Саймон Ту Лейт: Остров Гул

Дрожь била по всему телу. Моя кровь бежала всё медленнее и медленнее. Кто скажет, сколько времени? Я старался сжимать кулаки. И мне удавалось. Волнение било по голове. Он прыгнет. Пожалуйста, не надо. Я как приклеенный стою и надеюсь, что ты не прыгнешь. Твоя боль велика. Я чувствую её. Я проникся ей. Не надо. Не делай. Вокруг люди, не пугай их, прошу. Мир стал чёрным и белым. Белым и чёрным. Он был ужасным фильмом.

А он стоит, что-то отбивает левой ногой. Ритм, как барабаны в песнях новых рок музыкантов. Новая эпоха, рок и пиво. Безмолвие и кровь. Надо взять себя в руки.

>Душа?

Она молчит. Ни голоса, ни шороха, ни даже удара под дых. Я хочу кого-нибудь услышать.

>Не молчи!

Каждый вдох я брал у Алости взаймы. Поезд будет в тринадцать тридцать семь. На мне нет часов. Я не могу сказать, сколько осталось до его прыжка.

«Саймон! Ответь. Мне. Срочно. Ты слышишь?»

Я услышал её. Мир вокруг начал возвращать цвета.

>Да, слышу.

«Что это было?»

>Переволновался.

А мир такой цветной. И бедолага стоит, ждёт.

«У тебя это давно?»

>Эффект при волнении?

«Да.»

>Я не знаю, я впервые это ощутил.

Душа замолкла. А наш мужичок стоял, глядел на руку, на кольцо и дышал как-то отрывисто. Он знал. Но я — нет.

«Найди часы. Я хочу знать, сколько у нас времени.»

>Времени? У нас мало времени. Ни у кого нет много времени. И в настоящий момент мы ничего не можем с этим сделать.[10]

«Ты хочешь сдаться? Перестать сопротивляться? Ты только что из-за этого мужика чуть в обморок не упал из-за волнения, а теперь говоришь МНЕ, что у нас мало времени? Ты дружишь с головой?

>Мы не можем ничего поделать с тем фактом, что у нас мало времени.

«Но ведь ты не собирался помогать ему, да?»

Я молчал. Она была права. Я просто не хочу, чтобы он прыгал. Я не понимаю зачем я за ним пошёл, ведь я мог просто не узнать этого. Иногда я действительно не отдаю себе отчёт в своих действиях.

«Ты — самый больной человек из всех, кого я видела и слышала.»

Часов не было нигде. Ни на стенах, ни на рукавах других людей кроме его руки.

«Потревожь его. Может он очнётся и передумает.»

Я подошёл к нашему бедолаге.

—Из-з-звините, пожалуйста, — заикался я, обращаясь к нему.

Он посмотрел на меня. Его глаза горели словом «СЛОМАНО». Мне стало ещё хуже, его глаза давили на меня, мне стало ещё холоднее. Во рту у меня пересохло.

—С-с-сколько врем-м-м-мени?

Он показал на часы.

—Сломались, — тихо ответил он. Я слышал его голос. Он не дрожал, он был ровным как рельсы.

—Хорош-шо, простите.

Я отошёл от него и упёрся о столб.

Тиканье било по моим мозгам. Воображаемый громоздкий маятник отбивал чёткий ритм, в который плавно входили барабаны. Ощущение свободы от времени, полная непричастность к течению. Вне потоков часов и минут! Люди вокруг связаны нитями. От каждого идёт нить разных цветов: розовые — как любовь, чёрные — как ненависть, жёлтые — как болезнь, красные — как та, что ведёт меня… и всегда в разные стороны! И от меня идёт красная, я вижу её! И она тянется куда-то далеко и высоко. Дальше горы в центре острова, за тысячи километров, и она светится, и это прекрасно! Эти люди шумят, им не важен человек, способный прыгнуть, и им не важны нити. Они есть друг у друга, но у меня такого человека нет, и теперь этого человека нет у того, в деловом костюме на краю перрона.

Через турникет вошёл ещё один человек. Он старался отдышаться, но выходило с трудом из-за его круглой формы тела. Тоже костюм, тёмный как кофе, и рубашка с подписью «S. Of Haze» на нагрудном кармане. Говорил быстро на каком-то своём наречье. Я буду ради своего удобства в голове называть нашего бедолагу Телефонистом.

«С воображением у меня всё плохо.»

Телефонист глядел в сторону приходящего поезда. Он уже подъезжал, и его стук было слышно. В его голове был апокалипсис. Был бы он полицейский, то он был бы единственным в своём роде копом апокалипсиса, предвестником всего ужасного и в частности конца всего живого[11]. Он был не тут, а где-то далеко.

Ко мне обратился тот запыхавшийся в рубашке от популярной компании.

—Мсье, сколько времени?

Я показал свою левую руку.

—Извините.

Он как-то промямлил это и пошёл дальше.

Всё упирается в наше ненасытное чувство того, что мы теряем время постоянно. Мы стараемся быть полезным во всём. Мы стараемся быть в курсе всего и молча всасывать.

Но тихое ожидание поезда. Настолько тихое, что я, возможно, услышал бы помол пшеницы или разгорание костра. Кипение супа на полевой кухне. Листва и сбор мяты для сигареток…

А вокруг — если задуматься — дух времени, витающий вокруг нас. Он ласкает каждую поверхность ежемоментно. Он ведёт всё материальное сквозь свой мир каждый момент «сейчас»!

Ай!

Гудок пробил мой слух. Я оглох на секунды, но их было недостаточно, чтобы потеряться. Локомотив ржавый, как гвозди того забора у будки. Фонарь только один, почему-то включённый. К дождю?

«Саймон!»

>Что?

Я не успел. Он упал на рельсы, и проезжающий поезд проехал по бедолаге. Я хотел крикнуть, но его боль сдавила мне горло. Когда локомотив остановился, из него выбежал машинист и его помощник.

—Босс, тут…

Слова летели моему сознанию вдогонку. Я оглох. Лился свет туда, куда он прыгнул, из рук машиниста. Я не мог отвернуться. Я не мог шевелиться. Или почти мог.

«Саймон, ответь...»

*Привет! Слышишь морскую песню? Да, ту, что исполняет Синяя Тишина. Ах, если бы он погиб в море… Храни его, море.*

*Вау! Здесь ТАКАЯ красивая вереница царапин на кирпичах! А осколки... Скобы на столбах это созвездия! Каждый уголок это звезда!*

«Эй!...»

*Ветер! Он меня убьёт! Уберите холод! Я не готов к смерти! ХВАТИТ!!! Вокруг нас акулы! Это бриз Морской Тишины! Акулы, черепахи и змеи! Хватит!*

*Это так смешно! Я слышу «Вальс падающей снежинки»! Ты дрожишь, как старый мотор. Ты холодеешь, как снежный человек! Снеговик! Я — снеговик! Ха-ха-ха!*

*Это не смешно! Мне холодно! Песок времени на коленях пробирает до нервов! Это ужасно!*

*Голос. Тут голос.*

«Ответь, Сай!...»

*Послушай песню нашей веры! Октобас, бьющий по кузне твоих дней. А из неё вылетает нить, градиент фиолетового и жёлтого. Ты знаешь что это за цвета?*

*Это время. Дух времени, что ласкает мир — фиолетовый и жёлтый. Это цвета времени.*

*Алость творит дни. Но за них приходится платить кровью. Да, кровь. Иногда целая жизнь. Но оно должно быть красным. Это твоя вера, мужик. Держись за неё.*

*Его довёл быт! Безмолвие убивает! Этот остров наполнен фальшью!*

*Я помню теорию. Нет, не помню. Я сомневаюсь, что что-то знаю. Я глуп, но мне нужен кто-то, за кем я пойду. Я хочу учиться.*

*Я среди берёз! Где-то между Высшим Небом и Серым Бы!*

*Я должен почувствовать самую чёрную эмоцию. Ту, что не имеет света. Она должна быть цвета вантаблэк[12]. Не меньше.*

*Голос.*

«Саймон! Ответь! Я тут, слышишь!...»

*Чего ты хотел от такого острова? Твоя нить даже не здесь. Она дальше. Уходи отсюда, здесь тебе делать нечего.*

*Меня взвеют над облаками! Виселица, да! Я там же, где Левифан! Без крыльев я там, где все крылатые!*

*Сложно лишь тем, кому не умирать.*

*Хватит! Возьмите себя в руки! Кто мог знать, что тут будет ТАКОЕ?! Впечатление испорчено. Но надо остаться тут.*

*Сладкий шум вокруг! Поезд? Или мой крик? Где мой рот? Шум внутри? Я чувствую мир вокруг и вижу его цветами. Серый в красный. Красный в белый. Белый в чёрный. Чёрный в серый. Циклично. Линии чертят каждый предмет вокруг меня. Я создал мир, или он меня? А может я и есть поезд? Вдруг Телефонист это я?*

*Пожалуйста, заметь голос. Возьми себя в руки.*

И я, дрожа как от сильного мороза, открыл глаза. Свет лился под рельсы.

>Душа?

«Да! Ты тут! Ты где был? Внутри тебя стало ещё холоднее. Я чуть не умерла.»

Холод продолжал бить меня своей ладонью по лицу. Я начал возвращаться из этого состояния «выпада». Чужая боль, как оказалось, сильный яд для меня.

Я моргаю чаще, чтобы восстановить зрение. Люди бегали вокруг поезда. Жестокость — самый сладкий интерес. Кровь шла быстрее. Я будто вывалился из времени.

>Прости, что так вышло.

«Ты серьёзно будешь извиняться перед Душой?»

Я был духом времени, но мир не был фиолетово-жёлтым. Прошла вечность, и Я слышал прибой целого мира! Мир сам знает, что дальше будет с ним. А мы, люди, боимся лишь одного — если дух всего мира ответит. Мы не поймём, что он скажет, но поймём, что назад мосты обвалились и брёвнами торчат в глазах [13].

Ноги меня не слушали. Они трещали и скрипели. Пуль в карманах нет, я знаю это, но по какой-то причине проверил. Там пусто и холодно.

Машинист, ругая каждого кого видел, зашёл в свою кабину. Дух мира был бы оскорблён такими словами! Он бы не простил нас!

Каменный перрон связал мои ноги лозой и не отпускал. Я хотел шагнуть, зайти в вагон, и лозы разошлись по кирпичам, чтобы я зашёл в вагон.

За мной заходили люди. Они не знали всего горя этого бедолаги, в отличие от меня.

Я сел в конец вагона, чтобы видеть всех! Названия книг, марки, бирки, порезы… Вот! Книга Фреша Деймоса, зовётся «Злой божок внутри».

«Твоё сердце колотится как бешеное. Ты как машина, работающая на боли. Всё в порядке?»

>Да! Всё хорошо!

«Ты доиграешься…»

>Спокойно! Всё действительно хорошо.

«Врёшь! Хватит врать!»

Душа продолжала верещать, но я позволил себе наглость проигнорировать её. Должен же я быть плохим. Хотя бы пока этого никто не видит.

Поезд тронулся, и повёз меня. Там, в степи, работают люди, косят траву и рубят деревья. Холодный воздух, хотя уже примерно два часа дня, бил по лицу через открытую форточку.

«Как думаешь, что в голове той дамы? С книгой. Несвойственно людям читать про зло, всё же вера в чудо, надежда и прочие позитивные вещи…»

>Оглянись! Нет чуда! Люди похоронили его, и теперь ищут новую жертву.

А вот старик например. Кожа в пятнах, чемодан облезлый из кожи, на нём макро островов и стран, где он побывал. Зима, снег и гирлянды; танцпол, колонки и яркая одежда; высокие дома, серость и верёвки; чёрные цепи, лебеди и розы… и ещё куча марок!

*А были ли у старика в молодости пули?*

А я даже не могу вспомнить чьи-то волосы. Чую запах цитрусовых духов, тепло ладоней… Нет! Нет-нет-нет! Как я тогда ошибся, как наказан![14]

«А что ты совершил?»

>Не знаю, но что-то точно сделал. Я помню что провинился перед ней. И меня тяготит то, что я тогда сделал. Добрая амнезия частично удалила воспоминания.

Вместо памяти у меня дыра, голодная как космос. И подобно космосу она поглотила всё.

Цитрус не даёт нитей, чтобы вспомнить её. Он якорь. И я вспомню о ней ещё что-нибудь. Когда-нибудь.

Я потерял больше, чем мог теперь знать. Любовь? Навряд ли. Она жгла огонь, а я… чёрт, а я забыл. Самая несмешная шутка от вселенной.

Глава 2. Кто-нибудь помнит цветы?

У перрона поезд гудел и скрипел. Визг тормоза. Я слышал в голове песню, от которой на языке оставался вкус соли. У меня не было причин тут останавливаться, и я сам не понимал, хочу ли я ехать дальше. Но сойти я всё-таки решил.

Я видел многоэтажный обросший лозой заводской цех. Где-то выбиты окна, но вокруг чисто и очень людно. Оказывается, здесь работают! Вывеска со знаком молока — значит, это производство только молочной продукции.

«Думаю, та команда в порту украла весь молочный товар.»

От станции вела дорога из красного кирпича. Она тянулась прямо, без поворотов. Нет знаков, нет мотокарет, нет двигателей… только шаги людей, не более.

Перед цехом стоит статуя, у которой заканчивается тропинка из кирпичей. Статуя покрыта столетней ржавчиной, грязная, пыльная, и, вроде как, криво стоит. Статуя изображает корабль, налетевший на дом. Или на церковь. Или гараж. Без разницы. Ниже надпись выцарапана на табличке: «Крушение Кисти Творца». И ничего более. Лишь корабль, надетевший на берег, на котором что-то стояло. Это печально. Да, это было печально.

За статуей, в тридцати шагах, сам цех. Широкий, высокий... А на статуе чайки. Мне показалось, что они держат в клювах пули, которые должны лежать в моём кармане. Чёрт! Мои патроны!

«Какие?! Нет у тебя револьвера для них!»

Мне рано до встречи с Богом. Я из другой жизни, оттуда, где Генри Летэм жил три дня, пока был на асфальте в крови.[15] Я оттуда, и живу теперь здесь, не просыпаясь. Я из того мира, где облако и дым кружатся в вальсе, когда город просыпается моргая лампами и станет светлым и сырым. А потом протрёт окна бетонными лампами…[16]

А ведь моряков кто-то ждал с того мореплавания… а их капитан извинился перед семьями погибших?

Ко мне со спины подошёл старик. Хромой на правую, в очках, одежда поношенная десятилетиями, пуговицы местами оторваны. Недовольный такой был, пока не увидел статую. Он почесал свой подбородок, одним уголком губ улыбнулся, и не оборачиваясь, спросил у меня:

—Законы моря знаешь?

Я едва заметно покачал своей головой. Он краем глаза увидел это и продолжил.

—Когда случилось крушение, один из моряков рассказал мне о море. Оно очень суровое. Например, отправляясь куда-то по воде, ты должен иметь вескую причину. Иначе море тебя поглотит.

*Интересно, а эти моряки разбились из-за того, что их цели были разбиты?*

—Красная нить — это весомая причина?

Грай чаек мешал мне говорить. Отвлекали меня своим смехом. А как им не смеяться? Они же не лебеди.

Он повернул свою голову, стараясь найти во мне что-нибудь романтичное. Очки чёрные, волосы кучерявые и как каре, чемодан… он думает, что я не романтик?

—Ты мне и ответь. Для тебя красная нить имеет вес?

—Наверное.

Дед отвернулся от меня и продолжил разглядывать статую.

—Любовь для тебя важна?

*Хм. Обычно, она ничего не значит лишь тогда, когда ты её ищешь. А если наоборот, то ты ищешь её очень долго.*

—Знаешь, парень, здесь недалеко берег, где ещё остались остатки того здания. Кирпичи, стекло, воск…

*Смысл этого слова? Ну, любовь. Ты его продал! И как? Чувствуешь себя живым? Неизвестный покупатель и неординарная покупка!*

—Старик, а на что он налетел?

Старик глядел стеклянными глазами на статую. Он готов был расплакаться.

—Хрен его знает, извини за брань.

Далее он ласково погладил табличку. Видимо, статуя, и само крушение значило для него куда больше, чем он показывал.

В чём причина? Почему тут стоит эта статуя?

—Сто два погибших. Почти все моряки. Все скорбили. А потом новый король, Клавдий, отдал приказ о сносе и строительстве завода. А дальше… ой!

Я чувствовал как ему было трудно об этом рассказывать. Больно, когда ты застал лучший момент. А дед смотрел на окна завода и мысленно старался сжать его в тисках, чтобы его тут больше не было, но вряд ли его мысли бы хватило, чтобы сжать банку тушёной говядины.

В глазах читалось, что продолжение истории я не услышу. Чудно. А есть ли тут ещё кто-нибудь, осведомлённый в прошлом? Навряд ли.

—А ещё здесь были цветы. Да, вместо этих кирпичей, труб и завода.

Он тосковал по ним. Нет, его мысли были направленны на то, чтобы откатить время к годам, когда тут были цветы. Но ведь для этого можно…

«Не смей, Сай!»

Для этого можно просто обратиться к духу времени.

—Отец, ты веришь в духа времени?

Он глянул на меня так странно, что мне самому стало некомфортно от этого вопроса.

—Извини, я всё ещё в ненормальном состоянии.

Его глаза были такими, как будто я только что ударил его.

—Был один дух, в которого я верил, но в него нельзя теперь верить. По крайней мере сейчас. За все его грехи.

Он посмотрел налево, туда, где были трехэтажные дома.

—Там раньше были медпункты. Мы с товарищами, ещё пока были учениками в медшколе, таскали цветы морякам, попавшим в кораблекрушение. Тогда и небо было светлее, и тучи меньше! Ваниль и можжевельник варили для лекарств, руту и розмарин в воду ставили, чтобы дышали ими. Степные поверья говорят, что цветы — голос здоровья.

Он упёрся о свой зонтик как о трость, тяжело вздохнул, и немного даже прослезился.

—Канули в чернь эти ребята. Ни один не выжил.

А я думал о цветах. Какие они были здесь? И почему я их пока нигде не видел? Места же полно.

Трудно представить. Я вижу энергию цветов. Белую и зелёную энергию, окружающую остров. Она как отрава летает вокруг. Этот остров лишился духа!

«Саймон, успокойся! Ты всё ещё в ненормальном состоянии.»

Энергия идёт по моей коже, просачивается под рубашку и касается моего белого сердца. Этот яд бурлил в крови.

*Приятно, да? Всё, что ядовито — то приятно и прекрасно. Ты — машина, а боль — твоё топливо. И тебе нравится.*

—Злые божки этого острова недолюбливали их, вот и прибили всех разом. А ты, парень, здесь с какой целью?

—Я?

Даже задумался немного. Зачем я еду дальше? Это место ужасно, но я иду, хоть и знаю, что её нет здесь.

—Ищу девушку из письма. Я, вроде бы, уже рассказывал.

—Извини, память уже не та.

И он стоит, горестно улыбается статуе, опираясь о зонт. Но где цветы? Все цветы?

—Скажите, пожалуйста, а отчего цветов нет?

С неба моросило. Капельки падали мне на нос, били по ржавчине статуи и по ботинкам старика. Кап. Кап. Кап. Дождь неумолимо бил нас. Дед раскрыл зонт и подозвал меня к себе. Мы спокойным шагом пошли в сторону этих трёхэтажок.

—Если верить одной писательнице, то их сорвал безумец и сделал себе маску из них. А зачем он это сделал — я не помню.

Однотипные улицы гипнотизировали меня. От этих перекрёстков веяло гнилью. Дома стояли в ряд как солдаты. Окна в пятнах, стены в клею, кучу вывесок и листов бумаги на стенах… Как тут всё запущено!

На каждом перекрёстке на нас заглядывала местная полиция. Лица неподвижны, скулы дёргаются, руки расслаблены, и спины как контрфорсы. Смотрят на нас как на часть пейзажа. Да, того серого и без красок, написанного рукою пьяного художника. Людей было полно — все рабочие. Кто-то бежал из кофеен, кто-то с завода, кто-то с пляжа и рынка. Шаги будоражили лужи, вода брызгала во все стороны.

Мы подошли к одному из этих домов. Точно такой же, как остальные.

—Только тс-с-с! Здесь ещё одиннадцать семей, по две на этаж. Им тоже трудно, поэтому молча идём вниз, второй снизу.

На ступенях и полу я видел свои следы, оставленные на толстом слое пыли. Воздух такой влажный, что насилует мои лёгкие. Даже мой плащ не помогает. Кстати, а кто мне его подарил?

«Вспоминай. Я не знаю.»

Я не помню её имя. Только силуэт. И опять цитрусовый запах.

Дед завёл меня в свою комнату. Да, комнату, на целом этаже. Его комнату. Кроме него здесь, на этаже, была многодетная семья, занявшая всё остальное пространство. Старик подошёл к бочке, поджёг в ней дрова и поставил чайник на раму.

—Ну? Что скажешь? Буржуйка![17] Сам сделал! — хвастался старик этой печью. — Ты уж прости, не смогу тебя чем-нибудь сладким угостить.

—Всё в порядке, я сыт! И чай тоже не надо!

Я отвечал ему из самого большого чувства вежливости, так как я не видел, чтобы кто-то жил в такой разрухе.

—Чай обязателен! Степная традиция!

«А может ты тоже степной? А то ты мне даже чай не предлагаешь по утрам.»

>Спокойно, в Лаосе сейчас ночь.

«Душа хмыкнула так громко, что у меня зазвенело в ушах.

*Она так умеет? Когда она этому научилась?*

Рядом с буржуйкой висела на стене фотография, в деревянной рамочке. Он ещё молодой, стоит, улыбается, и обнимает за плечи свою жену. Старик не обратил внимания на то, что я гляжу на его старое фото. Ну или он это заметил, но ему было стыдно рассказывать о прошлом. Я его понимаю.

От него исходила жёлто-чёрная аура. Болезнь, горечь и боль. Он свыкся с травмой и болью. Он не смог никому отомстить за это — виновата природа, а природе мстить нельзя. Он просто смирился.[18] Он теперь такой же жёлтый, как все вокруг. Эта болячка здесь у всех.

—Дедуль, а что за традиция?

Старик глянул на меня украдкой, улыбнулся глазами и дальше вертел дрова в огне.

—Каждый гость должен быть угощён чаем. Мы в степи всегда так делали. Это знак доброжелательности гостю и так же благодарность за его существование.

Старый табурет подо мной шатался. Я чувствовал, что в каждой мебели здесь, живут традиции, и что я сейчас их часть. А этот табурет самый настоящий архив, и он здесь единственный, кто не поменялся.

—Что за степь? Откуда она?

—С Меги, откуда же ещё! Там, где нынче города, раньше была степь. Там мои предки были, пока не началась урбанизация. Нас несли волны Морской Тишины, которую мы принесли сюда, на острова Конгломерата. Жаль, что про неё забыли. Мега строит мир, а остальные подстраиваются под неё.

Этот чай хранил память о цветочных полях, о «Кисти Творца», о строительстве спального района у завода и о Синей Морской Тишине. Этот чай был зелёным, и цветом, и аурой. Чистота и частота.

И всё же… меня напрягала колония плесени на стенах. Прорези в стенах и миллиметры пыли не давали мне спокойно мыслить. Мебель была убита бытом и горем.

Топ. Топ. Топ. Шаги сверху тяжелели. Басистый голос режет воздух вопросами.

—…волосы, метр семьдесят два и в плаще. Видели?

Родители успокаивают ребёнка и кричат, что не видели здесь такого. Шаги за стенкой, по лестнице на наш этаж.

—Кудрявые длинные волосы, метр семьдесят два примерно, в плаще.

Тишина. Слышу дыхание матери на этом этаже. Она боится вместе со мной. Стук в дверь. Не дожидаясь ответа, её открывают.

—Оп-па! Паря, тебя ищут по делу. Давай дуй с нами, в противном случае побьём.

У старика стеклянные глаза. Как осколки на его полу. Я на мгновение стал раздавленным каблуком панцирем таракана, убитого посреди кухни. Я — убийца? Нет-нет-нет, он ошибается! Или нет? Я косвенно связан. Старик, да, я убийца.

*Ты едешь куда-то о-о-очень далеко. Следующая станция — Да-Пошло-Оно-Всё.[19]*

Я сжал кулаки. Я не хотел бить. Мне было тошно. От всего. Дух этой земли на связи со мной. Я вижу глазами Телефониста и прыгаю на осенние рельсы.

Я кивнул старику — так и не узнав его имени. Шагнув к полицаю, я показал, что готов идти за ним. Лишь бы не на убой, а так без разницы куда. Я чувствовал, что старик смотрит, но побоялся обернуться. Полицай вышел из комнаты и крикнул на лестнице:

—Эш! Я нашёл парнишку!

Эш быстро спустился и уставился на меня. Интересно, он действительно считал, что я в чём-то замешан? Он минуту глядел на меня, разглядывая каждую складку на одежде.

—Везём в Махлус Гарден. Пускай теперь Каяр с ним разбирается.

Полицаи посадили меня на заднее сиденье мотокареты, включили какое-то радио с вещанием скачек и поехали куда-то.

«Значит, дорога здесь всё-таки для мотокарет тоже используется.»

За окном пробегали однообразные дома огромного спального района. Рынок, аллея, больница, гаражи служебных авто, шлагбаум и… Махлус Гарден. Я был в полудрёме, и только увидев участок, начал слушать разговор этих двоих.

—…и теперь он, этот неразвитый кусок общества, хочет отсюда уехать! Видишь ли, Висперсы ему там напели про счастье на других островах! Ха-ха!

Эш, сидящий за рулём, слегка захихикал.

—Да-а, и не говори! Висперсы в последнее время очень сильно распоясались. А если бы не Клавдий то мы бы уже давно отсюда уплыли.

Второй, чье имя я всё ещё не знаю…

«Погоди. Дай ему имя исходя из его отличительных черт.»

>Ну пускай будет Грубиян. Он вошёл в комнату старика без разрешения.

«Мудро.»

Грубиян немного подождал, и задал Жду вопрос:

—А пираты? Ну или на самый крайний случай торговые фракции.

Эш помахал картой сторожу у шлагбаума, тот, свеча фонариком, увидел что это свои и открыл проход.

—Больше не берут. Как только поняли, что эти сбегают после того, как сходят на другом острове, так перекрыли воздух.

Грубиян снял фуражку и положил её у сердца, как будто был на похоронах.

—Вот-те-на! Даже нас, полицаев?

—Ага, никого отсюда.

Он ударил фуражкой по ноге.

—Чёрт! Как так!

Эш остановил мотокарету. Грубиян выпроводил меня из кареты, пока Эш парковал её. Сердце колотилось. Меня вели к главному. Каяр. Вокруг всё залилось голубым цветом. Он сочится на мою одежду, кости от него трещат и трясутся, беспокойство сжимает капилляры. Они сужаются, бьют барабанной дробью.

Следователь и писарь занимались другим человеком.

—Хэл, чёрт тебя дери! Нельзя! У нас запрет на творчество! Творить могут только Клавдий и его свита. Наш удел — работа и страдания! Ты бы хоть не читал свои стишки на публику, Хэл!

«А фото считается, или тут больше реальное самовыражение?»

>Ты это к чему?

«А у тебя целый альбом контрабанды!»