Прожиг

Запах. Краска. Лак. Пыль — уже меньше, но есть. И — кирпич. Старый, тёплый запах кирпича.

Его.

Четыреста тысяч — в этих стенах. В этой краске. В этой проводке. В этих окнах. В этом лаке.

И — Алина. Тоже — в этих стенах. Её три года. Её макароны в детстве. Её «квартира — первый взнос». Её сердечко на списке.

Сел на пол. Спиной к стене. Кирпич — холодный.

Сидел.

Не думал — «я сделал правильно». Не думал — «я сделал неправильно». Не думал.

Сидел в темноте. В помещении, которое построил на чужие деньги. На чужой мечте.

Тихо.

Город — далеко. Гул. Электричка. Сигнал машины.

Здесь — тишина. Его тишина.

Только теперь — тишина другая. Не та, что была раньше — чистая, новая, его. А — тяжёлая. С осадком. С привкусом.

С привкусом того, что сделал.

Сидел.

Долго.

Глава 7: Покаяние

Среда. Четверг. Пятница.

Три дня — один и тот же.

Подъём. Не по будильнику — сам. Рано. Шесть. Пять тридцать. Темно за окном. Квартира — пустая. Кровать — большая, одному. Одеяло Алины — сложено. Она так складывает — аккуратно, вчетверо. Привычка. Сложила перед уходом. Или — утром, когда собирала сумку. Не развернул. Так и лежит.

Кофе. Растворимый. Банка красная — Алинина. Ложка с горкой. Кипяток.

Без вкуса. Как раньше. Как в первой главе жизни — до отца, до звонка, до всего.

Нет. Не как раньше. Раньше — просто без вкуса. Сейчас — без вкуса и с тошнотой. Мелкой, фоновой. Не от кофе — от себя.

Душ. Одежда — рабочая. Та же. Стирает через два дня — в раковине, руками. Сушит на батарее. Не хватает терпения ждать — надевает влажную. Сохнет на теле по дороге.

Метро. Десять минут. Помещение.

Работал.

Один.

С утра до вечера. Каждый день. Без выходных.

Что осталось — много. Стены покрашены, окна — чистые, проводка — новая. Но.

Пол. Бетон — чистый, но голый. Нужно — покрыть. Лак? Эпоксидка? Не знает. Загуглил. Читал ночью, в телефоне, лёжа на пустой кровати. «Как покрыть бетонный пол в коммерческом помещении». Форумы. Ответы. Всё — разное. Кто-то говорит — лак. Кто-то — краска для пола. Кто-то — просто оставь бетон, это стильно.

Купил краску для пола. Серую. Матовую. Две банки — шесть тысяч. Не с общего — с выходного пособия. Оно пришло в пятницу — зарплата за последний месяц. Сорок три тысячи. Его. Не общие. Впервые за месяц — перевод без тошноты.

Красил пол. На коленях. Валиком — широким, на длинной ручке. Но ручка — неудобная, пружинит, криво ложится. Снял. На коленях. Валиком в руке. Метр за метром.

Колени — через час — гудят. Через два — болят. Через три — не чувствуются.

Красил.

Методично. От дальней стены — к двери. Не думая. Не слушая музыку — телефон разрядился в первый день, потом не стал ставить на зарядку. Тишина. Шлёп валика. Шорох краски по бетону.

И мысли. Без музыки, без звука — мысли. Не хотел — приходили.

Лицо Алины. Спокойное. Ровное. Маска. За маской — что? Он не знает. Никогда не знал. Три года — и не знал. Не потому что она скрывала — потому что он не смотрел.

Шлёп. Шлёп.

«Я рассказывала. В первый год. Ты — слушал?»

Шлёп.

Не слушал. Кивнул. «Понимаю». Не понимал.

Шлёп.

Мастерская. Столярная. Её отец. Гараж, инструменты, «ты поймёшь потом». Открытка на Новый год. Одна. Макароны. Каждый день. Три года.

Шлёп.

Четыреста тысяч.

Шлёп.

Колени болят. Хорошо. Пусть болят.

Вечером — дома. Пустая квартира. Холодильник — полупустой. Яйца, масло, хлеб. Сосиски — кончились.

Сварил яйца. Два. Ел стоя, у плиты. С хлебом. С солью. Банка с солью — на полке. Рядом — банка с сахаром, банка с рисом. Стоят ровно. Алина выровняла. До сих пор — ровно.

Не сдвинул. Не тронул.

Список с холодильника — снял. Тогда, в ту ночь. Лежит на столе. Сложенный вдвое. Рядом — её телефон. Экраном вниз. Не трогал.

Она не приходила за ним. Не звонила. Не писала. Попросила — «не звони пока». Не звонит.

Пока — это сколько?

Четверг. Пол высох. Серый. Матовый. Ровный. Красиво.

Встал на него — чистыми ботинками. Прошёл. Не скрипит. Не пачкается. Пол.

Посмотрел — от двери. Помещение. Белые стены. Одна — кирпич, лакированный, красный. Чёрные трубы под потолком. Серый пол. Четыре окна — свет, чистый, белый. Столы — три. Стулья — вдоль стены. Стойка из поддонов — в углу. Кофемашина — на стойке, ещё не подключена.

Красиво.

Пусто.

Красиво и пусто. Как витрина. Как макет. Как мечта — которую видишь за стеклом, а войти — не можешь.

Потому что некому сюда прийти.

Потому что он — один.

Пятница. Утро. Помещение.

Миша стоял у окна. Смотрел во двор. Берёза в трещине асфальта. Потеряла листья — почти все. Голые ветки. Тонкие, кривые. Живая.

Шаги на лестнице. Тяжёлые. Медленные. Скрип двери внизу. Потом — по бетону — шарк, шарк. Ближе.

Миша обернулся.

В дверях — мужчина. Лет шестьдесят пять. Может — семьдесят. Широкий. Не толстый — широкий. Плечи — как шкаф. Руки — большие, тяжёлые, с узлами вен. Рабочие руки. Одет — просто. Свитер серый, штаны тёмные, ботинки — старые, крепкие.

Лицо — морщины, глубокие, как борозды. Глаза — спокойные. Не добрые, не злые. Спокойные. Как у человека, который видел достаточно и перестал удивляться.

Стоял в дверях. Смотрел. На помещение. На стены. На пол. На Мишу.

Миша смотрел на него.

Тишина. Секунда. Две. Пять.

Мужчина вошёл. Медленно. Прошёл к стене — к той, кирпичной. Потрогал. Ладонью. Провёл — сверху вниз. Кивнул. Чему-то. Себе.

Прошёл дальше. К окну. Посмотрел — вниз, во двор. На берёзу. Потом — на стекло. Чистое.

Повернулся к Мише.

— Сам мыл?

— Сам.

Кивнул.

Посмотрел на пол. На серую краску. Присел — медленно, колени хрустнули. Потрогал пол ладонью.

— Краска — нормальная. Но под ней — дерево. Старое. Может — дуб.

— Под бетоном?

— Бывает. Фабрика — текстильная. Полы были деревянные. Потом — залили бетоном. В семидесятых, наверное. Или раньше.

Встал. Отряхнул колено.

— Ты — что тут делаешь?

— Ремонтирую.

— Вижу. Зачем?

Миша помолчал. Мужчина ждал. Не торопил.

— Хочу открыть место. Для людей. Где можно работать. Или — не работать. Просто — быть.

Мужчина смотрел. Лицо — не изменилось. Ни усмешки, ни одобрения.

— Я внизу. Мебельный склад. Двадцать лет.

— Знаю. Арендодатель говорил.

Кивнул.

Посмотрел ещё раз — вокруг. На стены. На потолок. На столы. На стойку из поддонов.

Подошёл к стойке. Потрогал. Постучал костяшками по дереву. Звук — глухой, крепкий.

— Поддоны?

— Да. Нашёл здесь, разобрал, собрал.

Кивнул. Снова — чему-то своему.

Пошёл к двери. На пороге — остановился. Обернулся.

— Мусор вывези. Остатки — в дальнем углу, за трубой. Под ним пол хороший. Жалко если не увидишь.

И вышел. Шаги — по бетону, вниз. Шарк. Шарк. Тише. Тише. Дверь внизу — скрипнула. Закрылась.

Тишина.

Миша стоял. Смотрел на дверь. Потом — на дальний угол. За трубой. Там — правда — остатки. Куски штукатурки, обрезки кабеля, тряпка. Не заметил. Или заметил — но не дошёл.

Подошёл. Убрал. Штукатурку — в мешок. Кабель — в мешок. Тряпку — в мешок.

Под ними — пол. Бетон — но другой. Не залитый. Плитка. Старая, квадратная, коричневая. Потёртая, но — целая. Крепкая. Одна — с трещиной. Остальные — целые.

Потрогал. Шершавая. Тёплая — на ощупь теплее бетона.

Хороший пол.

Под мусором — хороший пол.

Сел рядом. На корточки. Смотрел на плитку. На трещину в одной.

Не думал — «это метафора». Не думал — «под мусором моей жизни тоже хороший пол». Не думал так. Просто — смотрел.

Но что-то — сдвинулось. Тихо. Внутри. Маленькое. Как плитка под штукатуркой — было всегда, но не видел.

Суббота. Утро. Десять часов.

Телефон. Лёха.

— Мишка. Марина отпустила до завтра. Адрес скинь — еду помогать.

— Лёх, не надо. Я справляюсь.

— Миш. Адрес. Скинь.

Пауза.

— Лёх, ты же после смены.

— Я в душе. Через час выезжаю.

— У тебя выходной. Побудь с Маринкой.

— Миш. Я один раз скажу. Скинь адрес. Или я у Алины спрошу.

Тишина.

— Ты знаешь?

— Что — знаю?

— Про Алину.

— Что про Алину?

Пауза.

— Она ушла, Лёх.

Тишина. Длинная. Миша слышал — вода. Душ. Лёха стоит в ванной, телефон на громкой.

— Как — ушла?

— К маме.

— Поругались?

— Нет. Хуже.

— Скинь адрес. Выезжаю.

Лёха приехал в двенадцать.

Стоял в дверях. Смотрел. Как Константин Борисович — только по-другому. Тот смотрел — оценивая. Лёха — не понимая.

Помещение. Стены. Окна. Пол. Столы. Стойка.

— Ёбаный насос.

Прошёл внутрь. Трогал стены. Пнул стойку — легонько, ботинком.

— Ты это один сделал?

— Да.

— Один?

— Электрик был. И сантехник.

Лёха ходил. По помещению. Из угла в угол. Молча. Смотрел.

Потом — остановился. Посередине. Повернулся к Мише.

— Деньги — откуда?

Миша молчал.

— Миш. Деньги.

— С общего счёта. С Алининого.

— Сколько?

— Четыреста.

— Тысяч?

— Да.

Лёха смотрел на него. Лицо — менялось. Медленно. От удивления — к пониманию. От понимания — к чему-то другому. Не злость. Не жалость. Что-то между.

— Пиздец, Миш.

— Знаю.

— Нет, ты не понимаешь. Пиздец.

Тишина.

Лёха прошёл к окну. Встал. Смотрел во двор. Берёза. Крыши. Небо.

— Она из-за этого ушла.

— Да.

— Ты ей — не сказал. Молча взял.

— Да.

— Четыреста тысяч.

— Да.

Лёха молчал. Долго. Миша стоял у стойки. Ждал. Чего — не знал. Приговора. Или — удара. Или — «я пошёл, не звони».

Лёха повернулся.

— Валик где?

— Что?

— Валик. Малярный. Где?

— В углу. За стойкой.

Лёха прошёл к стойке. Достал валик. Посмотрел — сухой, в засохшей краске.

— Чистый есть?

— В пакете. Там же.

Лёха достал. Новый, в упаковке. Содрал плёнку.

— Где красить?

— Лёх...

— Где красить, я спрашиваю.

— Туалет. Не доделал. Стены — голые.

Лёха взял банку краски. Валик. Пошёл в туалет. Через минуту — звук. Шлёп. Шлёп. Шлёп.

Миша стоял.

Не понимал.

Пошёл за ним. Встал в дверях туалета. Маленькая комната — раковина новая, унитаз новый, плитка на полу — белая, простая. Стены — голые, штукатурка.

Лёха — красил. Молча. Валик — вверх, вниз. Белая краска — на серую стену.

— Лёх.

— Потом. Красим — потом.

Красили до вечера. Туалет — готов. Потом — подсобку. Маленькую комнату у входа — кладовка, метра четыре. Стены — быстро, белая краска, два слоя.

Работали молча. Лёха не разговаривал. Не шутил. Не матерился — как обычно. Молчал.

Миша — рядом. Молчал тоже.

Два мужика в пустом помещении. Краска. Валики. Тишина.

К шести — закончили. Лёха вымыл руки. Долго — краска въелась. Тёр хозяйственным мылом — Миша держал на раковине, для себя.

Вышли в основное помещение. Сели на пол. У стены. Рядом.

Миша достал пиво. Две банки. Купил утром — на всякий случай. Или не на всякий. Знал — Лёха приедет. Знал — пиво понадобится.

Открыл. Отдал. Лёха взял. Глотнул.

Сидели. Пили.

Свет из окна — закатный. Оранжевый. Ложился на пол — длинными полосами. На стены. На потолок. Пыль в воздухе — золотая.

Тихо. Город — далеко. Здесь — только они.

— Лёх.

— Ну.

— Спасибо.

— Не за что.

Пауза. Пиво. Глоток.

— Ты ей позвонишь?

— Она просила не звонить.

— Марина сказала бы то же самое. И ждала бы звонка.

Миша посмотрел на него.

— Ты так думаешь?

— Не знаю. Может — нет. Может — Алина не Марина. Может — правда не хочет, чтоб звонил. Я не знаю.

Пауза.

— Но если бы я — так. С Маринкой. Четыреста тысяч, молча... Она бы меня убила. Буквально. Сковородкой. И правильно бы сделала.

Глотнул.

— Миш, ты чё вообще? Как ты мог — молча? Она же — три года. Рядом. Каждый день.

— Я знаю.

— Не знаешь. Если бы знал — не сделал бы.

Тишина.

Пиво. Пол. Закат.

— Может — «прости». Для начала. Просто позвони и скажи — «прости».

— И что дальше?

— А я откуда знаю — что дальше. Я тебе не психолог. Я слесарь. Но «прости» — это не «дальше». Это — «я вижу, что сделал».

Допил. Смял банку. Положил рядом.

— Помещение — хорошее. Серьёзно. Потолки — огонь. И стойка — нормально сделал. Кривовато, но — нормально.

Первый раз за день — улыбнулся. Не широко. Одним углом рта.

— Только ты заплатил за него — дохера. Не деньгами. То есть — деньгами тоже. Но не только.

Встал. Отряхнулся.

— Ладно. Мне ехать. Маринке обещал — к девяти.

Пошёл к двери. Миша встал. Пошёл за ним.

На лестнице — Лёха. Спиной. Широкая спина — куртка, капюшон. Шаги — тяжёлые, гулкие.

На площадке между этажами — остановился. Обернулся.

— Миш.

— Да.

— Я помогу. Приеду ещё. Но...

Пауза.

— Если ещё раз так с кем-то. Молча. За спиной. Не надо.

Не угроза. Не ультиматум. Просьба. Тихая. Серьёзная.

Миша кивнул.

Лёха кивнул. Пошёл вниз. Дверь — скрипнула. Закрылась.

Миша стоял на лестнице. Один.

Гул — снизу. Улица. Город. Жизнь.

Вернулся в помещение. Закрыл дверь.

Вечер. Темнеет. Свет из окон — последний, синеватый.

Включил лампы. Три точки — по зонам. Витька делал. Свет — тёплый, жёлтый. На стенах — тени. На стойке — блеск лака.

Стоял. Посередине. Один.

Не как раньше — когда стоял и видел «что может быть». Сейчас — видел что есть. Стены. Пол. Столы. Стулья. Стойка. Кофемашина. Туалет — свежепокрашенный, пахнет краской.

Есть. Стоит. Существует. Он — сделал.

И — Лёха. Помог. Приехал — после смены, вместо выходного. Красил. Молча. Злился — молча. Пил пиво — молча. Сказал — «приеду ещё». И — «не надо так больше».

Не одобрил. Не простил. Но — не ушёл.

Миша выключил свет. Закрыл помещение. Спустился. Вышел.

Ночь. Холодно. Ноябрь уже — или ещё октябрь? Не помнит. Давно не смотрел календарь.

Достал телефон. Набрал номер. Не Алины.

Два гудка.

— Мишка?

— Мам. Я завтра к папе приеду. Можно?

— Конечно. Конечно, приезжай. Он спрашивал — когда Мишка.

— Во сколько?

— К двум. Обед в час — он после обеда бодрый.

— Хорошо. К двум.

— Миш.

— Да?

— Есть-то — есть? Ты ешь?

— Ем, мам.

— Точно?

— Точно.

Пауза. Тишина.

— Мам.

— Что?

— Ничего. Просто — спокойной ночи.

— Спокойной ночи, сынок. Оденься теплее. Холодно.

Отбой.

Миша стоял на улице. Телефон в руке. Экран погас. Тёмный. Своё лицо — не видно. Темно.

Пошёл к метро. Медленно. Руки в карманах. Холодно.

В правом кармане — ключ. От помещения. Металлический, тёплый от тела.

В левом — телефон. С номером Алины в избранных. С фотографией — лето, парк, мороженое.

Не позвонил.

Не потому что не хотел. Потому что «прости» — пока — не поместится в рот. Слишком большое слово для человека, который только учится говорить правду.

Пока — не поместится.

Но он его — слышит. Внутри. Как гул города за стенами помещения. Далёкий. Постоянный.

Когда-нибудь — скажет.

Пошёл домой.

Глава 8: Синяя обложка

Воскресенье. Без пятнадцати два.

Больница. Та же. Тот же коридор. Тот же линолеум — серо-зелёный, пузырится у стены. Те же лампы — гудят. Тот же запах — хлорка, сладковатое, тяжёлое.

Но — другое. Миша шёл по коридору и чувствовал — другое. В прошлый раз — бежал. Задыхался. Искал маму на оранжевом стуле. Сейчас — шёл. Медленно. Знал куда. Знал — зачем.

Палата. Двенадцатая. Дверь — приоткрыта. Внутри — голоса. Мамин — тихий, быстрый. Отцовский — медленный, хриплый.

Постучал.

— Мишка!

Отец — сидел на кровати. Не лежал — сидел. Подушка за спиной. Тапочки на ногах — войлочные, мамины. Футболка — чистая, синяя. Мама принесла. На тумбочке — яблоки. Антоновка. От Алины. Ещё те, давнишние. Или — новые. Мама покупает такие же.

Лицо — другое. Не серое. Бледное — да, но не серое. Глаза — яснее. Руки — на одеяле, но уже не тонкие, не прозрачные. Или — Миша привык. Или — правда лучше.

— Пап.

— Садись. Мать — кресло ему отдай. Ты на стуле посидишь.

Мама — встала. Маленькая. Кофта серая, юбка тёмная. Волосы — собраны. Седина — когда стала столько? Раньше — меньше. Или не замечал.

— Я в буфет схожу. Чаю принесу. Миш, тебе?

— Да, мам. Спасибо.

Ушла. Шаги — маленькие, быстрые. Дверь — прикрыла. Не до конца. Щель — коридор, лампы, чьи-то голоса.

Миша сел в кресло. Больничное — серое, продавленное. Пахнет — антисептиком и чем-то домашним. Мамиными духами. Или просто — мамой.

Сидели. Молча. Отец смотрел в окно — там стена соседнего корпуса. Кирпичи. Всегда — кирпичи. Но сейчас — солнце. Косое, осеннее. Ложилось на кирпичи оранжевым. Красиво. Даже больничная стена — красиво, если солнце.

— Как ты, пап?

— Нормально. Давление — сто тридцать. Было сто восемьдесят — теперь сто тридцать. Врач говорит — молодец. Я говорю — это не я молодец, это таблетки.

Усмехнулся. Тихо.

— Мать — приходит каждый день. Каждый. Утром — к восьми. Уходит — в шесть. Медсёстры её знают уже. По имени. Она им печенье носит. Овсяное, сама печёт.

— Я знаю, пап.

— Знаешь. Но я — говорю. Потому что... Потому что я тридцать пять лет — не говорил. Такие вещи. Думал — и так понятно. А на койке лежишь — и думаешь: а вдруг не понятно. Вдруг она не знает — что без неё я бы тут не лежал. Не на койке. Вообще — не лежал бы. Нигде.

Помолчал. Посмотрел на Мишу.

— Ты — худой стал.

— Работаю много.

— Нашёл работу?

Пауза. Короткая. Можно соврать. Легко. «Да, нашёл, всё хорошо».

— Нет, пап. Не нашёл. И не ищу.

Отец смотрел. Ждал. Не торопил.

— Я снял помещение. Бывшая текстильная фабрика. Второй этаж. Ремонтирую. Хочу открыть пространство — для людей. Коворкинг. Место, где можно прийти, сесть, работать. Или не работать. Быть.

Говорил — и слышал себя. Впервые — говорил вслух, целиком. Не кусками, не обрывками, не «потом объясню». Целиком. Как есть.

— Стены покрасил. Окна помыл. Проводку заменил. Пол — покрыл. Стойку сделал — из поддонов. Столы — с Авито. Стулья.

Отец слушал. Лицо — не менялось. Ни одобрения, ни осуждения. Слушал.

— И я... Пап, я сделал плохо.

— Что — плохо?

— Деньги. Наши с Алиной. Общие. Мы три года копили — на квартиру. Восемьсот тысяч. Я взял четыреста. Молча. Не сказал ей. Тратил — и не говорил. Она нашла сама. Ушла.

Тишина. Монитор — нет, монитора уже нет. Обычная палата. Тишина — настоящая. Только — за стеной — каталка проехала. И где-то — телевизор, тихо.

Отец смотрел на него. Долго.

— Четыреста тысяч.

— Да.

— Молча.

— Да.

Отец опустил глаза. Посмотрел на свои руки. Большие. Тяжёлые. Руки инженера — чертить, считать, держать. Сейчас — лежали на одеяле.

— Мать знает?

— Не знаю. Не говорил.

— Она знает. Она всегда знает. По голосу слышит. По тому, как ешь. По тому, как в глаза не смотришь.

Пауза.

— Алина — хорошая девочка.

— Знаю, пап.

— Знаешь — сейчас. А когда деньги переводил — не знал.

Не упрёк. Констатация. Тихая, точная. Как чертёж — линия, ровная, без лишнего.

Миша молчал.

Отец — молчал.

Солнце за окном — сдвинулось. Ушло с кирпичей. Стена стала серой. Обычной.

— Деньги — вернёшь?

— Не знаю. Попробую.

— Алину — вернёшь?

— Не знаю. Наверное — нет.

— Почему — нет?

— Потому что она не захочет. Я бы — не захотел. На её месте.

Отец кивнул. Медленно. Как будто — проверял. И ответ — правильный. Не хороший — правильный.

— Помещение — хорошее?

Миша посмотрел на него. Отец — смотрел в ответ. И в глазах — что-то. Не одобрение. Не любопытство.

Узнавание. Как Алина — узнала в Мише своего отца. Так отец — узнавал в Мише себя. Только — другую версию. Ту, которая — решилась.

— Да. Потолки высокие. Окна большие. Пол под мусором — хороший оказался.

Отец чуть приподнял бровь.

— Под мусором?

— Мужик один сказал. Снизу. Мебельщик. «Вывези мусор — под ним пол хороший». Так и вышло.

Отец посмотрел в окно. На серую стену. Долго.

— Знаешь, почему я не дооформил патент?

— Ты говорил. Откладывал.

— Не всё сказал.

Помолчал. Руки — на одеяле. Пальцы — чуть двигались. Как будто — чертили. По привычке. Тридцать пять лет — пальцы помнят.

— Не потому что ленился. Не потому что страшно было — бумаги, комиссии, бюрократия. Это — ерунда. Это — преодолевается.

Пауза.

— Побоялся, что — получится.

Миша моргнул.

— Что — получится?

— Что примут. Что скажут — да, внедряем. Что придётся менять. Всё менять. Не работу — жизнь. Я бы стал другим человеком. С другим расписанием, с другими людьми, с другим утром. Мать — привыкла. Я — привык. Мы — привыкли. Вместе.

Посмотрел на Мишу.

— И я подумал — а вдруг она не узнает меня. Нового. Вдруг — новый я — ей не подойду. Вдруг — получится, и я потеряю то, что есть.

Тишина.

— И выбрал — не менять. Тридцать пять лет — не менять. Ходить. Чертить. Возвращаться. Ужин. Телевизор. Спать. Ходить. Чертить.

Пауза.

— И вот — койка. И думаю — а она бы узнала. Мать бы — узнала. Она — сильнее, чем я думал. Всегда была сильнее.

Глаза — мокрые. Не плакал — мокрые. Блестели.

— Я её недооценил. Это — хуже, чем обмануть. Решил за неё. Думал — она не справится. А она — справилась бы. Как сейчас — справляется. Каждый день. Печенье печёт, медсёстрам носит, мне — тапочки. Справляется.

Миша сидел. Слушал. И слышал — двойное. Голос отца — и свой. Алину — и мать. «Решил за неё». Как отец — решил за мать. Как Миша — решил за Алину. Разные решения — одна и та же ошибка. Не спросил. Не поверил. Не дал — выбрать.

— Пап.

— Подожди. Не перебивай. Мне — тяжело это. Я тридцать пять лет — молчал. Дай — договорю.

Миша замолчал.

— Ты — сделал по-другому. Решился. Криво. С чужими деньгами. С враньём. Паршиво — сделал. Но — сделал. А я — чисто не сделал. Никого не обидел. Никому не соврал. Никого не предал. И — ничего не сделал. Ничего.

Пауза.

— Не знаю, что хуже.

Посмотрел на Мишу. Прямо. Глаза — ясные. Мокрые, но ясные.

— С Алиной — ты неправ. Это — твоё. Носи. Не оправдывай. Не объясняй. Носи.

Кивнул — сам себе.

— Но помещение — не бросай.

— Пап...

— Не бросай. Раз начал — не бросай. Не потому что я прошу. Потому что если бросишь — получится, что всё это было зря. И деньги — зря. И Алина — зря. И ты — вернёшься в офис, и через двадцать лет — будешь лежать на такой же койке, и думать — а если бы.

Пауза.

— Не хочу — чтобы ты так.

Миша смотрел на отца. На лицо. На морщины — глубокие, как у Константина Борисовича. На глаза — отцовские, его, знакомые с рождения. На руки — инженерные, чертёжные, которые никогда не сделали того, для чего были созданы.

— Дойди, Мишка.

Тихо. Хрипло.

— Раз начал — дойди.

Дверь открылась. Мама — с подносом. Три стакана, чай, сахар в бумажных пакетиках.

— Ну вот. Горячий. Миш, тебе с сахаром?

— Без.

— Положу один. На всякий случай.

Положила. Размешала. Ложечка — тонкая, алюминиевая, больничная. Звякнула о стекло.

Пили чай. Втроём. Мама — на стуле. Миша — в кресле. Отец — на кровати.

Мама рассказывала. Про соседку — Тамара Петровна, с третьего этажа, кот убежал, три дня искали, нашли на чердаке. Про магазин — гречка подорожала, безобразие. Про погоду — обещают снег на неделе, рано в этом году.

Мама говорила — а Миша слушал. По-настоящему. Впервые — слушал. Не слова — а то, что за словами. Тамара Петровна, кот, гречка, снег — это всё неважно. Важно — голос. Ровный, спокойный, бесконечный. Голос, который говорит — «я здесь. Всё нормально. Я держу. Я всегда держу».

Мама допила чай. Собрала стаканы. Вымыла в раковине палатной. Вытерла.

— Миш, поешь у нас? Я борщ варила.

— Да, мам. Спасибо.

— Папе — отдыхать. Нам — ехать. Целую, Коль.

Наклонилась. Поцеловала отца в лоб. Привычно. Как делала — каждый день. Тридцать пять лет.

Отец поймал её руку. Задержал. Секунду.

— Галь.

— Что?

— Спасибо тебе. За печенье.

Мама посмотрела на него. Моргнула. Быстро.

— Какое печенье? Овсяное? Ну а что, медсёстры любят. Я завтра ещё испеку. С изюмом.

Убрала руку. Пошла к двери. Быстро. Маленькими шагами.

Миша видел — она утёрла глаза. Рукавом. Быстро. Думала — не заметил.

Заметил.