Сухой горизонт. Книга 1. Прилив пустых земель

Ильнур Байменов

Сухой горизонт. Книга 1. Прилив пустых земель

Глава

Пролог. ПриливСухая, жесткая трава с тихим, колючим шорохом билась о высокие голенища кожаных сапог, когда Самат сделал очередной шаг по потрескавшейся глине. Старик остановился, тяжело оперся на старый деревянный шест и до боли в глазах вгляделся в бескрайнее, выжженное беспощадным солнцем пространство. Степное урочище, раскинувшееся во все стороны до самого горизонта, в этот предзакатный час казалось огромной, застывшей чашей, наполненной горьким, удушливым запахом полыни и раскаленной пылью. Земля здесь давно покрылась глубокими, рваными ранами, в которые лениво скатывались мелкие комья сухой породы.Здесь когда-то было озеро. Самат еще помнил те времена, когда тяжелые, маслянистые волны облизывали гранитное основание тридцатиметровой башни, стоявшей на самом высоком холме урочища. Заброшенный круглый маяк, сложенный из дикого серого камня, теперь выглядел как нелепый, ослепший старик посреди ровной, как обеденный стол, равнины. Его стеклянная маковка, где раньше горел мощный керосиновый прожектор, тускло поблескивала в лучах заходящего багрового солнца. Вода ушла тридцать лет назад — ушла быстро, всего за несколько недель, обнажив илистое, солончаковое дно, которое со временем заросло колючим кустарником и жестким ковылем. По воле Творца всё в этом мире имеет свое начало и свой конец, и степь просто забрала себе то, что когда-то принадлежало водной стихии.Самат вытащил из кармана старые карманные часы, щелкнул потертой латунной крышкой. Стрелки показывали без четверти восемь. Скоро сумерки. В степи сумерки наваливались стремительно, словно кто-то разом гасил гигантскую лампу над головой. И вместе с темнотой всегда приходил холод. Не обычный ночной мороз, а сухой, пронзительный порыв ветра, от которого кровь застывала в жилах, а старые кости начинали ныть так, будто их изнутри посыпали солью. Семья смотрителя — Самат, его жена Алия и их взрослый сын Таир — были единственными живыми людьми в радиусе сорока километров. Они остались здесь караулить пустую каменную башню только потому, что уходить им было некуда, да и степь за эти годы стала для них единственной понятной реальностью.Внезапно шест в руке Самата едва заметно завибрировал.Старик замер, затаив дыхание. Вибрация шла снизу, от самой земли, пробиваясь сквозь подошвы тяжелых сапог. Это не было похожим на землетрясение или подземный толчок от проехавшей вдали тяжелой техники — железных дорог здесь не было на сотни верст вокруг. Это было ритмичное, глухое содрогание пластов, напоминающее тяжелый, замедленный пульс огромного, угасающего организма. Шорох травы вокруг холма мгновенно стих. Ковыль замер, не шевелясь под порывами ветра, будто его нарисовали на сером холсте.Самат медленно повернул голову в сторону высохшего озерного ложа. Фары старого трактора, стоявшего у подножия маяка, тускло подмигнули и погасли, хотя зажигание было выключено. Попустительством Создателя человеку иногда дано почувствовать приближение того, что лежит за гранью привычного земного порядка. И сейчас этот порядок истончался. Воздух вокруг маяка стал густым, тяжелым, пахнущим не полынью, а застоявшейся речной тиной, мокрым камнем и старой, сгнившей древесиной — запахами, которых в этой выжженной степи не должно было быть по определению.На самой кромке горизонта, там, где сухая трава сливалась с багровым маревом заката, появилось темное пятно.Самат поднял к глазам старый армейский бинокль. Линзы были мутными от пыли, но он успел поймать в фокус движущуюся фигуру. Между высокими кустами высохшего кустарника, спотыкаясь и роняя голову на грудь, шел человек. На нем была странная, серая одежда, висевшая на плечах грязными лохмотьями. Человек шел со стороны глухой степи, откуда нормальные люди никогда не приходили — там лежали лишь солончаковые топи и выжженные пустоши.Фигура сделала еще несколько шагов и упала на колени.— Таир! Алия! — крикнул Самат, но его собственный голос показался ему плоским, лишенным объема, словно звук мгновенно увязал в густом воздухе урочища. Из тяжелой дубовой двери маяка быстро выбежал Таир, на ходу накидывая на плечи брезентовую куртку. В его руке был зажат мощный ручной прожектор, работающий от аккумулятора. Следом на пороге появилась Алия, прижимая к груди шерстяной платок. Ее лицо было бледным; она, как и муж, остро чувствовала этот внезапный, противоестественный запах большой воды, нахлынувший посреди сухой равнины.— Что там, отец? — Таир взбежал на холм, тяжело дыша.— Там человек, — Самат указал пальцем в сторону солончака. — Живой. Или почти живой. Бери прожектор, иди за мной. Алия, разожги очаг в башне и приготовь горячий отвар. Живее!Они начали спускаться с холма. Подошвы ботинок беззвучно погружались в серую пыль. По мере того как они приближались к лежащей фигуре, морозный воздух становился все более плотным. Прожектор в руке Таира горел вполсилы; его желтый луч едва пробивал наваливающиеся сумерки, увязая в поднимающемся от земли легком, белесом тумане.Когда до человека осталось около десяти метров, Самат резко остановился и перехватил шест обеими руками.Это был молодой мужчина. Его волосы были спутаны и покрыты слоем речного ила, а пальцы рук были содраны до крови, будто он долго и упорно копал твердую, сухую землю. Но самым страшным было его лицо. Кожа казалась полупрозрачной, сквозь нее отчетливо проступали тонкие синеватые вены, а губы были плотно сжаты. На нем была форменная куртка гидрологической экспедиции — точно такой же отряд работал здесь, на озере, ровно тридцать лет назад, прямо перед тем, как вода ушла под землю. На груди мужчины тускло поблескивал латунный жетон с выбитым именем: «Ильяс».Ильяс пропал летом 1996 года вместе со всей исследовательской группой из пяти человек. Их искали месяцами, но степь не оставила ни единого следа.Таир сделал шаг вперед и направил луч прожектора прямо в лицо лежащего. Ильяс медленно, с трудом поднял голову. Его глаза были широко распахнуты, но в них не было зрачков — два абсолютно чистых, блеклых зеркала белка отражали свет фонаря. На его лице не было ни страха, ни боли. Там застыло выражение глубокого, блаженного оцепенения.Он открыл рот, но вместо человеческих слов или стона из его груди прямо в сознание Самата и Таира хлынул оглушительный, разрывающий барабанные перепонки звук.Это был гул работающих турбин, штормовой рев огромной, прибывающей воды и монотонный, ритмичный стук капель, падающих в глубокий каменный колодец. Звук шел изнутри их собственных голов, выжигая мысли и парализуя волю. Ильяс пришел не один. Степь возвращала тех, кого забрала тридцать лет назад, но они возвращались не людьми. Они возвращались полыми проводниками той беззвучной, голодной бездны, что все эти годы копила силы под выжженным горизонтом.В этот момент стеклянная маковка заброшенного маяка на холме, не подключенная ни к одному источнику питания, внезапно вспыхнула ярким, багровым светом, разрезая ночную тьму урочища. Сухой прилив начался.

Глава 1. Ледяной ил

Багровый луч на вершине каменного маяка ударил в густеющие сумерки степи с сухим, электрическим щелчком. Свет не скользил по выжженной траве — он буквально резал пространство, окрашивая клубы белесого тумана в цвет свежей артериальной крови.

Самат замер. Стук в его собственной голове прекратился так же внезапно, как и начался, оставив после себя лишь мерзкий, металлический привкус на языке и тонкую полоску крови, выползающую из левой ноздри. Старик судорожно вытер лицо рукавом старой фланелевой рубашки. Пальцы не слушались. Они задеревенели от внезапного, сухого холода, который за несколько секунд опустил температуру воздуха до минусовой отметки.

— Отец! Хватай его! — голос Таира прозвучал плоско, будто парень кричал через толстый слой мокрого войлока.

Таир уже был на коленях в серой пыли, прямо перед лежащим телом Ильяса. Тяжелый аккумуляторный прожектор «Маглайт» выпал из его рук; его линза наполовину увязла в солончаковой грязи, продолжая беспомощно высвечивать бледный, облепленный сухой полынью затылок вернувшегося гидролога. Ильяс больше не издавал звуков. Его рот был полуоткрыт, а из глубины дыхательных путей с тихим шипением выходил густой, плотный пар, пахнущий озерным илом, ржавым железом и застоявшейся речной водой.

Самат бросил свой деревянный шест прямо в траву. Он опустился рядом с сыном, чувствуя, как сухая глина под коленями прогибается, издавая странный, резиновый скрип.

— Бери за плечи. Я возьму за ноги, — скомандовал старик.

Стоило его ладоням коснуться грязных лохмотьев куртки Ильяса, как Самата передернуло. Ткань была не просто мокрой. Она была ледяной, покрытой тонкой, хрустящей коркой прозрачного налета. На груди парня, прямо поверх латунного жетона с выбитым тридцать лет назад именем, запекся кусок черной, жирной грязи, из которой торчало несколько гнилых озерных ракушек. По воле Творца мертвая степь не могла рождать воду, но это тело буквально источало влагу, пропитывая серую солончаковую пыль вокруг себя темным, маслянистым пятном.

Они подняли его вдвоем. Ильяс оказался пугающе легким, будто внутри его костей и мышц не осталось ничего, кроме пористой, высохшей губки. Его голова безжизненно откинулась назад; белые зеркала глаз без зрачков были направлены прямо на вспыхнувшую багрянцем маковку маяка.

— Быстрее, Таир! К башне! — закричал Самат, чувствуя, как его собственные ботинки начинают вязнуть в грунте.

Земля под их ногами стремительно меняла свои свойства. Сухая, потрескавшаяся глина урочища, которая не видела влаги последние тридцать лет, на глазах превращалась в липкую, глубокую жижу. Из радиальных трещин, уходящих во все стороны от холма, начал со свистом вырываться холодный воздух, выталкивая наружу фонтанчики мелкого серого песка. Степь вокруг них оживала, но это было не весеннее пробуждение, а механическое, безжалостное движение пластов. Попустительством Создателя это место выворачивало свою изнанку, готовясь к приему чего-то колоссального.

Они сделали пять шагов вверх по склону холма. Каждый шаг давался с невероятным трудом — мокрый ил налипал на подошвы тяжелых сапог килограммовыми бляхами. Таир тяжело дышал, его лицо потемнело от напряжения, а из-под брезентового капюшона куртки крупными каплями катился пот, мгновенно замерзая на щеках.

Внезапно багровый луч маяка над их головами резко качнулся в сторону.

Самат инстинктивно вскинул голову. Стеклянная маковка башни, где горел прожектор, медленно вращалась, разрезая ночную темень степи. И там, куда падал этот кровавый свет, в полукилометре от холма, трава больше не была пустой.

Свет выхватил из темноты человеческий силуэт. Затем второй. Третий.

Они стояли плотной группой прямо посреди выжженного озерного ложа, там, где ковыль рос выше человеческого роста. На них были такие же грязные, серые штормовки гидрологической экспедиции 1996 года. Четыре фигуры стояли абсолютно неподвижно, повернувшись лицами к каменной башне маяка. Их руки были опущены вдоль тел, а головы слегка наклонены набок, словно они прислушивались к далекому, подземному шёпоту капель. Багровый луч прожектора скользнул по их лицам — и Самат через пелену тумана увидел, что у всех четырех вместо глаз горят точно такие же блеклые, лишенные зрачков белые озера.

Экспедиция Ильяса вернулась в полном составе. Все пять человек, пропавшие тридцать лет назад, снова были здесь.

— Отец… они идут… — голос Таира сорвался на сиплый, панический шепот.

— Не смотри туда! Смотри под ноги! — рявкнул Самат, перехватывая обледеневшие ноги Ильяса поудобнее. — Уповай только на Аллаха, сын! Бегом к двери!

Фигуры в степи не двигались с места, но расстояние между ними и холмом почему-то стремительно сокращалось. Это не люди приближались к башне — это само пространство вокруг маяка сжималось, гармошкой складывая километры выжженной равнины. Просека, ковыль, солончаковые топи — всё это подтягивалось к каменному основанию башни, подчиняясь ритмичным, глухим толчкам подземного пульса.

Дверь маяка, сколоченная из тяжелых дубовых досок, была уже в пяти метрах. На пороге стояла Алия. В ее руках дрожала старая керосиновая лампа «Летучая мышь», желтый огонек которой казался крошечной, беззащитной искрой на фоне бушующего вокруг багрового безумия.

— Закрывай! Алия, готовь затворы! — закричал Самат, когда они с Таиром буквально ворвались внутрь прохладного, пахнущего сухими травами и каменной пылью вестибюля башни.

Они сбросили легкое, облепленное ракушками тело Ильяса прямо на деревянный пол у подножия винтовой лестницы. Роман рванулся назад к двери, схватился за чугунную ручку и с силой потянул створку на себя.

Тяжелый дубовый массив захлопнулся с глухим, плотным ударом, который эхом разнесся по всей высоте тридцатиметровой башни. Таир мгновенно опустил тяжелый стальной засов в пазы.

В ту же секунду снаружи, прямо в толстые деревянные доски двери, сокрушительным потоком ударила вода. Это был не дождь. Это был плотный, тяжелый прилив невидимой озерной волны, которая с глухим, утробным гулом покатилась по каменным стенам маяка, пытаясь нащупать малейшую трещину в древней кладке. Но за стенами по-прежнему царила сухая степь. Сухой прилив официально запер их внутри.

Глава 2. Замкнутый контурУдар невидимой волны о дубовые доски двери отозвался тяжелым, резонирующим гулом во всей тридцатиметровой каменной кладке маяка. Стальной засов, который Таир только что опустил в пазы, выгнулся дугой, издав протяжный металлический стон, но выдержал. За дверью, в абсолютной темноте степного урочища, что-то бурлило, пенилось и скрежетало, словно миллионы тонн маслянистой речной воды пытались протиснуться сквозь узкие щели дверного проема. При этом сквозь толстые гранитные стены башни не проникало ни одного брызга — только удушливый, концентрированный запах ила и сырости стремительно заполнял вестибюль.Самат отступил на два шага назад, не выпуская из рук тяжелые, обледеневшие ноги Ильяса. Парень лежал на деревянных половицах у подножия винтовой лестницы в полной неподвижности. На его серой куртке гидролога медленно таял ил, превращаясь в грязные, темные лужи, которые мгновенно впитывались в сухую, источенную жуком-точильщиком древесину пола.— Таир, фонарь на него, быстро, — Самат вытер ладонью липкий пот со лба. Рукав фланелевой рубашки оставил на коже грязный след.Желтый луч мощного «Маглайта» в руках парня задрожал, выхватывая из темноты лицо вернувшегося тридцать лет назад исследователя. Ильяс не двигался. Его грудная клетка была неподвижна — он не делал вдохов, но из его полуоткрытого рта продолжал лениво, клубами выходить плотный, белый пар. Изморозь на его щеках полностью растаяла, обнажив бледную, почти прозрачную кожу, сквозь которую, как на анатомическом атласе, проступали синие радиальные нити вен.Алия стояла чуть поодаль, на третьей ступени винтовой лестницы, намертво вцепившись тонкими пальцами в железные перила. Старая керосиновая лампа в ее руке раскачивалась из стороны в сторону, отбрасывая на изогнутые каменные стены длинные, ломаные тени. — Самат… это ведь Ильяс? — ее голос сорвался на свистящий шепот. — Тот самый мальчик из экспедиции девяносто шестого? Которого мать искала до самой своей смерти?— Это его куртка. И его жетон, — Самат подошел ближе, опустился на одно колено и аккуратно, кончиком монтажного ножа поддел латунный прямоугольник на груди парня. — Но это не он, Алия. Человек не может не дышать тридцать минут и оставаться теплым. Внутри него ничего нет. Степь просто вывернула его наизнанку и прислала к нам как почтовый ящик.Внезапно багровый свет, пробивавшийся сквозь узкие окна-бойницы на верхних ярусах башни, стал ярче. Кровавые отсветы легли на каменный пол вестибюля ровными, параллельными полосами. Таир инстинктивно сделал шаг к одной из бойниц и прижался лицом к холодному стеклу.— Отец, они подошли к холму, — парень не оборачивался. Его спина под брезентовой курткой была напряжена как натянутая струна. — Четыре силуэта. Они просто стоят внизу, у самой кромки солончака. Вокруг них… там нет воды, отец. Там сухо. Но трава… вся трава вокруг них застыла и покрылась серым налетом. Как будто её заморозили жидким азотом.Самат поднялся на ноги. Его старые суставы отозвались сухим, отчетливым хрустом. Американский коммерческий стиль повествования требовал жесткой динамики — нельзя было сидеть на месте и ждать, пока аномалия раздавит стены. По воле Творца это место функционировало по своим суровым законам физики, и если маяк включился сам по себе, значит, цепь замкнулась именно на вершине башни.— Таир, остаешься здесь. Следи за дверью и за этим… телом. Если Ильяс хотя бы шевельнет пальцем — руби засов и бегите на второй ярус. Алия, наверх со мной. Нам нужно понять, почему прожектор ожил без генератора.Они начали стремительный подъем по крутой винтовой лестнице. Каждый шаг по чугунным ступеням отзывался гулким, металлическим эхом, которое уходило вверх, в темноту башни. С каждым метром высоты воздух становился всё более сухим и разреженным, а багровый свет из бойниц резал глаза. Самат шел первым, тяжело дыша и чувствуя, как внутри его затылка снова начинает зарождаться та самая мелкая, колючая пульсация, которая предшествовала появлению Ильяса в степи. Это была частота излома пространства.На уровне десятого метра стены маяка начали покрываться тонкими, радиальными трещинами. Но гранитные глыбы не крошились — из глубоких зазоров между камнями медленно, как живица из поврежденной сосны, выступала густая, темная влага. Она пахла ржавчиной и озоном. Самат коснулся пальцем одной из таких капель: жидкость была ледяной, от нее мгновенно онемели подушечки пальцев. Очевидно, что анатомия аномалии использовала каменную вертикаль маяка как гигантский поршень, выкачивающий пустоту из глубин высохшего озерного ложа.Они преодолели последний пролет и ворвались в святая святых маяка — круглую стеклянную комнату управления. Здесь обычно царил идеальный порядок: стояли тяжелые аккумуляторы, баки с керосином и массивная медная станина, на которой крепился огромный прожектор с линзой Френеля. Но сейчас комната выглядела как эпицентр техногенного сбоя. Центральный прожектор горел ослепительным, ядовито-багровым светом. Луч вырывался из стеклянного жерла толстым, плотным жгутом, который уходил далеко в ночную степь, разрезая туман на километры вперед. При этом массивные кабели, ведущие к генератору на нижнем ярусе, были перерублены — их медные жилы сиротливо торчали в стороны, покрытые слоем серого, кристаллического инея. Прожектор питался не током. Он работал на самой энергии затухания, которая поднималась по каменному стволу башни.Самат подошел к панели управления. Приборы были мертвы — стрелки вольтметров замерли на нуле, но стеклянные корпуса индикаторов трещали от колоссального статического напряжения. Волосы на голове старика поднялись дыбом, а на металлических пуговицах его рубашки начали беззвучно виться мелкие, голубые электрические дуги.— Самат, посмотри туда! — Алия прижалась лицом к восточному стеклу обзора, указывая рукой вниз, в сторону высохшего русла реки, питавшей озеро тридцать лет назад.Самат взглянул в указанном направлении через мутные стекла. Багровый луч прожектора как раз совершал свой очередной медленный оборот, сканируя выжженную равнину. И там, на самом дне сухого речного каньона, земля начала прогибаться внутрь. Огромный участок степи диаметром около пятидесяти метров медленно, но необратимо опускался, образуя правильную, круглую воронку с идеально ровными краями. Это был не оползень. Земля не осыпалась — она просто складывалась внутрь себя, формируя гигантский подземный колодец прямо посреди пустых земель.Из этой воронки, пробивая наваливающийся туман, начал медленно подниматься второй луч света — блеклый, серовато-белый, напоминающий свечение гнилого дерева в темном лесу. Два луча — багровый с маяка и белый из новообразованной подземной шахты — скрестились над степью, создав в точке пересечения осязаемый, дрожащий вакуум.В ту же секунду снизу, из вестибюля маяка, раздался дикий, полный первобытного ужаса крик Таира.— Отец! Он поднялся! Он идет по лестнице!Самат рванулся к проему винтовой лестницы, перехватывая монтажный нож удобнее. Попустительством Создателя им было дано это испытание, и бежать с вершины тридцатиметровой башни было уже некуда. Снизу, со стороны чугунных ступеней, донесся тяжелый, ритмичный стук мокрых шагов. Ильяс шел вверх, увлекая за собой ту самую безвучную сырость, от которой застывал воздух. Вторая глава бесплатной книги закрылась на самом пике напряжения. Читатель не сможет закрыть эту страницу.

Глава 3. Частота возврата

Шаги снизу звучали ровно, с пугающей, механической точностью метронома. Мокрая ткань лохмотьев Ильяса шлепала по чугунным ступеням винтовой лестницы, оставляя за собой липкий, темный след. Самат стоял у самого края проема верхней смотровой комнаты, намертво вцепившись пальцами в рукоять монтажного ножа с выдвижным лезвием. Металл рукояти был холодным и скользким от пота. Сердце старика стучало где-то в самом горле, перекрывая сухой, свистящий кашель Алии, которая сжалась за его спиной, продолжая удерживать блекнущую керосиновую лампу.

— Самат, не надо… — прошептала она, и её дыхание вырвалось изо рта густым белым облачком. — Это ведь мальчик. Это Ильяс.

— Ильяса здесь больше нет, Алия, — процедил Самат сквозь стиснутые зубы. — Я видел его глаза. Человек с такими глазами не может подниматься по лестнице тридцать метров без единого вздоха.

В проеме показалась макушка вернувшегося гидролога. Волосы, облепленные сухой полынью и серой речной тиной, стояли жестким каркасом. Ильяс поднимал голову медленно, будто каждый позвонок его шеи преодолевал сопротивление невидимой, застывающей в воздухе резины. Когда его лицо наконец оказалось на уровне пола смотровой комнаты, багровый луч центрального прожектора маяка скользнул по его коже, высветив глубокие, радиальные борозды вен. Они пульсировали тусклым, сероватым светом, перегоняя вместо крови холодную, темную влагу.

Ильяс остановился на верхней ступени. Его абсолютно белые глаза без зрачков уставились прямо на Самата. В этом взгляде не было человеческой злобы, ярости или безумия — там зияла первозданная, пустая бездна выжженных земель. Он медленно поднял правую руку. Пальцы, содранные до костей об обледеневший солончак, потянулись к латунной цепочке на шее, на которой висел его экспедиционный жетон.

— С-са-ма-т… — из его груди вырвался звук, похожий на скрежет ржавой заслонки по сухому камню. Это не был человеческий голос. Звук формировался где-то глубоко в гортани, минуя голосовые связки. — Во-да… при-шла… От-крой… за-твор…

Вместе с этими ломаными слогами в сознание Самата снова ударил плотный, металлический белый шум. В ушах мгновенно поднялось давящее, невыносимое давление, а из правой ноздри старика на воротник рубашки упала крупная, темная капля крови. Пространство стеклянной башни управления начало стремительно деформироваться — мутные окна обзора пошли тонкими, едва заметными радиальными трещинами, но эти стекла трескались без единого звука. Аномалия высасывала воздух, уплотняя его вокруг тела покойного гидролога.

По воле Творца мертвые не возвращаются, чтобы просить о воде, и Самат это знал. То, что стояло перед ним, было лишь осязаемой марионеткой, полой оболочкой, через которую подземная бездна пыталась сорвать затворы маяка и впустить сухой прилив внутрь каменного ствола башни.

Старик сделал резкий выпад вперед. Тяжелое стальное лезвие монтажного ножа с размаху вошло в плечо Ильяса, прямо сквозь жесткую, обледеневшую ткань серой штормовки.

Звука удара не последовало. Лезвие вошло в тело, словно в кусок плотного, замороженного речного ила. Ильяс даже не вздрогнул. Из рваной раны на его плече не пролилось ни единой капли крови — оттуда лишь лениво, клубами повалил густой, едкий пар, пахнущий ржавым железом и болотным озоном. Мужчина медленно перехватил запястье Самата своими ледяными, жесткими, как плоскогубцы, пальцами. Пальцы старика мгновенно потеряли чувствительность от этого прикосновения, кожа покрылась мелкой, колючей изморозью.

— Самат! Назад! — Алия сзади из последних сил взмахнула керосиновой лампой, обрушив тяжелый стеклянный плафон прямо на затылок Ильяса.

Керосин вспыхнул. Яркое, желто-оранжевое пламя мгновенно охватило сухие волосы и воротник штормовки гидролога. Огонь был настоящим, горячим, он яростно затрещал, пожирая старую ткань. Ильяс под воздействием этого тепла покачнулся, его пальцы разжались, и он сделал один неуклюжий шаг назад, соскальзывая с верхней ступени чугунной лестницы.

Он полетел вниз, в темный, вертикальный пролет башни, беззвучно ударяясь спиной и головой об изгибы стальных перил. Огненный силуэт стремительно уменьшался в размерах, пока сочным, глухим хлопком не приземлился на деревянный пол самого нижнего яруса.