Там, где дышит вулкан

— Потому что линька — это уязвимость. Дракон, сбрасывающий чешую, не может летать, не может драться, не может защитить себя. Если бы я пошел на север, я бы не добрался. Слишком далеко, слишком опасно. Здесь, в долине, меня никто не найдет. По крайней мере, я так думал.

Он покосился на неё.

— Пока не появилась ты.

Цетра усмехнулась.

— Не бойся. Я не охотник на драконов. Я всего лишь травница с теплицей.

— Травница, которая не побоялась украсть чешую у спящего дракона.

— Она уже отпала! И я не крала, я собирала. Это разные вещи.

Он снова издал тот же звук — нечто среднее между смехом и ворчанием. И Цетра вдруг поняла, что ей нравится этот звук. Он был… живым. Настоящим. Не таким, как тишина, к которой она привыкла.

Работа заняла почти час.

Когда Цетра закончила, её руки пахли синь-корнем и драконьей чешуей — странное сочетание, горьковатое и теплое одновременно. Она отошла на шаг и оценила результат. Воспаленные участки блестели от мази, но уже не выглядели такими раздраженными. Кербер осторожно повернул голову, проверяя, как двигается шея.

— Лучше, — признал он нехотя. — Намного лучше.

— Я же говорила. Синь-корень творит чудеса.

— Творит чудеса, — повторил он, будто пробуя слова на вкус. — Странное выражение.

— Человеческое. Привыкай.

Кербер выдыхает облачко пара и долго смотрит в глаза Цетре, как будто не решается на что-то.

— Что?

Кербер мнется и наконец не выдерживает:

— И еще кое-что, — голос его прозвучал почти… смущенно? — Там, между лопаток. Я не могу дотянуться. Уже вторую неделю чешется так, что хочется тереться о скалы. Но скалы — это унизительно. Я Хранитель, в конце концов.

Цетра огляделась. На берегу валялась длинная коряга, отшлифованная водой и временем.

— Я могу попробовать вот этим, — она подняла палку, прикинула вес. — Если ты не против.

Кербер посмотрел на корягу с глубоким скепсисом.

— Ты предлагаешь чесать меня палкой? Как… как какую-то корову?

— Ты предпочитаешь скалы?

Долгая пауза.

— Палка лучше, — признал он нехотя. — Но если ты кому-нибудь расскажешь…

— Кому? — Цетра обвела рукой пустую долину. — Гейзерам? Я обязательно расскажу гейзерам, как великий дракон чесался о корягу.

— У тебя отвратительный характер.

— У тебя отвратительная чешуя в труднодоступных местах. Мы оба не идеальны. Давай уже свою спину.

Она подошла к нему сзади и начала осторожно водить палкой между лопаток, туда, где чешуя лежала особенно плотно. Дракон замер на мгновение, а потом…

— О-о-о-ох, — вырвалось у него. — Да. Вот здесь. Чуть левее. ЛЕВЕЕ, я сказал! Ты что, право и лево не различаешь?

— Я тебя сейчас этой палкой стукну, — пообещала Цетра. — Будешь знать, как командовать.

— Ты не посмеешь.

— Проверь.

Она нажала чуть сильнее, и дракон издал звук, который можно было описать только как «стон облегчения». Чешуя на загривке встала дыбом от удовольствия.

— Еще, — выдохнул он. — Еще немного.

— Знаешь, — задумчиво произнесла Цетра, продолжая орудовать палкой, — если бы кто-то сказал мне неделю назад, что я буду чесать дракона корягой, пока он стонет от наслаждения…

— Я НЕ стону.

— Конечно. Ты величественно издаешь звуки.

— Именно. Я величественно… а-а-ах… издаю звуки. Чуть выше. Да. Идеально.

Цетра работала палкой еще минут десять, пока руки не заныли. Когда она закончила, Кербер выглядел до неприличия довольным — глаза полузакрыты, чешуя блестит, из ноздрей идет ровный пар.

— Я передумал, — сказал он. — Ты можешь приходить не только ради мази.

— Буду брать плату чешуей. Крупной.

— Ты и так забираешь ВСЮ мою чешую!

— Значит, будешь должен.

Она собрала горшочек и уже повернулась, чтобы уйти, когда он окликнул её.

— Цетра.

— Да?

— Спасибо.

Слово прозвучало так, будто он не произносил его уже очень давно. Может быть, столетия. Может быть, никогда.

Она кивнула, не оборачиваясь.

— Завтра приду снова. Готовь шею.

И ушла по тропе, чувствуя, как его взгляд упирается ей в спину — тяжелый, но уже не враждебный.

Вечером, сидя на пороге хижины и глядя, как солнце садится за вулкан, Цетра думала о том, что рассказал Кербер.

Хранитель. Тысячу лет один. Слушает дыхание горы.

Она посмотрела на свою теплицу, где в слюдяных рамах мягко светилось Аметистовое Пламя. Семь лет она растила эти цветы. Семь лет одиночества, которые казались ей вечностью.

А он — тысячу лет.

— Ты, наверное, совсем забыл, как это — когда кто-то рядом, — прошептала она в темноту.

Вулкан за спиной вздохнул, и в этом вздохе ей послышалось что-то похожее на ответ.

Ночью ей приснился странный сон.

Она летела. Высоко над горами, над облаками, над миром, который казался крошечным и неважным. Ветер свистел в ушах, чешуя на боках переливалась синим и серебряным, а внизу, далеко-далеко, дышала вулканом земля.

И рядом с ней, крыло к крылу, летел кто-то еще. Она не видела его, но чувствовала — большое, теплое, живое присутствие. И от этого чувства в груди разливалось спокойствие, какого она не испытывала никогда в жизни.

Она проснулась на рассвете с бьющимся сердцем и мокрыми от слез щеками.

Сон был чужим. Она знала это так же точно, как знала, что Аметистовое Пламя цветет только на пепле.

Это был сон дракона.

Кербера Цезия.

И в этом сне он был не один.

Глава 3. О цветах и драконах

Цетра не ожидала, что он придет.

В конце концов, драконы — существа гордые. И ленивые. И, судя по тому, как Кербер вчера растекся в своем источнике после чесания палкой, еще и катастрофически не любящие двигаться без крайней необходимости. Она полагала, что у нее есть хотя бы пара дней передышки, прежде чем он снова потребует внимания.

Она ошибалась.

Солнце едва поднялось над гребнем, а Цетра уже возилась в теплице — пересаживала молодые ростки Аметистового Пламени в горшки побольше. Земля была теплой, почти горячей (она специально смешивала ее с пеплом из дальнего кратера), и пальцы приятно покалывало. Работа шла споро, мысли текли мирно, и впервые за семь лет она чувствовала, что день начинается… правильно.

А потом свет померк.

Не резко, не страшно — просто тень накрыла теплицу, будто кто-то задернул штору. Цетра подняла голову и увидела сквозь слюдяные пластины огромный золотисто-зеленый глаз, прижатый к крыше.

Она взвизгнула — не гордо, не сдержанно, а самым позорным образом, как мышь, на которую наступили. Горшок вылетел из рук, земля рассыпалась по полу.

Снаружи раздался низкий, рокочущий смех.

— Я тебя напугал? — голос Кербера звучал до отвращения довольно.

Цетра вылетела из теплицы, отряхивая с передника землю и кипя от злости.

— Ты! — она ткнула пальцем в драконью морду, которая возвышалась над ней на высоте добрых трех метров. — Ты что творишь?!

— Наблюдаю. — Кербер моргнул — медленно, как сова. — Ты забавно копаешься в грязи. Как жук-навозник.

— Я пересаживала цветы! И я не жук!

— Конечно, не жук. У жуков нет такого пронзительного визга.

Цетра открыла рот, закрыла, снова открыла. Кербер смотрел на нее с выражением глубокого, почти философского удовлетворения — так кот смотрит на мышь, которую уже поймал, но еще не решил, что с ней делать.

— Ты проломишь мне крышу, — наконец выдавила она. — И я выставлю тебе счет. В чешуе. Крупной.

— Твоя крыша — это хворост и слюда, — он презрительно фыркнул, и струйка пара из его ноздрей затуманила ближайшую пластину. — Она не выдержит даже чиха. Если бы я хотел ее проломить, я бы уже это сделал.

— Успокоил.

— Я старался.

Цетра обошла его — и только тут заметила влажный след, тянувшийся от источника через всю площадку перед хижиной. Широкий, блестящий на утреннем солнце, он заканчивался прямо у ее порога, где дракон устроился с видом хозяина, зашедшего проверить нерадивых арендаторов. Его чешуя блестела от воды, и от него пахло серой, горячим камнем и чем-то еще — чем-то, что Цетра не могла определить, но что напоминало грозу.

— Ты приполз, — сказала она. — От самого источника.

— Я решил прогуляться.

— Ты сказал, что линька делает тебя слабым.

— Прогулка не требует сил. Это просто… передвижение.

— Ты прополз полдолины. Это не прогулка, это маленькое путешествие.

Кербер посмотрел на нее так, будто она сморозила глупость.

— Ты вчера сказала «завтра приду снова». Ты не пришла. Я ждал.

Цетра замерла. Она действительно собиралась пойти к источнику — но позже, после пересадки, когда солнце поднимется выше. Ей и в голову не пришло, что дракон может ждать. Что дракон вообще умеет ждать.

— Я собиралась, — сказала она, скрестив руки на груди. — Позже. У меня были дела.

— Дела, — повторил он. — Важнее меня.

— Важнее тебя — мои цветы. Это они, кстати, производят тот свет, который тебя беспокоит. — Она кивнула на теплицу. — Так что если ты закончил изображать подзорную трубу на моей крыше, я могу показать тебе, что это такое.

Кербер помолчал, явно обдумывая — то ли продолжить перепалку, то ли все-таки удовлетворить любопытство. Любопытство победило.

— Показывай, — сказал он.

Цетра отворила дверь теплицы и жестом пригласила его войти. Кербер посмотрел на дверной проем — который был ему примерно по колено, — и перевел взгляд на Цетру.

— Ты издеваешься, — констатировал он.

— Ах да. Прости. Я как-то не подумала о масштабах. Ты не мог бы… ну…

— Уменьшиться? Стать размером с твой дурацкий домик? Нет, не мог бы. Превращение — это сложный процесс, и я не собираюсь тратить его на экскурсию по твоему огороду.

— Тогда я вынесу один горшок. Подожди здесь. И, пожалуйста, не подглядывай в окно. Это нервирует.

— Я — дракон. Мы не подглядываем. Мы величественно наблюдаем.

— Наблюдай величественно в другую сторону.

Она нырнула в теплицу, чувствуя, как губы сами собой расползаются в улыбке. Спорить с Кербером было… весело. Она не ожидала, что дракон может быть веселым. В сказках они были либо страшными, либо мудрыми, либо злобно-коварными. Никто не писал о драконах, которые подкрадываются к теплицам и называют людей жуками-навозниками.

Теплица встретила ее знакомым теплом и светом. Аметистовое Пламя росло на трех длинных стеллажах — двадцать четыре горшка, в каждом по ростку, и только один, самый первый, цвел в полную силу. Она взяла именно его — осторожно, обеими руками, как берут спящего ребенка. Цветок качнул фиолетовыми лепестками, и по ним пробежала волна света — медленная, ритмичная, как дыхание.

Когда она вышла, Кербер все еще смотрел в другую сторону. Честно смотрел. Только кончик хвоста нервно подрагивал, выдавая нетерпение.

— Можешь повернуться.

Он повернулся. И замер.

Зрачки его расширились — медленно, как открывающиеся ворота. Чешуя на загривке встала дыбом, а из груди вырвался низкий, вибрирующий звук — не рык, не стон, а что-то среднее, что-то, чего Цетра никогда не слышала.

— Этого не может быть, — прошептал он. Голос изменился — исчез сарказм, исчезла ленивая насмешливость. Осталось только потрясение. — Этого просто не может быть.

— Ты знаешь, что это? — спросила Цетра, хотя уже догадывалась по его реакции.

Кербер наклонил голову — медленно, почти благоговейно, — и приблизил нос к цветку. Огромная драконья морда, способная разорвать быка пополам, замерла в дюйме от хрупких светящихся лепестков. От его дыхания цветок качнулся, но не погас — наоборот, засветился ярче, будто отвечая.

— Звездный Цветок, — произнес он. Слова прозвучали странно, будто он пробовал на вкус что-то давно забытое. — На нашем языке — Аэрис-Индиго. Он рос только в кратерах спящих вулканов, тысячи лет назад. Целые поля таких цветов покрывали склоны гор, и по ночам они светились так ярко, что можно было читать… если бы драконы умели читать.

— И что они делают? Зачем они нужны?

Кербер выпрямился и посмотрел на нее — в его глазах все еще плескалось удивление, но теперь к нему примешивалось что-то еще. Настороженность.

— Откуда они у тебя?

Цетра вздохнула.

— Я нашла семена семь лет назад. В пещере, в дальней части долины, там, где лава выжгла все живое. Они лежали в расщелине, в слое древнего пепла. Как будто ждали.

— Сколько их было?

— Сотни. Но проросло двадцать пять. И только одно зацвело по-настоящему. — Она кивнула на горшок в своих руках. — Остальные пока набирают силу.

— Ты посадила их в пепел, — сказал Кербер. Это был не вопрос.

— Да. Я подумала, что если они пролежали в пепле столько лет, им нужна такая же почва. Это было… логично.

— Логично, — повторил он, и в его голосе мелькнула странная интонация. — Ты понимаешь, что эти цветы не росли нигде уже больше пятисот лет? Что мой клан считал их утраченными навсегда? Что даже моя мать, лучшая из Хранительниц, не смогла заставить их прорасти? А ты просто… посадила их в пепел, и они выросли?

— Ну, — Цетра пожала плечами, — может, у твоей матери был неправильный пепел.

Кербер уставился на нее. Потом на цветок. Потом снова на нее.

— Ты невозможна, — сказал он.

— Ты уже говорил.

— Я повторю еще много раз, не сомневайся. — Он снова склонился к цветку, разглядывая светящиеся лепестки. — Звездные Цветы связаны с вулканом. Говорили, что они — его голос. Когда вулкан спокоен, они цветут. Когда он просыпается — увядают. Это был наш способ узнавать настроение горы. Без них Хранитель — как слепой. Приходится полагаться только на дрожь земли и собственное чутье.

— Значит, если они цветут, вулкан спокоен?

— Теоретически. — Кербер нахмурился. — Но это-то и странно. Вулкан неспокоен. Он ворочается, вздыхает, ему снятся дурные сны. Я чувствую это каждой чешуйкой. Цветы должны были увять еще неделю назад. А они… — он замолчал.

— Цветут, — закончила Цетра.

— Да. Как будто гора пытается сказать что-то, чего я не понимаю. — Он перевел взгляд на Цетру. — Или говорит не со мной.

— А с кем?

Он не ответил, но его взгляд был достаточно красноречив.

Цетра опустила горшок на плоский камень у входа в теплицу. Ей стало не по себе. Она жила рядом с вулканом семь лет и никогда не думала о нем как о чем-то… разумном. Капризном — да. Опасном — безусловно. Но не разумном. А теперь дракон говорил о нем так, будто гора была живым существом, способным выбирать, с кем разговаривать.

— Допустим, — сказала она медленно, — гора говорит со мной. Что она говорит?

— Я не знаю. — Кербер, кажется, был раздражен собственной беспомощностью. — Я Хранитель тысячу лет, и я впервые не понимаю, что происходит. Это… неприятно.

— Мне казалось, драконы любят быть самыми умными в любой компании.

— Так и есть. Поэтому я и злюсь. — Он фыркнул. — Ты появляешься в моей долине, находишь семена, которые никто не мог прорастить веками, выращиваешь цветы, которые светятся по ночам, и теперь гора, которую я охраняю тысячу лет, возможно, разговаривает с тобой, а не со мной. Что дальше? Ты объявишь себя новой Хранительницей и попросишь меня освободить источник?

— Источник мне не нужен, — усмехнулась Цетра. — Слишком мокро. А вот твоя чешуя — очень даже. Кстати, о чешуе: ты обещал расплачиваться за мазь и чесание.

— Я не обещал. Ты поставила меня перед фактом.

— И ты согласился.

Кербер прищурился.

— Ты торгуешься, как старая рыночная торговка.

— А ты ноешь, как старый дед, у которого болят колени перед дождем.

— У меня нет коленей!

— У тебя есть что-то, что ты подворачиваешь, когда ползаешь по долине и застреваешь в расщелинах.

Кербер открыл пасть, чтобы возразить, но передумал. Вместо этого он издал звук, похожий на смешок, и снова уставился на цветок.

— Ты действительно ничего не знаешь о них? — спросил он через минуту. — О Звездных Цветах? О том, зачем они нужны?

— Я знаю только то, что вижу. Они светятся. Они пахнут пеплом. Им нужна горячая вода из источника — я проложила желоб от Старого Котла, чтобы поливать их. И они не любят прямого солнца — лепестки вянут. Поэтому я держу их в теплице, за слюдяными пластинами. Свет рассеивается, и им комфортно.

— Ты проложила желоб от моего источника? — переспросил Кербер. — К Старому Котлу? Без разрешения?

— Ты там поселился всего несколько дней назад. А желоб я проложила три года назад. Так что технически это ты занял мой источник.

— Твой… — он задохнулся от возмущения. — ТВОЙ источник?! Старый Котел принадлежит драконам! Он был нашим задолго до того, как люди вообще научились разводить огонь!

— Да? А табличка где? Где написано «Собственность драконов, не занимать»?

— ТАБЛИЧКА?!

— Ну да. Люди обычно вешают таблички, когда хотят что-то объявить своим.

Кербер уставился на нее с таким выражением, будто решал, испепелить ее на месте или просто закопать в ближайшую грязевую яму.

— Ты, — сказал он медленно, — самое невыносимое существо, которое я когда-либо встречал. А я живу тысячу лет.

— Значит, я уникальна. Это комплимент?

— Это диагноз.

Цетра улыбнулась — широко, открыто, совершенно не смущаясь его гневом.

— Ладно, не кипятись. Источник твой. Я просто беру немного воды для цветов. В конце концов, это и в твоих интересах тоже.

— В моих интересах?

— Если Звездные Цветы действительно помогают понимать вулкан, тебе выгодно, чтобы они продолжали расти. А для этого им нужна горячая вода. Так что, — она развела руками, — мы в одной лодке, Кербер Цезий. Нравится тебе это или нет.

Кербер долго смотрел на нее. Потом перевел взгляд на цветок — фиолетовый, мерцающий, живой. Потом снова на нее.

— Ты манипулируешь мной, — сказал он. — Открыто и беззастенчиво.

— Я предпочитаю называть это «аргументированным убеждением».

— Это манипуляция.

— Не будь занудой.

— Я не зануда. Я реалист. И я еще не решил, можно ли тебе доверять, Цетра Аметист.

Она пожала плечами.

— А я и не прошу доверия. Я просто прошу не разрушать мою теплицу и не воровать мою воду. Это разумные просьбы.

— ТВОЮ воду?!

— Нашу воду, — поправилась она с улыбкой, которая ясно давала понять: она ни капли не раскаивается.

Кербер вздохнул — длинно, с присвистом, выпуская струйку пара.

— Хорошо, — сказал он наконец. — Цветы остаются. Вода — общая. Но я хочу быть в курсе всего, что с ними происходит. Если они изменят цвет, если перестанут светиться, если хотя бы один лепесток увянет — ты приходишь ко мне немедленно. Поняла?

— Поняла. — Цетра наклонила голову, разглядывая его. — Ты беспокоишься. Не о цветах — о горе.

— Я Хранитель. Это моя работа.

— И давно ты один на этой работе?

Кербер промолчал. Его взгляд скользнул к вулкану на горизонте — темному, массивному, укутанному в облака, — и в этом взгляде было что-то тяжелое. Что-то, что Цетра не могла расшифровать.

— Давно, — сказал он наконец. — Очень давно.

Она хотела спросить еще что-то, но земля вдруг дрогнула — легонько, едва заметно, как вздох во сне. Цветок в горшке качнулся, и один лепесток опал, закружившись в воздухе, как крошечный фиолетовый факел. Цетра поймала его на ладонь. Лепесток был теплым и пах пеплом.

Кербер и Цетра переглянулись.

— Это что-то значит? — спросила она.

— Не знаю, — ответил он, и в его голосе прозвучала тревога. — Но мне это не нравится.

Глава 4. Легенды и правда

Вечер опустился на долину, как тяжелое одеяло — темное, влажное, пахнущее серой и мокрым камнем. Гейзеры светились в сумерках бледными столбами пара, подсвеченными последними лучами заходящего солнца. Где-то далеко, на северном склоне, глухо ухнула грязевая яма — будто земля икнула после сытного ужина.

Цетра развела костер на безопасном расстоянии от Старого Котла — достаточно близко, чтобы слышать дракона, и достаточно далеко, чтобы не задохнуться от серных испарений. Она натаскала плоских камней, соорудила подобие сиденья и теперь ворошила угли длинной палкой, наслаждаясь теплом. Ночи в долине были холодными, даже летом, и огонь был единственным, что спасало от промозглой сырости.

Кербер лежал в воде, положив голову на край источника, и смотрел на огонь. В отблесках пламени его чешуя переливалась глубокими оттенками синего — от почти черного индиго до яркого сапфира там, где свет падал прямо. Выглядел он так, будто позирует для картины. «Дракон у воды». Или «Хранитель размышляет о вечном». Или «Я слишком красив, чтобы со мной спорить».

Цетра не купилась на это ни на секунду.

— Ты принесла цветок? — спросил он вместо приветствия.

— Нет. — Цетра устроилась поудобнее, поджав ноги. — Он остался в теплице. После того как лепесток отпал, я решила за ним понаблюдать. Не хочу таскать его туда-сюда.

— Правильно. — Кербер, кажется, одобрил. — Звездные Цветы не любят, когда их тревожат. Они… чувствительные.

— Ты говоришь о них, как о живых существах.

— Потому что они живые. — Он покосился на нее. — Ты растишь их семь лет и не заметила?

Цетра задумалась. Она всегда знала, что Аметистовое Пламя — не обычные цветы. Они светились. Они реагировали на погоду, на фазы луны, на ее настроение иногда. Но она никогда не называла это «живым» в том смысле, который имел в виду Кербер.

— Я заметила, что они… отзывчивые, — сказала она осторожно. — Когда я болела два года назад, они почти погасли. Все разом. А когда мне полегчало — снова засветились. Я думала, это совпадение.