.
— Но ты не исключение из этой семьи.
Я перестала чувствовать ногти в ладони.
— Завтра ты получишь возможность проверить первый факт, который не зависит от памяти ни одного человека в этой комнате. До тех пор не решай, что уже поняла, о чем эта история.
Фотография.
Прилив.
Я почувствовала почти физическое раздражение от того, что мать опять разговаривает со мной глаголами повелительного наклонения.
— И последнее на сегодня, — сказала Ева.
Ее лицо стало серьезнее. Или мне просто хотелось увидеть изменение.
— В последний год моей жизни я дала каждому из вас возможность исправить одну ложь, связанную с той ночью.
Виктор поднял глаза.
Марк перестал двигать ногой.
Александр смотрел на экран.
Даниэль медленно вдохнул.
Я ничего не поняла.
Ева продолжила:
— Не одновременно. Не одинаковыми словами. Некоторые из вас поняли вопрос. Некоторые сделали вид, что нет. Но возможность была у каждого.
Она посмотрела прямо в камеру.
— Никто ею не воспользовался.
Экран почернел.
Несколько секунд оставался только шум ветра.
Потом появилось:
«ДЕНЬ 1 ЗАВЕРШЕН»
И ниже:
«СЛЕДУЮЩАЯ ЗАПИСЬ — 22:00».Марк первым встал.
— Чушь.
— Тогда ответь на ее вопрос, — сказала я.
Он повернулся ко мне.
— Я уже ответил полиции.
— Это снова не ответ.
— А ты уже решила, что мама говорила обо мне?
— Она назвала тебя первым.
— Потому что знала, что ты сделаешь именно это.
— Что?
— Схватишь первое подозрение и назовешь его объективностью.
Он прошел мимо меня к двери.
— Марк.
Он не остановился.
Виктор сказал:
— Оставь его.
— Почему?
Отец посмотрел на темный экран.
— Потому что сегодня она добилась именно того, чего хотела.
— А чего она хотела?
— Чтобы мы начали смотреть друг на друга вместо нее.
Александр поднялся.
— Это не значит, что она ошибалась.
Виктор медленно повернулся к нему.
— Ты всегда так хорошо ее понимал?
— Нет, — сказал Александр. — Если бы понимал, меня бы здесь не было.
Он вышел вслед за Марком.
Даниэль остался у окна. Я чувствовала его присутствие сбоку, но не хотела сейчас добавлять к остальным словам матери еще и его имя.
Я смотрела на место, где секунду назад было лицо Евы.
В последний год моей жизни я дала каждому из вас возможность исправить одну ложь.
Я перебрала последние разговоры с матерью.
Их было немного.
Короткие звонки. День рождения отца. Сообщение после выхода моего фильма. Редкая переписка, в которой две женщины старательно обсуждали работу, книги и погоду, чтобы не обсуждать друг друга.
Потом я вспомнила один разговор.
За восемь месяцев до ее смерти.
Ева позвонила поздно вечером и спросила, помню ли я, что сказала Алисе перед тем, как та ушла из дома.
Я ответила, что мы поссорились.
Она сказала:
«Я спросила не об этом».
Я положила трубку через две минуты.
Все это время я считала разговор очередным способом матери открыть старую рану и посмотреть, что внутри.
Теперь он выглядел иначе.
Не доказательством.
Вопросом, от которого я однажды уже ушла.
— Лея? — сказал Даниэль.
Я встала.
— Мне нужно найти Марка.
— Сейчас?
— Особенно сейчас.
Я дошла до двери и остановилась.
— А тебя что она спрашивала?
За спиной стало тихо.
Я обернулась.
Даниэль стоял там же, у темного окна.
— Не сегодня, — сказал он.
Не «ничего».
Не «я не знаю, о чем она говорила».
Я кивнула.
— Тогда хотя бы один человек в этом доме понял инструкцию.
Я вышла в коридор.
ГЛАВА 6
Свет в кабинете
Марк нашелся не сразу.
Библиотека была пуста. На столе остался его ноутбук, экран погас, рядом лежали два переходника и отвертка. Кабель, которым он занимался перед записью, исчез.
Я проверила столовую. Потом кухню.
Александр стоял у раковины и наливал воду в стакан. Он посмотрел на меня поверх плеча.
— Если ищешь Марка, он ушел наверх.
— Когда?
— Минуты две назад.
— Один?
Александр поставил бутылку на стол.
— Это вопрос или начало допроса?
— Зависит от ответа.
— Один.
Он произнес это спокойно, без улыбки. За окном дождь шел почти горизонтально, мелкими белыми штрихами в свете наружного фонаря.
— Ева часто так делала? — спросила я.
— Что именно?
— Задавала вопрос, когда уже знала ответ.
Александр чуть повернул стакан в пальцах.
— Почти всегда.
— Тогда зачем спрашивала?
— Чтобы посмотреть, какой ответ выберет человек.
Это звучало слишком похоже на мать, чтобы спорить.
— А вы какой выбрали?
— Сегодня?
— Когда она дала вам возможность исправить ложь.
Он не отвел глаз.
— Я пока не уверен, что понимаю, о чем она говорила.
Слишком аккуратно.
Но аккуратность не равна лжи. Иногда она просто означает, что человек много лет зарабатывал деньги словами.
— Удобная позиция.
— У нас у всех сегодня удобные позиции, Лея. Твоя — задавать вопросы. Моя — не отвечать раньше, чем я понял вопрос.
— Марка вы этому научили?
— Нет. Марк этому научился в семье.
Я вышла раньше, чем разговор начал нравиться кому-то из нас.
На втором этаже горел свет в кабинете Евы.
Дверь была открыта на ладонь.
Я остановилась.
За ней шуршала бумага.
Не компьютер. Не кабели.
Бумага.
Я толкнула дверь.
Марк стоял возле низкого шкафа под окном. На полу рядом с ним лежали две серые архивные коробки. Еще одна была открыта на столе. Он держал в руках толстую папку и просматривал ее слишком быстро, чтобы читать.
— Это похоже на ответ, — сказала я.
Он поднял голову.
— На что?
— На вопрос, зачем ты пошел наверх.
— Я искал аппаратный ключ.
— В бумажной папке?
— Я ищу там, куда мама могла положить вещь после того, как решила, что очевидное место недостаточно театрально.
— Александр сказал, что ключ был в нижнем ящике стола.
— Был.
— И?
— Его там нет.
Я вошла и закрыла дверь за собой.
Кабинет я не видела открытым с похорон. На столе лежали те же предметы, которые попали в кадр записи: лампа с зеленым стеклянным плафоном, серебряная ручка, стопка чистых карточек. Серое кресло у окна стояло под тем же углом.
От этого совпадения стало неприятнее, чем от самого видео.
Камера исчезла.
Я заметила пустой участок на полке напротив кресла, где, вероятно, стоял штатив.
Ева записывала себя здесь. В комнате, где мы сейчас стояли.
Марк вернул папку в коробку.
— Ты пришла спросить еще раз?
— Да.
Он закрыл крышку.
— Я уже ответил.
— Нет. Ты сказал, что давал показания.
— Потому что давал.
— Мама спросила: ты по-прежнему утверждаешь, что после ужина в ночь смерти Алисы не видел ее до начала поисков?
Марк посмотрел на меня.
За окном ветер ударил в стекло. Где-то внизу дрогнула водосточная труба.
— Я слышал запись.
— Тогда ответ простой.
— Простые ответы тебе особенно нравятся, когда ты уже выбрала, какой из них правильный.
— Да или нет.
— Ты сейчас говоришь как она.
— Не пытайся меня оскорбить настолько дешево.
Он усмехнулся без веселья.
— Лея, если бы я хотел провести эту неделю под допросом, я бы попросил Нору включить твой гонорар в траст.
— Если бы ты хотел избежать допроса, мог сказать «нет».
Марк отвернулся к шкафу.
Это был ответ только на уровне интонации. На уровне фактов — ничего.
Я посмотрела на коробки.
В нижней стояли папки разного цвета. Серые, две зеленые, одна темно-синяя. На синей была белая наклейка с почерком Евы:
«2011 / СКАРР».
Я не стала наклоняться ближе.
— Ты разбирал эти документы все три дня?
— Не эти.
— Какие?
— Счета. Договоры. Налоги. То, что продолжает существовать после похорон.
— А это?
— Личный архив.
— Почему он не у нотариуса?
— Потому что личный архив не становится автоматически юридическим документом.
— Удобно.
Марк посмотрел на меня.
— Ты сегодня слишком часто употребляешь это слово.
— Удобный день.
Он убрал серую коробку в шкаф.
Синяя папка осталась на месте.
— Ты заходил в комнату Алисы до моего приезда?
Рука Марка замерла на крышке второй коробки.
— Опять?
— Это первый раз, когда я спрашиваю прямо.
— Да.
Я не ожидала ответа и потому на секунду ничего не сказала.
— Когда?
— Вчера.
— Зачем?
— Проверить окна перед штормом.
— И ящики ее стола?
Марк выпрямился.
— Что с ними?
— Их тоже проверял перед штормом?
— Нет.
— Точно?
— Лея.
— Это значит «точно»?
Он закрыл шкаф сильнее, чем требовалось.
— Я не рылся в ее столе.
— А папку со снимками не трогал?
— Нет.
— Фотографию у маяка со стены снял ты?
— Какую фотографию?
Я смотрела на него.
Марк медленно выдохнул.
— Ту, где мы все под маяком?
— Да.
— Нет. Она исчезла из коридора давно.
— Насколько давно?
— Не знаю. Несколько лет.
— А теперь лежит у Алисы.
На этот раз пауза была чуть длиннее.
— Значит, мама ее перенесла.
— Или кто-то другой.
— И теперь ты собираешься брать отпечатки?
— Очень смешно.
— Я серьезно. Ты вошла в комнату, которую пятнадцать лет почти не трогали, нашла старые фотографии и уже ведешь себя так, будто застала человека с ломом.
— Я не говорила тебе про ящик.
Марк замолчал.
Между нами осталось только шуршание дождя по стеклу.
Я почувствовала, как мысль становится тверже.
